Steps towards

Ацуши вошел на кухню, оставляя за собой мокрые следы. Влажная одежда противно липла к телу, холод пробирал до костей, но его это мало волновало. Он чувствовал себя вымотанным, мысли путались, и он просто хотел немного тишины. Дадзай, развалившийся в углу на диванчике, лениво поднял взгляд от телефона. — Ты, наверное, поспорил с водой, Ацуши-кун, и проиграл? — протянул он с легкой усмешкой. Оборотень даже не посмотрел в его сторону. Он молча поставил чайник и медленно потянулся за аптечкой. — Дазай-сан… — голос его звучал тихо, почти надломленно. — Хм? Ацуши сжал пакетик с лекарством, словно решая, стоит ли продолжать. — Что Вы думаете об Акутагаве? Дадзай на секунду застыл, потом лениво потянулся и отложил телефон в сторону, точно понимая, что этот разговор так просто не закончится. — Что думаю? — он взглянул на Ацуши внимательнее. — Тебе не кажется, что ты уделяешь ему слишком много внимания? — Это не то… — Ацуши прикрыл глаза, явно пытаясь собраться с мыслями. — Просто… Он остановился, будто не мог подобрать слов. Дадзай молчал. В его взгляде читалась какая-то странная смесь усталости и привычной насмешки, но глубже таилось другое — неприятное предчувствие. — Он… он как будто разрушает сам себя. Даже когда ему больно, он не останавливается. Как будто не может. Как будто не знает, что можно по-другому. Он провел пальцем по краю чашки, будто хотел зацепиться за что-то, чего не мог выразить словами. — И в итоге он страдает больше всех. Дадзай смотрел на него с холодной полуулыбкой, но в его взгляде мелькнула едва уловимая тень раздражения. — Ты говоришь это так, будто он этого не выбирал. Ацуши поднял на него взгляд, не сразу понимая, к чему он клонит. — Но… — Он страдает, потому что сам снова и снова делает выбор, который приводит его к страданиям, — спокойно продолжил Дазай, чуть откинувшись назад. — Потому что он не хочет видеть, что можно иначе. Потому что проще винить всех вокруг, чем признать, что можно было поступить по-другому. Ацуши открыл было рот, но осекся. — Сочувствовать тем, кто действительно не может изменить свою судьбу, — это одно, — задумчиво продолжил Дазай. — А тратить свое время на тех, кто сам строит вокруг себя клетку, но упорно делает вид, что ключ утерян… Он не договорил, но и так было понятно, что он имеет в виду. Ацуши молчал, его взгляд скользнул к чашке с остывающим чаем. — Я просто… я не знаю, как это остановить, — признался он. Осаму отвел взгляд, накрутил на палец край перевязи и только через несколько секунд медленно сказал: — Может, его не надо останавливать. Может, ему просто нравится так жить. Ацуши опустил плечи, крепче обхватывая ладонями чашку. — Но ведь это… ужасно, — сказал он. На секунду в кухне повисло напряжённое молчание. Дазай, откинувшись на спинку диванчика, лениво покачал чашку в руках, наблюдая за паром, поднимающимся от чая. Потом, почти равнодушно, сказал: — Ты так сочувствуешь ему, хотя он явно не из тех, кто заслуживает сочувствия. Ацуши резко поднял на него взгляд, но почти сразу отвёл его в сторону. — Я не… — он осёкся, стиснув пальцы на тёплой керамике. — Просто… я не могу просто смотреть как сам страдает от того, что делает. Дазай усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Это делает его жертвой? Ацуши не ответил сразу. — Я имею в виду… — он говорил всё тише, словно боялся собственных слов. — Он ведь всегда идёт до конца. Делает что-то, а потом уже думает о последствиях. Или, что хуже, ошибочно полагает, что может справиться с этими последствиями. Иногда мне кажется, что он просто… нетрезво оценивает себя. Он слишком эмоциональный. Дазай не перебивал, но в его взгляде читалось лёгкое раздражение. Он не любил, когда Ацуши зацикливался на том, что не заслуживало внимания. — Вы ведь использовали это против него на Моби Дике, не так ли? — неожиданно спросил Ацуши. Бровь Дазая чуть дёрнулась вверх, но он лишь склонил голову набок, будто задумавшись. — Любые сильные эмоции, Ацуши-кун, это возможность. Возможность использовать эти эмоции в своих целях. — тихо заметил он. Ацуши почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Дазай говорил спокойно, почти отстранённо, но от этого его слова казались ещё более жёсткими. И хотя Ацуши понимал их смысл… понимал, что в этом есть доля правды… что-то внутри него упрямо отказывалось принять это так же легко, как принял Дазай. — Я часто думаю об этом, — негромко начал Ацуши, но тут же осёкся, будто поймал себя на том, что не знает, как правильно выразить то, что хочет сказать. — Тогда мне казалось, что всё правильно. Что так и должно быть. Но сейчас… Он нервно сжал чашку. Тёплая керамика обжигала пальцы, но он едва это замечал. — Сейчас я понимаю, что это было жестоко. Я не знал его как человека. Просто видел врага. И потому не думал, каким он был на самом деле. Он резко выдохнул, будто это признание далось ему тяжело. — Но теперь… теперь я знаю, что он тот, кто слишком часто жертвует собой, потому что так привык. Последние слова дались ему почти с трудом. — Он даже не замечает, насколько это опасно. Для него это просто… естественно. Но я вижу, насколько он лёгкая мишень. Для тех, кто знает, как этим воспользоваться. Ацуши коротко взглянул на Дазая, но тут же снова уставился в чашку, будто боялся увидеть в его глазах подтверждение собственных мыслей. — Это как… клубок спутанных нитей, за который я даже не знаю, с какого конца подступиться. Но я подумал… может, стоит для начала извиниться. За всё, что было между нами. А потом… потом уже разбираться со всем остальным. Дазай смотрел на него пристально, без тени утешения. Он медленно откинулся назад, положив руки на подлокотник дивана. — Ацуши-кун, — задумчиво проговорил он, скрестив руки на груди, — тебе нужно понять одну вещь. Люди вроде Акутагавы не воспринимают извинения так, как ты думаешь. Ацуши бросил на него быстрый взгляд, продолжая крепко сжимать чашку в руках. — Почему? Дазай слегка наклонил голову, будто размышляя, как лучше сформулировать. — Потому что он уже давно перегнул тот болевой порог, до которого извинения, утешения или даже проявление участия вообще могут чего-то в нём коснуться. Ацуши нахмурился. — Вы хотите сказать… он не способен это почувствовать? Его собеседник слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Способен, но только через что-то… более весомое. Более личное. Что-то сложнее и глубже, чем любые извинения. Ацуши замер, опустив взгляд в свою чашку. — Например… оставаться рядом, даже если он хочет вас убить? — Именно, — продолжил Дазай, теперь звуча почти невозмутимо. — Такие как Акутагава, а, если уж на то пошло, такие как я, — он чуть ухмыльнулся, — живут за пределами того, что ты считаешь нормальными эмоциями. Он сделал паузу, и взгляд его стал острым, как лезвие. — Знаешь, что это значит, Ацуши-кун? Ацуши почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику. — Что? Дазай откинулся назад, по-прежнему не отрывая от него пристального взгляда. — Что ты остаёшься рядом не потому, что ты сам так решил. Ты останешься, потому что так решил он. Ацуши вздрогнул от резкости слов, но затем сжал чашку крепче и покачал головой. — Я думаю… ему не хватает чего-то важного. Дазай тихо рассмеялся, словно что-то понял, но в его взгляде не было ни капли веселья. — Ты думаешь, что можешь дать ему это? — Не знаю, — Ацуши поднял взгляд, — Может быть, он даже не захочет это принять. Но… кто-то ведь должен хотя бы попытаться. Дазай молчал, взгляд его был сосредоточен на Ацуши, когда тот, после паузы, тихо сказал: — Ты все еще можешь попытаться, — медленно, словно нехотя, добавил шатен, отводя взгляд. — Но что ты сделаешь, если он никогда не примет это? Ацуши