Steps towards

Наутро Гин без лишних слов покинула дом, собрав всё необходимое для предстоящей миссии. Вещи лежали в рюкзаке аккуратно, как всегда, но в голове оставался беспорядок. После вчерашнего разговора с Рюноске её не покидало ощущение, что что-то пошло не так. Она пыталась убедить себя, что поступила правильно, но стоило ей взглянуть на брата — и уверенность растворялась, оставляя после себя лишь смутное беспокойство. Они шли к пирсу вместе, молча. Утренняя тишина висела между ними, тяжёлая и влажная, словно туман над водой. Гин шагала рядом, но время от времени бросала взгляды на брата. Что-то изменилось. Осанка у него была, как всегда, ровной, шаг — выверенным, но в этом движении появилось что-то неестественно плавное. Он выглядел… расслабленным. Слишком расслабленным. Слишком тихим. И эта тень улыбки на его лице — лёгкая, почти неуловимая, но такая чужая, что Гин вдруг стало не по себе. Возле мини-офиса уже собралась команда. На пирсе их ждали Тачихара и ещё несколько человек, утренний воздух был тяжёлым от влаги, с моря дул прохладный ветер. Гин машинально провела взглядом по людям, но тут же отвлеклась, заметив знакомую фигуру. Ацуши. Он выглядел неважно. Покрасневшие глаза, тёмные круги, лицо, на котором застыли усталость и подавленность. Он явно не спал этой ночью. Гин поняла это сразу. — Доброе утро, Ацуши, — произнёс Акутагава. Гин почти почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось. Тихий, спокойный голос, не просто безразличный, а мягкий. Ей казалось, что она слышит его так впервые. Ацуши замер, стоя в нескольких шагах, будто обдумывая ответ. Его взгляд был всё ещё настороженным, но не испуганным. Он всё ещё держал дистанцию, но без той внутренней скованности, которая еще вчера мешала ему даже смотреть в сторону брюнета. — Доброе утро, Акутагава, — наконец сказал он. Голос был ровным, но в нём ощущалась усталость, что-то меланхоличное, покорное. Акутагава слегка склонил голову, почти лениво, и его губы изогнулись в лёгкой, неприятной усмешке. — «Акутагава»? — с насмешливой небрежностью повторил он. — Неужели у бездомного кошака настолько плохая память, что он забыл имя своего владельца? Гин невольно затаила дыхание. Она привыкла к жесткости брата, к его презрению и едким словам, но в этой фразе было нечто другое. Не просто насмешка, не просто издёвка — в голосе Акутагавы скользнуло что-то требовательное, что-то не терпящее возражений. Ацуши чуть заметно поморщился, его взгляд метнулся в сторону, но он не сделал ни шага назад. Только медленно выдохнул, словно собираясь с силами. — Если Вы разговариваете со мной как с питомцем, а не человеком, то, наверное, неважно, как я Вас называю, — тихо сказал он. В его голосе не было ни злости, ни вызова, только уставшая, едва уловимая грусть. Гин напряглась. Она ожидала раздражения, новой вспышки гнева — но её брат вместо этого шагнул вперёд, сокращая расстояние. Слишком близко. Его руки медленно поднялись и легли на плечи Ацуши. Пальцы коснулись ткани белой рубашки легко, почти бережно, но Гин видела, как они чуть напряглись, как Акутагава готов был сжать их крепче, если Ацуши осмелится упрямиться. — Посмотри на меня, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось давление. Ацуши послушно поднял взгляд. Их глаза встретились, и на секунду Гин показалось, что что-то изменилось в выражении брата — в этих холодных, серебряных глазах вспыхнул странный, тревожащий огонь. — Попробуй ещё раз, Ацуши, — мягко, но настойчиво произнёс Акутагава. Ацуши задержал дыхание. Его плечи чуть опустились под пальцами Рюноске — не от страха, не от слабости, а словно признавая, что выхода у него нет. — Доброе утро, Рю… Рюноске, — наконец произнёс он. Имя черноволосого мафиози прозвучало мягко, непривычно мелодично, с растянутым акцентом на первых слогах. Даже Гин, которая слышала это имя сотни раз, на миг замерла, поражённая тем, как по-особенному оно прозвучало из уст Ацуши. Акутагава мгновение молчал. Затем его пальцы медленно ослабили хватку, а во взгляде промелькнула тень удовлетворения. — Молодец, — сказал он тихо. Спокойно. Будто ничего не случилось. Она видела, как его пальцы сжимают плечи Ацуши — не грубо, но так, чтобы напомнить: не отпустит, пока не услышит то, что хочет. Видела, как в свинцовых глазах вспыхнуло нетерпение, мгновенное, почти незаметное раздражение, едва Ацуши замешкался. А потом — удовлетворение, когда блондин наконец произнёс его имя. Гин невольно напряглась. В этой сцене было что-то слишком личное, слишком неправильное. Не та показная снисходительность, что обычно проскальзывала в голосе её брата, не то жестокое равнодушие, к которому она привыкла. Акутагава никогда не позволял себе ничего подобного. Никогда не раскрывал себя так явно, никогда не показывал свою привязанность — если это вообще можно было назвать привязанностью. Даже когда он говорил о Дазае, даже когда его ненависть и поклонение были очевидны, он всё равно оставался замкнутым, сдержанным. Но сейчас… То, как он стоял слишком близко к Ацуши. То, как его пальцы оставались на плечах оборотня чуть дольше, чем следовало. То, как его голос звучал мягко, но под этой мягкостью угадывалась угроза. Гин видела, как Ацуши опустил плечи, как смиренно посмотрел на Акутагаву, словно понимал, что сопротивление бесполезно. Но в его взгляде не было страха — и это было самым странным во всём происходящем. Рюноске тоже это видел. И то, как он чуть сильнее сжал плечи Ацуши, и то, как его взгляд на мгновение потемнел, выдавая неясное, но глубокое раздражение. В этот момент Гин поняла: её брат больше не контролирует себя. Он, возможно, и думал, что всё под контролем, но то, как он смотрел на Ацуши, говорило об обратном. Это не было стратегией, не было холодным расчётом. Он не играл с ним, не пытался показать своё превосходство перед командой. Это было личное. Слишком личное. «Может, я зря…» — мелькнула мысль у неё в голове, но она не успела её закончить. Ацуши мягко улыбнулся, и этой улыбкой словно очертил границу — сделал шаг в сторону, но не назад, осторожно напомнил о работе. — Ваша команда ждет распоряжений, Рюноске. — Голос оборотня прозвучал негромко, словно только для них двоих. — А я очень жду вечера, чтобы провести его с Вами. Гин уловила, как что-то дрогнуло во взгляде её брата. Раздражение? Недовольство? А затем — короткая вспышка чего-то совсем неуместного, почти печального. Словно он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Она отвернулась, чтобы не встречаться взглядом ни с Ацуши, ни с братом. Менять что-то уже поздно. Она могла только надеяться, что Рюноске знает, что делает.

