Steps towards

Они поднялись по лестнице вверх, на третий этаж старого, видавшего виды общежития. К счастью для Ацуши, Кьека сегодня ночевала у Наоми, а остальные жильцы уже либо крепко спали, либо были поглощены своими делами. Их путь до комнаты остался незамеченным, что позволило избежать нежелательных встреч. Это было небольшим облегчением для Ацуши, учитывая настроение его спутника. Мягкий свет тусклых ламп отбрасывал длинные тени на стены, создавая иллюзию тепла, которая не могла полностью сгладить напряжение, висевшее в воздухе. Шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре, и даже в этой тишине Ацуши чувствовал на себе взгляд Акутагавы. Тот, кажется, не сводил с него глаз даже на мгновение, словно ожидал чего-то — не то ответа, не то очередного удара. — Вы уверены, что хотите поговорить об этом сегодня? — осторожно начал Ацуши, останавливаясь перед дверью своей комнаты. Его голос звучал тихо, почти приглушённо, чтобы не потревожить ночь. — День был тяжёлым. Вы, наверное, устали. Я могу постелить Вам в гостиной, и мы всё обсудим утром. — Нет. Поговорим сейчас, — коротко отрезал Акутагава. Его голос был твёрдым, а взгляд острым, но не таким яростным, как обычно. Ацуши молча кивнул и открыл дверь, впуская его внутрь. Комната встретила их простотой и уютом: аккуратно заправленная кровать, скромный рабочий стол с разбросанными бумагами и светлый ковёр, который немного смягчал холодный пол. Ацуши обвёл комнату взглядом, заметно нервничая. Он кивнул на стул у стола, предлагая Акутагаве сесть, но тот отрицательно мотнул головой и остался стоять у стены, скрестив руки на груди. В его фигуре по-прежнему читалось напряжение, но оно уже не казалось таким взрывоопасным. Ацуши вздохнул и, запирая дверь, коротко предупредил: — Пожалуйста, постарайтесь не шуметь. Если остальные услышат, что Вы здесь, это привлечёт лишнее внимание. Тогда мы точно не сможем поговорить спокойно. Акутагава никак не ответил. Он лишь мрачно посмотрел на Ацуши, но не стал перечить. Этот молчаливый знак согласия позволил Ацуши хоть немного расслабиться. — Я заварю чай, — тихо добавил он, указывая на небольшую кухонную стойку в углу комнаты. С этими словами он направился к чайнику, ощущая напряжение в воздухе даже спиной. Когда вода начала закипать, Ацуши украдкой бросил взгляд на Акутагаву. Тот всё так же стоял у стены, будто вписанный в её тени, но его взгляд был отстранённым, почти пустым. Ацуши понял, что Акутагава сейчас не здесь, не в этой комнате. Его мысли были где-то глубоко внутри него самого, и этот внутренний шторм отражался в его напряжённой позе. Ацуши вздохнул, стараясь не потревожить этот хрупкий момент тишины, и повернулся обратно к чайнику. Разговор обещал быть долгим. Когда чай был готов, Ацуши поставил две чашки на стол и жестом пригласил Акутагаву присесть на мягкий уголок. Брюнет замешкался, бросил хмурый взгляд на чашки, но всё же подчинился. Его напряжение, словно тугая пружина, никуда не делось: он сел, скрестив руки, и посмотрел на Ацуши так, будто ждал подвоха. Ацуши же, напротив, пытался сохранить спокойствие, хотя его нервозность выдавала едва заметная дрожь хвоста, который бился по полу с возрастающей частотой. Его ушки были плотно прижаты к голове, словно от каждого взгляда Акутагавы становилось всё труднее выдерживать давление. — Давайте просто посмотрим это вместе, — предложил он, стараясь удерживать голос ровным, доставая телефон. Его пальцы слегка дрожали, пока он находил нужное видео. Он включил его, сразу промотав к середине. — Вот. Видео началось со сцены, в которой Чуя и Ацуши сидели на полу, изнеможённо смеясь. Они едва держались друг за друга, не давая окончательно свалиться на пол. Это выглядело настолько абсурдно, что казалось, будто смех был единственным, что их удерживало на плаву. Камера повернулась, и на экране появились два кота: чёрный с белой грудкой на руках у Ацуши и белоснежный малыш в объятиях Чуи. Оба кота в шоке таращились на экран, их огромные округлившиеся глаза выражали смесь удивления и лёгкой паники. Они беспокойно мявчали, явно мечтая только об одном — удрать подальше от поддатых эсперов. — Это наш новый Чёрно-белый дуэт! — провозгласил Чуя, голос которого звучал на грани слишком громкого энтузиазма. — Мы с ними просто идеально подходим друг другу, — засмеялся Ацуши, обращаясь к камере. Чуя усмехнулся, поудобнее устроившись на плече Ацуши, и слегка заплетающимся языком добавил: — Этого чёрного злюку будем звать Аку, а белого пушистика — Ацу. В следующем видео мы выдадим им официальные удостоверения Няшного отдела Портовой Мафии! Ацуши почти не следил за видео — его внимание было сосредоточено на Акутагаве. Тот сначала выглядел отстранённо, почти равнодушно, но когда на экране прозвучали их “имена”, глаза брюнета резко сузились. Брови сошлись на переносице, губы скривились, будто он хотел что-то сказать, но передумал. — Это… — начал он, но замолчал. — Это просто шутка, — тихо, мягко пояснил Ацуши. Его хвост уже обвивался вокруг ноги, выдавая его нервозность. Он пытался быть спокойным, но отрывистый взгляд Акутагавы заставлял его чуть сжиматься в плечах. На лице Акутагавы отразилась какая-то странная смесь облегчения, растерянности и всё ещё неутихшего гнева. — Зачем… — он нахмурился, едва не прошептав это слово. Досмотрев видео до конца, он резко убрал телефон, швырнув его на стол так, что чашка с чаем дрогнула. Ацуши инстинктивно втянул голову в плечи, а хвост хлестнул по полу. Акутагава откинулся назад, его руки дрожали, сжавшись в кулаки, а голос, когда он наконец заговорил, был срывающимся: — Это было ни черта не смешно. Ацуши поднял голову, встревоженно глядя на Акутагаву. Глаза брюнета потемнели от гнева, но этот гнев казался направленным внутрь. Как будто злость, кипевшая в нём, была вызвана чем-то глубже, чем просто роликом на экране. — Мне очень жаль, — мягко сказал Ацуши, стараясь сгладить напряжение. Его голос звучал осторожно, почти умоляюще. — Мы с Чуей просто веселились. У него тоже был трудный день. Я не собирался… Он осёкся, осознавая, что чуть не сказал лишнего. Не собирался расстроить Вас. Не собирался показать, что мне комфортнее быть рядом с Чуей, чем с Вами. Эти слова застряли где-то между мыслями и реальностью, и Ацуши быстро вздохнул, чтобы собраться. С трудом сглотнув, он добавил: — Простите за недоразумение. Мне жаль, что я сейчас не могу найти подходящих слов. Акутагава молчал, его взгляд словно прожигал Ацуши насквозь. Блондин чувствовал, как нервы натянуты до предела. Его звериные ушки невольно прижались к затылку, а хвост нервно дёрнулся, задевая ножку стула. Он быстро спрятал его, обвив вокруг ноги, как будто это могло скрыть его состояние. — Подходящих слов, говоришь? — Акутагава наконец заговорил, его голос был низким и едва сдержанным. — Тогда лучше не говори ничего, если можешь только нести такую чушь. Ацуши невольно вздрогнул, опустив взгляд к столу. Его плечи напряжённо поднялись, но он не ответил, лишь кивнул, как бы принимая это. Он понимал, что любое слово сейчас может снова взорвать бурю. Акутагава хмурился, его пальцы, лежащие на краю стола, были сжаты в кулак. Он выглядел так, будто пытался что-то сказать, но не мог подобрать слов. — Ты хоть понимаешь… — резко начал он, но тут же умолк. Его голос дрогнул, и он, сцепив зубы, отвернулся к окну. Шум города за стеклом казался слишком громким, нарушая густую тишину в комнате. Ацуши осторожно поднял взгляд, пытаясь понять, что происходит в голове Акутагавы, но не осмелился спросить. — Забудь, — бросил брюнет резко, не оборачиваясь. — Если хочешь извиняться, то учись это делать как следует. А твои «мне жаль» — это… бесполезно. Его слова прозвучали грубо, но в них не было привычного яда. Скорее усталость, как будто он ругал не только Ацуши, но и себя. Ацуши замер, и его взгляд мгновенно изменился. Его звериные уши резко прижались к голове, хвост нервно дрогнул и замер. В его глазах сначала мелькнуло недоверие, затем страх, который быстро сменился мрачным, почти безнадёжным смирением. Тишина между ними казалась осязаемой, словно воздух в комнате стал вязким. Словно эхо, фраза Акутагавы продолжала звучать в его голове: «Извиняться как следует». В горле будто пересохло. Страх окутал Ацуши — липкий, парализующий. Сердце забилось чаще, но он чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы сопротивляться. Тревожное тепло разлилось по телу, сменившись холодной, пронзающей тоской. — Я всё понял, — выдохнул он наконец. Голос звучал тихо, как будто он говорил не с человеком, а с самим собой. Он не стал объяснять. Не стал пытаться оправдываться. Всё было ясно — слишком ясно. Медленно, словно в тумане, он подошёл ближе, настолько, что почувствовал на лице тень, отбрасываемую фигурой Акутагавы. Блондин чуть подтолкнул брюнета, мягко, но настойчиво. Акутагава дёрнулся от неожиданности и отступил, упираясь спиной в угол мягкого дивана. — Что ты делаешь? — Акутагава не сразу нашёл голос. Слова прозвучали с резкостью, но это была скорее растерянность, чем угроза. Но вместо этого Ацуши медленно опустился перед ним на колени. Это движение было слишком мягким, слишком послушным, чтобы быть оскорблением. Ацуши склонил голову, словно отдавал себя в полное распоряжение брюнета. Его руки мягко, невесомо очертили грудь и тонкую талию брюнета сквозь рубашку, затем потянулись к пряжке ремня. — Джинко… — почти прошептал он, пытаясь найти хоть какие-то слова, но горло будто сжало. Он перехватил запястья оборотня, но вместо того чтобы оттолкнуть от себя, просто замер на месте. Ацуши поднял на него непривычно темные, фиалковые глаза. Взгляд, которым он встретил брюнета, был полон смирения. Странного, неестественного смирения, в котором таилась затопленная боль и глухая тоска. — Вы же сами сказали мне извиниться как следует, — голос оборотня звучал безжизненно, как будто он цитировал чьи-то слова, вытравленные из памяти временем. — Разве Вы не знаете, что это значит? В приюте это всегда значит одно и то же. Руки брюнета дрогнули сильнее, и он разжал хватку. — Нет, — прошептал он. Голос был хриплым, сдавленным. — Я… я не знал. Слова Ацуши продолжали звучать в его голове. В этом простом предложении было что-то неправильное, что-то болезненное. И Акутагава вдруг понял, что он не знал. Не знал, о чём говорил Ацуши, и, кажется, не хотел знать. Ацуши едва заметно расслабился, но всё ещё не двигался. Его плечи опустились, взгляд ушёл в сторону. — Это всегда так работает, — сказал он, словно объясняя что-то простое и очевидное. — Лучше согласиться, пока просят по-хорошему. Ждать, пока заставят, хуже. — Прекрати, — резко бросил Акутагава, но голос его дрогнул, лишённый прежней жёсткости. Ацуши не отреагировал. Его голос стал чуть громче, но всё так же пусто звучал: — Вы же могли бы заставить меня, верно? Эти слова задели брюнета за живое. Он стиснул зубы, не в силах поверить в то, что только что услышал. Впервые за долгое время он ощутил себя бессильным. Злость на себя смешивалась с отвратительным чувством вины, которое поднималось из глубины. — Думаешь, я настолько ничтожен, чтобы пытаться получить хоть что-то так? Слова прозвучали резко, будто сталь по стеклу, и на мгновение повисли в воздухе. Ацуши вздрогнул, но не отступил. Его глаза — полные тихого смирения — смотрели прямо на Акутагаву. — Я… — он начал, но остановился, не найдя подходящих слов. Губы Акутагавы дрогнули, словно он готовился что-то ещё добавить, но вместо этого он стиснул зубы. Его пальцы на мгновение судорожно сжались на запястьях оборотня, а затем ослабли. — Я не нуждаюсь в твоих подачках, Джинко, — продолжил он с яростью, стараясь скрыть всё, что он действительно чувствовал в этот момент. — Ты серьёзно считаешь, что мне это нужно? Думаешь, я унижусь до того, чтобы принимать что-то подобное от тебя? Он говорил, не выбирая слов, не обращая внимания на то, как лицо оборотня всё больше бледнело. Лишь когда он замолчал, в наступившей тишине стало слышно, как Ацуши глубоко вдохнул. — Простите, — прошептал блондин, но в его голосе не было раскаяния, только болезненная, безнадёжная усталость. Эта интонация, этот взгляд, который Ацуши всё ещё не отвёл, словно что-то сломали внутри Акутагавы. Его гнев вдруг сменился отвращением, но не к оборотню — к самому себе. — Даже если бы… даже если бы этого не касалась ситуация, — проговорил он медленнее, почти выдавливая из себя слова. — Как ты можешь подумать, что я стал бы хотеть чего-то подобного от… Он осёкся, как будто до конца произнести фразу было невозможно. Его взгляд остался на оборотне, и он добавил, почти с отвращением: — От блохастого, несносного оборвыша вроде тебя. Ацуши отступил на полшага назад, но его лицо не изменилось. Тот же смиренный взгляд, та же отстранённая тишина, которая сводила Акутагаву с ума. — Простите за ещё одно недоразумение, — тихо произнёс оборотень, не пытаясь возразить или оправдаться. На мгновение Акутагава чуть не протянул к нему руку, но вместо этого он отвернулся, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. — Ты должен научиться нести ответственность за свои слова, Джинко, — бросил он наконец, но теперь в его тоне не было ярости, только сухость. — И перестать думать, будто кто-то, вроде меня, заинтересован в чём-то настолько отвратительном. Тишина в комнате была почти осязаемой, заполняя пространство между ними, как холодный туман. Акутагава сидел, не сводя глаз с блондина. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным, но в нём сквозила странная смесь эмоций — непроницаемый холод и неуловимая борьба, словно он искал в действиях Ацуши ответы, которых не хотел получить. — Я, наверное, пойду на кухню, — наконец сказал Ацуши, поднимаясь с места. Его голос был чуть тише обычного, но спокойный, как будто он специально удерживал в себе эмоции. — Хм, — неопределённо отозвался Акутагава. Это звучало как согласие, но взгляд его остался таким же настороженным. Ацуши, усмехнувшись, вышел из комнаты. Вскоре с кухни послышался шорох упаковок и мерный звук льющейся воды. — Рамен будете с овощами? — позвал он оттуда, намеренно избегая более сложных тем. Накинув лёгкий кухонный фартук, Ацуши привычным движением включил плиту, поставил кастрюлю с водой и, словно машинально, начал готовить. Его руки чуть дрогнули, когда он взял нож, чтобы нарезать морковь, но он быстро взял себя в руки, погружаясь в рутину, как в спасительную гавань. В ответ на его вопрос послышалось тихое “хм”, чуть запоздалое, словно Акутагава на секунду задумался. Через несколько минут он всё-таки появился в дверях кухни, молча сел на мягкий уголок в углу и продолжил смотреть на Ацуши, как хищник, следящий за добычей, но не с целью напасть. Ацуши чувствовал на себе этот взгляд. Его ладони чуть вспотели, но он старался не подавать вида. Сосредоточенно добавил зелень в закипающий бульон, краем глаза отслеживая каждое движение брюнета. Однако взгляд Акутагавы в этот раз был другим: не столько холодным, сколько осторожным, будто он сам не понимал, зачем продолжает смотреть. Когда вода закипела, Ацуши добавил лапшу, закрыл крышку и, наконец, обернулся. Прислонившись бедром к столу, он посмотрел на Акутагаву, его лицо озарилось лёгкой, почти извиняющейся улыбкой. — Скоро будет готово, — сказал он, стараясь придать голосу естественности. Акутагава не ответил. Он лишь чуть заметно кивнул, но напряжение в его плечах, которое было едва ощутимо с самого начала, теперь стало постепенно сходить на нет. Ацуши заметил это и почувствовал укол облегчения, но тут же отогнал это чувство. Он знал, что ничего по-настоящему не изменилось. Эта тишина могла быть спокойной, но всё ещё оставалась хрупкой. Словно в подтверждение этой мысли, Акутагава вдруг заговорил: — Ты всегда так делаешь? Ацуши чуть растерялся, услышав голос брюнета. — В смысле? — Успокаиваешь себя… рутиной, — произнёс Акутагава, его взгляд оставался прикован к оборотню, но голос прозвучал мягче, чем обычно. — Это помогает, — коротко ответил Ацуши, снова поворачиваясь к плите, чтобы снять крышку с кастрюли. Ему нужно было несколько секунд, чтобы скрыть смятение. — Всё будет готово через пару минут. Он почувствовал, как взгляд брюнета продолжает прожигать ему спину. Тишина вернулась, но теперь она несла в себе что-то другое — напряжение, которое могло перерасти в нечто большее, если кто-то из них решится продолжить разговор. Ацуши заметил, как тяжело веки Акутагавы начинают опускаться, и решил не дать тому заснуть прямо за столом. Он знал, что чем дольше они будут сидеть здесь в тишине, тем сложнее будет обоим. Усталость буквально давила на плечи — тягучая, как густой сироп, заполняя воздух между ними. В тишине кухни его голос прозвучал мягко, почти ненавязчиво: — Вы действительно не думаете о том, чтобы попробовать ещё раз поговорить с Хигучи? Акутагава поднял на него тяжёлый, хмурый взгляд. Взгляд, в котором застыло нечто неопределённое — раздражение, удивление или, возможно, и то, и другое. Было ясно одно: такого вопроса он точно не ожидал. Он молчал, будто обдумывая, стоит ли вообще удостаивать Ацуши ответом. — Просто интересно, — тихо добавил Ацуши, чуть шире улыбнувшись, словно пытаясь сгладить напряжение. Его улыбка казалась неловкой, как будто он извинялся за свою дерзость. Акутагава прищурился, и в его голосе мелькнули знакомые, но в этот раз не такие острые нотки: — Джинко, если ты хочешь, чтобы я снова тебя оскорбил, просто скажи. Однако в этих словах не было привычной злости. Это прозвучало скорее как усталая угроза, которой никто не верил — даже он сам. Ацуши не стал спорить. Он выдержал паузу, стараясь выглядеть спокойным, хотя его звериные ушки невольно дёрнулись, выдавая лёгкое напряжение. Он надеялся, что брюнет всё же продолжит. И, к его удивлению, спустя минуту напряжённой тишины, Акутагава действительно заговорил: — Я замечал, как она ко мне относится, — начал Акутагава, устремив взгляд на кипящую воду в кастрюле, будто булькающий бульон мог отвлечь его от странного ощущения, что он говорит слишком много. — Но меня это не трогает. Ацуши слегка наклонился вперёд, сохраняя молчание. Он знал, как важно дать Акутагаве возможность высказаться, не перебивая, и это было единственным способом сохранить хрупкую нить разговора. — Она видит во мне только то, что хочет видеть. Красивое лицо. Эффектный образ, который мне нужен для работы, — его голос был низким, но в нём слышалось горькое презрение, будто он сам не был доволен тем, как это звучит. — И желание пожалеть, опекать на каждом шагу, как будто я слабый. Это… незрело. И бесполезно. Он бросил короткий взгляд на Ацуши, на мгновение задержавшись на его лице, чтобы понять, слушает ли тот. Внимательный, мягкий взгляд оборотня заставил брюнета едва заметно напрячься, но он всё-таки продолжил: — Но что ещё хуже — она не пытается понять меня. Вообще. Просто гнёт свою линию, как будто от этого что-то изменится. Раз за разом предлагает одно и то же, не слыша моего отказа. Когда я с ней разговариваю, это похоже на разговор со стеной. В лучшем случае. Его голос стал резче, но в этой резкости ощущалась усталость — не раздражение, а скорее изнеможение от попыток объясниться с тем, кто никогда не слышит. Ацуши слушал, подавляя желание задать вопрос. Слова Акутагавы ошеломляли его своей прямотой и глубиной. Он даже не представлял, что брюнет настолько внимательно анализировал отношения с Хигучи, скрывая свои мысли за холодной маской. — Это очень отличается от того, как разговариваешь со мной ты, — неожиданно добавил Акутагава, всё так же глядя на кастрюлю. Его голос стал чуть тише, почти осторожным. Ацуши почувствовал, как его сердце сжалось. Эти слова, произнесённые столь внезапно, тронули его до глубины души. Он опустил взгляд, будто полностью сосредоточился на плите, чтобы скрыть своё смущение. — Спасибо, что поделились, — мягко сказал он, стараясь звучать спокойно и искренне, как будто всё происходящее было совершенно естественным. Акутагава резко напрягся. Его плечи слегка дёрнулись, а губы сжались в тонкую линию. Он отвернулся, будто уже пожалел о сказанном, но не нашёл способа отыграть назад. — Но… в чём-то я согласен с Хигучи, — осторожно продолжил Ацуши. Его голос был мягким, но он внимательно наблюдал за реакцией собеседника. Акутагава метнул на него взгляд, полный напряжённого недоверия. В его глазах застыло что-то близкое к раздражению, но оно не перешло в агрессию. — Например? — коротко спросил он, его голос звучал скорее настороженно, чем сердито. Ацуши, на мгновение задумавшись, улыбнулся. Улыбка была лёгкой, почти извиняющейся. — Например, Вы действительно красивый, — честно произнёс он, стараясь говорить спокойно, но избегая смотреть прямо в глаза Акутагаве. Брюнет замер, его взгляд резко похолодел, но вместо вспышки раздражения в воздухе повисло что-то другое. Недоверие смешалось с лёгкой растерянностью. Он знал, что хорошо выглядит, знал это слишком хорошо, чтобы удивляться чужим комплиментам. Но услышать это от Ацуши… Его пальцы невольно сжались в кулак, а на губах мелькнуло недовольное напряжение. Это было слишком личное. Слишком близкое. — Рамен готов, — поспешно сменил тему Ацуши, с лёгкой улыбкой. — Лучше съесть его, пока он горячий. Приятного. Акутагава молчал, упрямо глядя на кастрюлю. Ему не нужно было отвечать — он знал, что сейчас лучше оставить разговор в стороне. Они ели молча. Лишь негромкий стук палочек по мискам нарушал спокойствие. Постепенно напряжение в воздухе начало ослабевать, словно каждый из них делал шаг назад, давая другому пространство для передышки. Когда миски опустели, Ацуши поднялся и убрал их в мойку, прежде чем обернуться к брюнету. — Уже очень поздно. Останетесь здесь до утра? — тихо спросил он, бросив осторожный взгляд через плечо. Акутагава оторвал взгляд от столешницы, его глаза сузились, будто он пытался разгадать скрытый подтекст за словами оборотня. Но вместо ответа он позволил себе другой взгляд — скользящий, внимательный, задерживающийся на расстегнутой рубашке Ацуши, открывающей ключицы и тонкую линию шеи. — Ты хорошо обдумал это предложение, Джинко? — его голос звучал мягко, но низкие, чуть ленивые интонации насмешки ясно давали понять, что вопрос не был простым. Ацуши на мгновение напрягся от этого пристального внимания, но быстро вернул себе самообладание. Его взгляд стал спокойным и уверенным, когда он ответил: — Да, я хорошо обдумал. Нам обоим нужно отдохнуть. На слове «отдохнуть» уголок губ Акутагавы дрогнул, превращая его лицо в едва уловимую, хищную улыбку. — Отдохнуть, значит, — протянул он, голос понизился, будто он говорил не столько для Ацуши, сколько для себя. Блондин слабо выдохнул, стараясь не зацикливаться на тоне собеседника. Его руки, занятые чашками, двигались размеренно и спокойно. — Именно. Вам нужно восстановить силы, а мне — хотя бы немного поспать, — добавил он, аккуратно убирая посуду со стола и направляясь к мойке. Голос его звучал ровно, без лишнего напряжения. — Завтра я всё ещё на больничном, но я бы с удовольствием проводил Вас до работы. В котором часу Вы обычно встаете? Акутагава откинулся на спинку стула, с лёгким хмыком следя за движениями блондина. Его взгляд смягчился, но в нём всё ещё сквозила тень едва сдерживаемой насмешки. — До моей работы осталось пару часов, Джинко, — произнёс он, в голосе появилась снисходительная, почти ленивая нотка. — Поэтому, так уж и быть, передохну немного в этой дыре. Он выдержал паузу, прежде чем добавить, чуть более резко: — И провожать меня не нужно. Не хватало ещё, чтобы кто-то увидел меня рядом с шавкой из Агентства в нерабочее время. Ацуши, стоя спиной к брюнету, невольно закатил глаза, но не сказал ни слова. Он лишь слегка улыбнулся уголками губ, скрывая раздражение под маской спокойствия. В гостиной Ацуши быстро расстелил на полу футон, бросив короткий взгляд на Акутагаву: тот спокойно стоял у окна, даже не удостоив матрас вниманием. Для него это было привычно — спать на твёрдом полу после того, как детство прошло под открытым небом. — К сожалению, это единственный футон, — предупредил блондин, немного смущённо потирая шею. — Надеюсь, Вы не против. — Неважно, — отозвался Акутагава, глядя на свет ночника, который бросал мягкое сияние на стены. Ацуши коротко вздохнул и лёг первым, устроившись на краю постели. Голова едва коснулась подушки, как он прикрыл глаза, явно уставший от прошедшего дня. — С меня на сегодня хватит, — пробормотал он, звуча так, будто слова приходилось выдавливать через усталость. — Согласен, — бросил Акутагава, хмыкнув так тихо, что это могло показаться эхом его собственного дыхания. Он медленно опустился на футон, отворачиваясь к стене, но сна не было. Матрас чуть прогнулся под его весом, но этого казалось недостаточно, чтобы тело полностью расслабилось. Некоторое время он лежал неподвижно, стараясь не прислушиваться к звукам позади. Тихий ритм дыхания Ацуши постепенно становился ровнее. И вдруг — лёгкое движение. Матрас снова прогнулся, и тепло разлилось по одной из сторон тела Акутагавы. Он замер. Мышцы напряглись, но не в боевой готовности, а скорее в растерянности. Ацуши перевернулся, поджав ноги, будто инстинктивно искал тепла, и его хвост мягко скользнул по футону, задевая бедро брюнета. Этот жест был настолько непринуждённым, что казался почти намеренным. — Джинко, не распускай… — начал Акутагава с тихим раздражением, но осёкся, когда заметил, что блондин уже спит. Хвост остался лежать, словно плед, небрежно наброшенный на него. Акутагава несколько секунд молчал, чувствуя тёплое дыхание Ацуши где-то у своего затылка. Он напрягся, привычный к тому, что любое прикосновение означает угрозу. “Это только сон,” повторил он себе, словно оправдывая чужую близость. “Он просто не контролирует себя.” Но эти мысли не приносили облегчения. Тепло тела Ацуши, мягкое и ненавязчивое, словно само по себе заполняло пространство. Оно не давило, не вторгалось, но становилось всё ощутимее. Акутагава давно забыл, каково это — засыпать в безопасности, не ощущая себя загнанным зверем. Здесь не нужно было следить за каждым шорохом или бояться, что поднимет шум кто-то извне. Даже чувство чужого присутствия, которое обычно вызывало раздражение, на этот раз убаюкивало. “Если кто-то войдёт, Рашомон разорвёт их на куски.” Эта мысль, отточенная и привычная, как оружие, почти заставила его усмехнуться. Она всегда была с ним, как щит. Но сейчас, в окружении тихих звуков ночи и редких вздохов, этот щит опустился. Ацуши что-то промурлыкал во сне, и его хвост слегка дёрнулся. Акутагава хотел было отодвинуть его, но вместо этого оставил руку на месте, глядя в темноту с лёгкой задумчивостью. Сон пришёл медленно, почти неощутимо. Акутагава закрыл глаза, его мысли рассеялись, а вместе с ними исчезло и напряжение. Когда он открыл глаза в следующий раз, лучи солнца пробивались сквозь щели в шторах, освещая комнату, и это заставило его нахмуриться. Он повернул голову к стене, где висели часы. 9:47. Его взгляд застыл на циферблате, а сердце сжалось от раздражения. “Я проспал.” Он резко сел, но движение тут же замерло. Что-то мягкое и тёплое касалось его плеча, удерживая его на месте. Джинко. Оборотень, свернувшись калачиком рядом, крепко спал, обнимая украденное у него одеяло. Его хвост лениво лежал поперёк кровати, звериные уши чуть подрагивали, а дыхание оставалось ровным, почти умиротворяющим. Акутагава уставился на него с выражением, в котором смешались злость и растерянность. Он чувствовал, как откуда-то из глубины поднимается волна раздражения. Раздражение не на Джинко — на самого себя. “Почему я это допустил?” Его пальцы сжались в одеяле, словно хватаясь за него, чтобы удержаться на плаву. Он не привык к такому — к теплу, к мягкости. Не привык к тому, что кто-то мог находиться так близко. А ещё меньше он был готов к тому, как его собственное тело реагировало — болезненно-томным напряжением, разливающимся внизу живота. Желание разрядки было настолько сильным, что почти срывало мучительный стон с его губ. “Серьёзно?!” — мысленно рявкнул он на себя, стиснув кулаки. Его дыхание на мгновение сбилось, и он стиснул зубы, глядя на спящего оборотня. Он хотел оттолкнуть Джинко. Хотел встать и уйти. Но не мог. Его тело, будто загипнотизированное, оставалось на месте. У него не было слов, чтобы описать это чувство — ощущение чужого тепла, дыхания, едва ощутимого движения хвоста. “Почему это кажется… нормальным?” Его пальцы вцепились в край одеяла. Грудь сдавило неприятным жаром. Что-то в этом было неправильным. Он не привык к такому спокойствию. Не привык, что его тело расслабляется до такой степени. Не привык, что кто-то мог находиться настолько близко и не вызывать в нём паники или отвращения. И всё же. Всё же он ощутил странное, отталкивающее тепло. Как будто это было… приятно. Эта мысль вспыхнула в его сознании, и он тут же попытался её прогнать, будто обжёгшись. Его губы скривились в презрении. — Хватит, — пробормотал он тихо, стиснув зубы. “Хватит. Это просто тупой кошак. Это ничего не значит.” Но он чувствовал, как жар и напряжение предательски поднимаются изнутри, заполняя каждую клетку его тела. Это было стыдно. Неправильно. Акутагава резко встал, стараясь не разбудить блондина. Его движения были резкими, будто он пытался сбросить с себя цепи, которые душили его. Тепло, которое всё ещё ощущалось на его коже, жгло как напоминание о том, что его тело, его проклятое тело, предало его. Оно хотело этого тепла. Он прошёл к стулу, где висел его плащ, и схватил его. Накинув ткань на плечи, Акутагава глубоко вдохнул. Едва ощутимая вибрация Рашемон отозвалась внутри него, и это помогло ему выровнять дыхание. Способность будто напоминала ему, кто он есть — что он не тот, кто может позволить себе слабость. Что он — оружие, острое и холодное. Но даже это ощущение контроля не смогло полностью заглушить тепло, оставшееся на его коже. Он бросил взгляд на кровать. Джинко, не замечая ничего, всё так же мирно спал, прижавшись к подушке. Акутагава почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Это было не раздражение. Это была зависть. “Как ты можешь быть таким спокойным? Как ты можешь так беззаботно…” Он отвернулся, не позволив себе закончить мысль, и шагнул к двери. Когда он вышел в коридор, воздух показался ему холодным, почти колючим. Он глубоко вдохнул, надеясь, что это поможет ему очистить разум. Но злость на самого себя, горячая и непреклонная, не отпускала. “Почему я позволил этому случиться? Почему…” Слова в его голове звучали как приговор, повторяясь снова и снова. Он злился на свою слабость. На то, что позволил себе расслабиться. На то, что его тело предало его, ответив на тепло Джинко. Каждый шаг по коридору отдавался тяжестью. Плащ колыхался за ним, как тень, напоминая о его месте в этом мире. Его пальцы машинально провели по ткани, но даже это не помогло. “Мне нужно сосредоточиться. Это ничего не значит.” На полпути к точке сбора Акутагава услышал за спиной торопливые шаги. Они звучали слишком громко на пустынной алее. Он замедлил шаг, не оборачиваясь, но его плечи инстинктивно напряглись. — Акутагава-сама! Голос Хигучи, чуть дрожащий от волнения, прорезал воздух, и всё внутри него сжалось. Она догнала его, запыхавшаяся, со слегка раскрасневшимися щеками. Взгляд её светлых глаз был настойчивым, почти пронзительным, и в нём читалась такая неподдельная тревога, что Акутагава тут же захотел оттолкнуть её. — Вы опаздываете… — выдохнула она, остановившись рядом, будто пытаясь понять, что с ним не так. — Это… это так непривычно. Я начала волноваться, что с вами что-то случилось. Он скользнул по ней взглядом, коротким, почти презрительным. Её озабоченное выражение и голос, полный преданности, вызвали у него непонятное раздражение. От этого взгляда ей хватило одного мгновения, чтобы понять, что он не собирается отвечать. — Всё в порядке, — бросил он коротко, возвращая взгляд на дорогу перед собой. Хигучи кивнула, но продолжила шагать рядом, как всегда. Каждый её неровный вдох, каждый взгляд, украдкой брошенный в его сторону, казались ему слишком громкими. Они тяготили его, хотя он не мог позволить себе просто остановиться и попросить её уйти. Он злился. Не на неё. На себя. Он опаздывал. Был непростительно рассеянным. И всё из-за чертового кошака, который лишил его сна, спокойствия и ясности мыслей. Даже сейчас, когда он был в километрах от него, этот тёплый хаос всё ещё цеплялся за его сознание, не давая сосредоточиться. — Простите… — голос Хигучи прозвучал тихо, почти робко. Она шагала рядом, будто искала его одобрения. — Вы всегда такой точный, собранный. Я подумала, что, может… — Ты слишком много думаешь, — отрезал он, не оборачиваясь. Она тут же замолчала, но её слова застряли в его голове, не желая уходить. “Точный. Собранный.” Да. Именно таким он всегда был. Он стремился к безупречности, был точным, как лезвие меча. Всегда. Это было его ролью, его сутью. Но сегодня? Сегодня он опаздывал. Сегодня его мысли блуждали где-то далеко, где-то рядом с теплом чужого дыхания и кошачьими ушами. Он ненавидел себя за это. Всё в груди снова заворачивалось в болезненный узел — раздражение, злость, стыд. Хигучи, шагавшая рядом, только усиливала это чувство. “Собранный.” Но он был не собран. Он был сломан. Её преданность, её забота — это было так просто и правильно, но он не мог видеть в этом ничего, кроме насмешки. Всё, что он сейчас ощущал, сводилось к одной мысли: он сам не соответствует собственным стандартам. Хигучи молчала, но её молчание отдавало лёгкой горечью. Она была довольна уже тем, что просто шла рядом. Акутагава подумал о том, что когда-то он счёл бы это достойным уважения. Но не сегодня. Сегодня он просто чувствовал раздражение. Джинко. Его улыбка, его тепло… этот наивный взгляд, который он так часто бросал на людей. Даже на него. Как Ацуши мог быть таким бескорыстным? Как он мог отдавать себя так легко, не требуя ничего взамен? Как мог улыбаться так искренне, словно в этом мире не было места для сомнений и боли? А потом… как он мог оставить его? На пристани. Там, где Чуя протянул руку и позвал его за собой. Если Ацуши было всё равно, с кем он смеётся, кто пойдёт с ним в это дурацкое котокафе, почему сейчас Акутагаве должно быть не всё равно? Эти мысли сжимали его горло, разливались тяжёлым, отравляющим ядом по сознанию. Они бурлили внутри, пока он шагал рядом с Хигучи, стараясь погрузиться в холодную, ровную оболочку безразличия. Это было единственное, что он умел по-настоящему хорошо. Отстранённость. Отказ от чувств, которые не должен был испытывать. Но что-то в нём надломилось. — Ты занята сегодня вечером? — его голос прозвучал ровно, спокойно, как будто вопрос не значил ничего. Он даже сам не сразу понял, почему спросил. Хигучи замерла, остановившись на месте. Её глаза расширились от удивления, а в лице отразилась смесь растерянности и радости. — Эм… нет, Акутагава-сама! Совсем не занята! Он посмотрел на неё. Прямо в её преданные, сияющие глаза, в которых так явно читалось счастье. — Тогда пойдём в котокафе, — сказал он, его тон был почти бесстрастным. Пауза. Лишь звук дыхания Хигучи наполнял воздух. Она не могла сразу поверить в услышанное. — Конечно! Да, конечно, Акутагава-сама! — её слова вырвались слишком резко, слишком громко. Её радость была оглушительной. Она была настолько искренней, что, казалось, наполняла воздух вокруг. Но внутри него не было ничего. Только хаос. Акутагава продолжал идти, чувствуя, как за его спиной плещется восторг Хигучи, словно маленькая, но настойчивая волна. Её радость, её счастливая, почти детская энергия наполняли пространство вокруг, но не касались его. Внутри него был только холод — ледяное, плотное равнодушие, которым он пытался задушить собственные мысли. Он смотрел вперёд, не позволяя себе обернуться, не позволяя себе даже мельком взглянуть на её сияющее лицо. В голове звучала одна единственная мысль: “Это ничего не значит.” Котокафе. Эта идея, это место — что оно могло значить для него? Это всего лишь помещение. Несколько столов, несколько кошек, чашка кофе, ничего больше. Разве важно, кто будет сидеть напротив него? Кто будет смотреть на него поверх парящего напитка? “Это могла быть Хигучи. Или кто-то другой. Или никто.” Он чувствовал, как внутри всё сжимается, когда мысли возвращались к тому, что он так старался выбросить из головы. Едва заметный вздох сорвался с его губ, но он стиснул зубы, заставляя себя успокоиться. “Разве важно, кто спросит меня, как я себя чувствую? Кто прикоснётся к моему плечу, когда мне хочется разорвать этот мир на части?” Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, спрятанные в карманах плаща. “Это вообще не имеет значения.” Разве важно, кто будет рядом ночью? Чьё дыхание станет слышно в темноте, чьи руки слегка коснутся его кожи? Кто останется до утра, кто посмотрит ему в глаза, будто они говорят на одном языке? Он остановился, впуская в лёгкие резкий, холодный воздух. Его взгляд стал мрачным, почти бездонным. “Это неважно. Это может быть кто угодно.” И всё же, чем больше он повторял эти слова, тем громче, настойчивее, болезненнее звучал в голове другой голос. Мягкий, почти жалобный, от которого хотелось убежать. “Это не может быть кто угодно.” Акутагава двинулся дальше, его шаги стали резче, будто он пытался обогнать самого себя. “Это нелепо. Привязанности — это слабость. Чувства — это просто трещина, в которую врывается хаос.” Он помнил, как много лет назад, ещё в дни, когда он был моложе, он уже пытался позволить себе привязанности. Они были важны для него тогда — те, кого он считал друзьями. Но он потерял их. Потерял всех. В тот день, когда они погибли у него на глазах, когда он видел их тела, холодные и разбитые, его мир разрушился. Акутагава помнил, как он потерял контроль. Как погнался за тем, кто забрал у него всё, охваченный жаждой мести, которая поглотила его разум. Рашемон разрывала всё на своём пути, но даже это не смогло вернуть то, что было утрачено. Рюноске тогда едва не убили, но ему было всё равно. Единственное, что удерживало его в живых, — это невыносимое осознание того, что он был слишком слаб, чтобы спасти их. Брюнет стиснул зубы, чувствуя, как те воспоминания оживают в каждом порыве ветра, обжигающем лицо. “Привязанности — это слабость. Чувства — это цепи, которые ломают тебя.” Но почему тогда он всё ещё помнил слова Джинко? Почему эти слова, как яркая, болезненная вспышка, не исчезали из его памяти? “Разве можно вынести эту жизнь, если кто-то не скажет тебе, что всё в порядке? Что хорошо, что ты есть на этом свете.” Эти слова звучали в его голове снова и снова. Почему Джинко видел его таким? Почему понимал то, что не видел никто? Он смотрел на него не с жалостью, не с презрением, а с чем-то… настоящим. Чистым. “Это неважно. Это ничего не значит.” Акутагава остановился, глубоко вдохнув ледяной воздух, пытаясь успокоить учащённый пульс. Но его пальцы сжались сильнее, ногти впились в ладони, оставляя болезненные отметины. Ему нужно было убедить себя, что Джинко — это никто. Просто очередной человек, пытающийся быть героем. Но чем больше он это говорил себе, тем слабее звучали эти слова. Джинко был единственным, кто заглянул глубже, увидел то, чего Акутагава с трудом признавал в себе сам. И это сводило его с ума. Акутагава резко двинулся дальше, стараясь игнорировать хаос, бушующий в его голове. Каждый шаг, каждый вздох он посвящал только одному: убедить себя, что ему не нужен ни Джинко, ни его тепло. Ни его слова. Ни его взгляд. “Мне это не нужно. Это ничего не значит.” Он произносил это внутри себя снова и снова, как заклинание, как спасение. Но слова не помогали, не становились бронёй. Вместо этого каждое новое воспоминание, каждый образ Джинко, его мягкого взгляда, его тепла… подтачивали это заклинание, делая его бесполезным. Будто сам воздух, пропитанный этими воспоминаниями, настаивал на своём. И чем сильнее Акутагава пытался отрицать, тем громче звучал этот жалобный, угасающий голос, повторяющий что это важно. Это нужно.