молчал, крепко сжимая чашку в руках. В его глазах было что-то упрямое, но и что-то другое — неуверенность, потеря надежды, и, может быть, нечто большее, что Дазай не мог понять. — В таком случае… придётся искать. Искать то, что он примет. Слова, присутствие — это ещё не всё, что может быть между людьми, — произнес Ацуши с ноткой усталости в голосе. Дазай слегка улыбнулся, но эта улыбка была больше для него, чем для Ацуши. — Ты прав, — сказал он, голос становился более спокойным. — Но только пойми, Ацуши-кун. Когда человек не умеет контролировать свои эмоции, ими управляет кто-то другой. И если он до сих пор не научился этому, то вряд ли твое присутствие станет тем, что изменит его. Ацуши встретился с его взглядом, и в этот момент в глазах Дазая мелькнуло нечто, что могло бы быть горечью, если бы сам шатен позволил себе это чувствовать. Слишком много прошло времени, и слишком много было сделано — и Акутагава, и сам Дазай уже давно отошли от того момента, когда еще можно было что-то изменить. — Но ты все равно хочешь быть ближе к нему, — добавил Дазай, его голос снова стал тихим и почти невозмутимым. Ацуши не ответил сразу. В кухне снова воцарилась тишина, тяжелая и немного гнетущая, как сама реальность. В конце концов, Дазай откинулся назад, его взгляд оставался напряженным, но теперь в нем было что-то почти человеческое. — Ты всё ещё уверен, что он заслуживает твоего времени, Ацуши-кун? — спросил он, чуть прищурив глаза. Дазай задумчиво смотрел на Ацуши, но мысли его витали в другом месте, в другом времени. Он вспоминал ночь месяц назад — ту, в которую Акутагава ворвался в Агентство. Бесшумной тенью, с холодным гневом в глазах, с голосом, полным ярости, что застревала в горле, мешая говорить связно. Он не нападал, но казался готовым растерзать любого, кто встанет у него на пути. Тогда Ацуши смог его остановить. И самое странное было даже не в том, что блондин его успокоил. Странным было то, что Акутагава вообще позволил себя успокоить. Позволил кому-то другому, а не Дазаю. Это было непохоже на него. Это… выбивалось из привычного. Дазай тогда задумался. А теперь — вспомнил. Что-то изменилось. Акутагава был вне себя. Не просто зол, а разъярён до исступления. Он кричал, и среди его слов Дазай уловил нечто странное — обвинения, резкие, яростные, не вполне чёткие, но до боли знакомые. Дазай тогда молча наблюдал, как слова Акутагавы срываются с губ беспорядочно, как из этой бурной, неуправляемой речи можно уловить лишь отдельные фразы. “Решил променять всё, что между нами было…”. “Не притворяйся, будто не понимаешь! ”…стать напарником Чуи за моей спиной?!”. И если бы Дазай не знал контекста — не знал о сотрудничестве Агентства и Мафии, о том, что Ацуши и Чуя просто работали вместе, — эта сцена больше всего напоминала бы истерику ревнивого парня, обвиняющего в измене. Может быть, именно так Акутагава её и воспринимал. Неважно, осознавал он это или нет. Дазай умел читать людей, даже таких, как Акутагава. Ацуши не был для брюнета путеводной звездой, кем-то, на кого можно равняться. Значит, это что-то другое. Но что? Любовь? Дазай усмехнулся про себя. Как будто. Он слишком хорошо знал, на что способен Акутагава. Испытал на себе всю его безумную, искажённую привязанность. Это было по-своему трогательно. Верность. Преданность. Это было по-своему… жалко. Отвратительно. Извращенно. Когда этот ребенок стал возводить его на пьедестал, превращая его в нечто большее, чем просто человека, это было не просто неприятно. Это было болезненно. Лишение человеческого лица. Когда Акутагава превратил Дазая в бога, это было по-своему отвратительно. Осаму никогда не просил, чтобы его обожествляли, чтобы его видели в этом свете. Это не было просто слепой преданностью ребенка, спасенного с улицы — это было нечто иное. Он не был готов быть этим объектом поклонения. В его голове, в его душе, это вызывало лишь отторжение. Это было жалко. Безумно жалко. Но не как трагедия. Это было отвратительно не потому, что Дазай не знал, как использовать такую преданность. Он использовал и продолжал использовать людей, как ему угодно. Но что-то в этой слепой привязанности Акутагавы вызывало у него содрогание. Это была не любовь, это была зависимость, превращенная в ненависть, как только Акутагава почувствовал, что его ожидания, его надежды были обмануты. И всё же… что-то было не так. Дазай умел манипулировать людьми — это правда. Но даже у него бывали моменты, когда что-то ускользало из понимания. Он ожидал, что Акутагава вцепится в нового врага с такой же одержимостью, с какой гнался за старым. Что слепая ненависть, которую тот испытывал к Ацуши, постепенно перельётся в столь же слепое восхищение, если дать этому нужное направление. Но в тот вечер он видел, как Ацуши говорил с ним. Видел, как его руки касались Акутагавы. И как Акутагава… позволял. И Дазай понимал, что в этом было что-то не так. Раньше брюнет искал только одного — признания, внимания, одобрения. Он добивался этого из последних сил, истекая собственной гордостью, собственной яростью, собственным кровавым упрямством. Он всегда смотрел вверх, туда, где стоял Дазай, потому что не мог видеть никого, кто был с ним на одном уровне. Но теперь он смотрел прямо перед собой. На Ацуши. На реальную, достижимую цель. Вот только для чего именно? — Я не вижу в этом ничего страшного, — вдруг раздался тихий голос. Дазай поднял взгляд. Ацуши смотрел в чашку, пальцы легко касались её края. — В чем именно? — медленно спросил он. — В близости с ним. Сказано было просто, без сомнений. Как если бы он говорил об обычной вещи — о теплой погоде или о том, что скоро стемнеет. Дазай не отрывал от него взгляда. — Это то, чего он всегда хотел, — продолжил Ацуши, задумчиво поводя пальцем по краю чашки. — Но никогда не получил. Ни от кого. Он сказал это с пониманием. Даже с лёгкой нежностью. Дазай не любил этот тон. — Ты оправдываешь его? Ацуши покачал головой. — Нет. Но если ты всю жизнь чего-то хочешь, а тебе всю жизнь говорят «нет», это ведь нормально — дойти до ручки, правда? Он поднял на Дазая взгляд, и в его глазах было что-то странное. — И если честно… я не вижу причин говорить ему «нет». Тишина в комнате вдруг показалась тяжелее. Дазай не двигался, но внутри него что-то тревожно зазвенело. Акутагава был слишком голоден по близости, слишком изломан, чтобы просто взять и получить её так, как это делают все. Нет, он схватит. Он подомнёт под себя. Он сделает так, чтобы эта близость принадлежала только ему, и неважно, каким путём. Дазай вдруг очень ясно понял, чем это может закончиться. — Ты правда не видишь причин говорить ему «нет»? Ацуши не отвёл взгляда. — Правда. Что-то в его тоне заставило Дазая напрячься. Это был не вызов. Не упорство. Скорее… понимание? Как будто Ацуши знал что-то, чего не знал он. Как будто он давно уже принял то, что Дазай только начинал осознавать. — Знаешь, Ацуши-кун, — голос его прозвучал мягко, но взгляд оставался пристальным, — а что ты будешь делать, если однажды проснёшься и поймёшь, что выбора у тебя уже нет? Ацуши спокойно посмотрел на него. — Не вижу в этом проблемы, Дазай-сан. Он сделал лёгкий вдох и выдох, словно обдумывая слова, а потом добавил, всё так же спокойно: — Выбора не было почти всю жизнь — ни у меня, ни у него. Дазай чуть прищурился. — Это не значит, что его не должно быть Ацуши улыбнулся — устало, без тени веселья. — Это значит, что его можно не бояться. Он на мгновение задумался, а затем тихо добавил: — Я знаю, каково это — когда тебе говорят «нет» всю жизнь. Это… больно. И в этом не было оправдания. Только констатация. Дазай смотрел на него долго. А потом понял, что делает именно то, чего не хотел. Смотрит вверх.