***

День, казалось, тянулся бесконечно. Дневные обязанности были скучными, навевающими безнадёжную тоску, и Акутагаве отчаянно хотелось, чтобы этот бесполезный день поскорее закончился. Всё раздражало. Сортировка документов. Люди, чьи голоса казались слишком громкими. Пара идиотов, которые зачем-то решили пробраться в офис Портовой Мафии средь бела дня. Он намеревался прикончить их за пару секунд — и был готов поклясться, что сделал бы это даже не задумываясь, если бы не очередное вмешательство среброволосого идиота. Чёрные лезвия Рашомон скользнули вперёд, но в последний момент столкнулись с бритвенно-острыми когтями Лунного зверя. Тц. — Тебе повезло, что я сегодня в настроении, Ацуши, — бросил он, плавно возвращая чёрные ленты обратно в ткань пальто. Ложь. У него не было никакого настроения. Опять сортировка документов — на этот раз более специфических. Новая партия наркотиков — это отправляется в стол. Не хватало ещё, чтобы Джинко заметил имя заказчика. Новая партия шлюх — это отправляется в руки Хироцу. Не хватало ещё, чтобы Джинко попытался «спасти» одну из них и получил нож под рёбра от первой же, кто решит, что он мешает бизнесу. Ощущение, что день никогда не закончится, преследовало его, пока, наконец, вечер не наступил. Акутагава не сразу понял, как оказался возле дальнего причала — там, где он обычно ждал свою девушку. Бывшую девушку. Он стоял на самом краю пирса, безмолвный и до странного спокойный. Ветер трепал его волосы, но он не обращал внимания. Не двигался, не делал ни единого лишнего жеста. Его взгляд был направлен вдаль, в пустоту — сосредоточенный, отстранённый, словно он был не здесь, а где-то в другом месте, далеко за пределами этого вечера, этого города, этого момента. