Стеклянное дитя

Существует три вида панических атак. Первая — спонтанная. Она появлялась у Алёхиной пару раз в школе, без каких либо заведомых причин. Её бросало и в жар, и в холод, хотелось ползти на стены, руки тряслись, а тело отказывалось нормально функционировать. Когда она из-за страха неизвестного упала в обморок в школьном туалете, напугав до смерти подружек, пришло понимание, что это как минимум странно. На следующий день она сидела в кабинете у психотерапевта, стуча пальцами по подлокотнику, дожидаясь ответа. Ей тогда выписали кучу психотропов, от которых она по сей день не может отказаться. Вторая — ситуационная. После того, как она подверглась сексуальному домогательству со стороны человека, в которого в первый раз влюбилась, она боялась спать без света. На горле словно была невидимая петля, что душила, не давая нормально дышать. Пару таблеточек антидепрессантов и страх проходил. И третья — условно-ситуационная. Зачастую она проявлялась из-за воздействия химии, например, кислот. Когда ксанакс, азафен и ещё кучка подобных препаратов совсем не помогали, она прибегала к более серьёзным мерам. Марочки рисовали ей красивые картинки на несколько минут. Затем она блевала желчью вперемешку с кровью, но не прекращала употреблять. Она любила себя мучать, если честно. Селфхарм — один из последствий этих самых атак. Она резала себе всё, что можно. Руки, шею, ноги, бёдра и даже живот. Алёхина наносила себе порезы преднамеренно, чтобы попытаться достучаться до матери хоть как-нибудь. Почему ты не замечаешь меня? Почему не любишь так, как остальных детей? Кто-то искал спасение в наркотиках, кто-то в алкоголе, Вика же пыталась найти его в людях. В парнях, что не могут нормально существовать без дорожки и долларовой купюры, завернутой в трубочку. В девушках, что жизни не видели без бошек и травы. Им нужна была доза, Вике — забота, и это был так называемый бартер, с которым было хорошо всем. Раз не получилось добиться внимания от матери, получится от других людей. Алёхина не помнит точную дату того, когда она начала заниматься подобной хуйнёй, но помнит, что подсадил её на это бывший упырь, которого она так любила, а он как скотина скрылся, навалив кучу долгов на девушку. Но она ясно помнит то, что с того самого дня она перестала доверять абсолютно всем, лишь пользуясь их положением. Ей было глубоко насрать на то, что люди умирают от её рук, а точнее от того, что они покупают. Вика сидела в библиотеке, запустив пальцы в волосы. Локти упирались в холодную столешницу, а перед глазами расплывались строчки учебника, который она даже не пыталась читать. Библиотека была почти пустой — пара заучек в дальнем углу, скрип стула, шелест страниц. Слишком тихо. Тишина давила сильнее криков, сильнее музыки, сильнее чужих рук. В таком вакууме мысли начинали гнить. Сердце сбивалось с ритма. Сначала медленно. Потом быстрее. Быстрее, чем Вика успевала дышать. Ладони вспотели, пальцы онемели, будто кто-то перекрыл к ним доступ крови. Воздух застрял где-то в горле, царапая изнутри. Она знала это ощущение слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-то другим. — Блять… — выдохнула она почти беззвучно, сжимая кулак до боли в костяшках. Вика полезла в карман куртки, нащупывая блистер. Пусто. Она резко перевела дыхание, потом ещё раз. Ничего. Таблетки остались дома, на тумбочке рядом с грязной кружкой и недокуренной сигаретой. Заебись. Потолок поплыл. Свет ламп стал резким, неестественно ярким, будто кто-то выкрутил его на максимум. Шум в ушах нарастал, превращаясь в гул, похожий на приближающийся поезд. Она встала слишком резко, зацепив стул. Тот громко скрипнул, и кто-то недовольно шикнул. Но Вике было плевать. Коридор встретил её холодом. Она шла, почти бежала, считая шаги, потому что так было проще не думать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Дверь в туалет хлопнула слишком громко. Вика вцепилась в край раковины, наклоняясь, глядя на своё отражение. Бледная. Глаза тёмные, расширенные. Губы сухие, искусанные до крови. — Спокойно, — прошептала она сама себе, но голос дрожал, предательски срываясь. Ни хуя не спокойно. Она закатала рукав свитера, будто на автомате. Кожа на предплечье была исполосована старыми, зажившими линиями — неровными, белёсыми, как карта её собственных ошибок. Новых не хотелось, правда. Но мысль о них приносила странное облегчение.

***

— Ну иди сюда, куколка. Страх стоял горечью в горле. Юля будто приросла к стене. Ноги у неё подкосились, зрачки сузились, а время вокруг замерло. Она пыталась не смотреть в глаза больному на голову придурку, который стоял в метре от неё и противно скалился. Хотелось слиться с обоями, врасти в чёртов кирпич, сделать всё возможное, но главное — избежать зрительного и уж тем более, телесного контакта с этим существом. Она была похожа на перепуганного до смерти котёнка, которого загнали в угол собаки. Она умоляла. Просила уйти, но он не слышал. Не хотел слышать. Разумеется, пьяный. Чигринец отталкивала его, изворачивалась. Голос охрип от криков о помощи, да и от понимания того, что Светка или бабушка в ближайшее время не появятся в квартире, не становилось лучше. Страх парализовал всё тело, в конечностях стало покалывать, а черепушку как будто раскроили, из-за чего Юля схватилась за голову и осела. Она боялась. Не за себя — за него. Понимала, что если он не оставит её сейчас, дальше будет намного хуже. Он задавал какие-то пошлые вопросы, дышал перегаром и если честно, это жутко раздражало. На лбу выступила испарина. Она впилась длинными ногтями в свою ладонь, и закусив нижнюю губу, зашипела от боли. Но разум не хотел её слушать. Это произошло быстро. Её словно хорошенько ударили по затылку несколько раз, потому что больше объяснений того, что она сделала, не было. Она слышала как хрустели позвонки её отчима, как ломались рёбра, и как скулил сам он, умоляя её прекратить. Боль, конечно, не прекратилась, но девушка остановилась. Стеклянными глазами осмотрев мужчину с ног до головы, и шепнув на ухо тихое «пошёл нахуй, ублюдок», девушка выбежала из дома. Опустошённость — гнилое чувство, думала она. В данный момент ей просто хотелось исчезнуть, раствориться. Да боже мой, сделать всё что угодно, чтобы забыть этот нелепый случай с грёбанным педофилом и перестать винить себя за произошедшее. Ведь она ни в чём не виновата, блять! Самое сложное из всего остального — это понять и простить себя, несмотря на все ужасные поступки. Шмыгнув носом и глубже укутавшись в старенькую джинсовку, она подняла глаза к небу и глубоко вздохнула. Хотелось сдохнуть. Сдохнуть — и чтобы тишина. Чтобы ни мыслей, ни воспоминаний, ни этого липкого чувства под кожей, которое не смывается ни водой, ни алкоголем, ни дымом, ни чем либо ещё. Юля шла куда-то, не разбирая дороги, ботинки скользили по асфальту, а фонари тянулись размазанными пятнами, будто мир решил притвориться сном. Руки тряслись. Не от холода — от адреналина, который всё ещё бурлил в крови, от злости, от отвращения к самой себе. Она снова и снова прокручивала в голове этот момент из своих воспоминаний. Этот звук. Он въелся в мозг, как ржавчина. Ты чудовище. Нет. Ты жертва. Нет. Ты хуже. Мысли дрались между собой, не оставляя победителей. Юля остановилась, прислонившись к холодному металлу автобусной остановки, и закурила. Едкий дым окутал лёгкие, заставляя прокашляться. В горле встал ком, глаза защипало. Она ненавидела плакать. Плакать — значит быть слабой, а слабых жрут первыми. Юля Чигринец умела ломать других, а вот с тем, чтобы не сломаться самой, у неё всегда были проблемы.

***

Вечер опустился тяжёлым одеялом. Снежинки, редкие и мокрые, плавно падали на асфальт, тая на ботинках и куртках, оставляя холодное пятно. Город казался одновременно пустым и переполненным — кто-то орал вдалеке, музыка пробивалась сквозь закрытые окна, а свет фонарей вырывал тени из трещин на стенах. Вика стояла у входа в старый подъезд, куртка плотно застёгнута, а волосы под капюшоном немного растрёпаны. В кармане куртки Алёхина крутила свёрток, попутно лопая во рту жвачку. Кошутина опять хотела развлечься. И Вика как верный «друг», была не против очередного заработка. Она поднялась на третий этаж, и тут же позвонила в дверь, откуда доносилась громкая музыка. Открыли дверь не сразу, только лишь в тот момент, когда Алёхина успела несколько раз постучать сильнее и уже развернувшись, уйти. — Здарова. — Парень качался, расплываясь в пьяной полуулыбке, смотря будто бы сквозь девушку. — Кошутина здесь? — Резко, коротко, без лишних разглагольствований. — Мгхм, — затупил он, открывая дверь шире, — наверное, я хуй знает кто это, если хочешь сама зайди посмотри. И Вика зашла. В нос сразу уже ударила какофония из разных запахов, отчего она поморщилась, но всё же прошла в глубь квартиры. Комната была словно живым организмом: музыка гремела, люди двигались, смеялись и падали друг на друга, дым клубился в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвого алкоголя и дешёвой химии. Стены казались пропитанными этим всем — смехом, криком, мелодией и обрывками чужих разговоров, которые цеплялись за кожу, словно клещи. Вика прошла дальше, уверенно лавируя между рассыпавшимися телами и растянутыми на диванах фигурами, не замечая их, словно проходила сквозь туман. Она вытащила из кармана свёрток, сжимая его пальцами, и её взгляд сразу остановился на Кошутиной — та стояла в углу, слегка пошатываясь и вешаясь на очередного парня. В неоне переливались блёстки на её щеках и теле, а глаза мутно пытались зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы не поплыть из реальности. Неподалёку от неё на диванчике вальяжно распласталась Юля, общаясь с какой-то девчонкой. Алёхина быстро обогнула комнату, подходя к Вике. — Мой спасите-е-ель, — Протянула Кошутина, радостно обнимая девушку. И всё снова по тому же принципу. Свёрток в карман, хлопок по спине и отстранение. Вика мельком заметила, что Чигринец не сводит с неё глаз. Взгляд холодный, пронзительный, слишком ясный для всего этого хаоса. Пиздецки красивый, если быть честной. Юля слегка наклонила голову набок, наблюдая за Викой из-под ресниц, но это было больше исследование, чем попытка произвести впечатление. Она не улыбалась, не делала шагов навстречу, не пыталась разговаривать. Просто сидела там, тихо, почти невидимо среди музыки и смеха, и в этом спокойном внимании была странная сила — притягательная, холодная и остро чувствительная. Вика, несмотря на привычку держать дистанцию, ловила себя на том, что её взгляд возвращается к Юле снова и снова. И не просто возвращается — возникает желание рассмотреть детали, которые обычно она бы пропустила: как Юля слегка дергает плечо, когда кто-то случайно задевает её, как она поправляет волосы, когда смеётся над шуткой той девчонки рядом, как глаза чуть меняются в свете неона. Вика глубоко вдохнула, стараясь прогнать этот странный интерес, привычный к опасности. Юля не делала ничего особо привлекательного, но всё равно как магнит тянула взгляд, вызывая ту самую неуклюжую симпатию, которую Вика давно старалась игнорировать. Перестань, блять, пялиться. Это нездорово. Алёхина отвернулась обратно к Вике, которая цеплялась за её рукав куртки, снимая её. Девушка удивлённо вскинула брови, не понимая что та собирается делать. — Предлагаю тебе расслабиться, малышка! — Перекрикивая музыку, улыбается Кошутина. — Ну же, тут столько бухла, отдохни! Вика дернулась, будто от шока, но не отступила. Она не привыкла к такой навязчивой заботе, да ещё в этом хаосе. Куртка полетела на спинку дивана, где сидела Чигринец. Она плюхнулась рядом с курткой, оставляя дистанцию между собой и Юлей. — Кошутина опять развлекается. — Покачала головой Вика, хватая пустой стаканчик и виски с журнального столика напротив. — Ну кто-то же должен скрасить твой унылый вечер. — Отвечает ей Юля, пододвигаясь ближе. Вика смахнула волосы со лба, делая глоток виски, и почувствовала, как тепло разливается по телу. — Что верно, то верно. Она умеет удивлять. — Ты бледная. — Констатирует она, вглядываясь в Викино лицо. — Да…бледная. — Вика соглашается, кивая. Она не знает, что ещё сказать, потому что это выглядело как минимум странно. Они виделись с Чигринец один раз примерно неделю назад, и она думала, что девушка не запомнила её. По крайней мере, кем она является. — Если ты за дозой, то ничем не могу помочь, последнее отдала Вике. — Дёргает плечами, вновь делая несколько смачных глотков. — Я просто говорю тебе, что ты хреново выглядишь, — Нахмурилась девушка, — я вроде ничего не говорила больше. Вика опустила взгляд на стакан, словно ища в нём оправдание для собственной тупости. Она не привыкла, чтобы кто-то так просто констатировал очевидное — обычно люди либо отворачивались, либо делали вид, что всё в порядке. — Хреново… — тихо повторила она, — спасибо, что заметила. Юля не улыбнулась. Она просто села чуть ближе, опершись локтем о спинку дивана, и снова посмотрела прямо на Вику. В её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было что-то другое: ясное, резкое, почти болезненно точное ощущение, будто она видит всё, что скрыто под поверхностью, и одновременно не хочет вмешиваться. Вика подняла взгляд и встретилась с её пиздецки красивыми глазами.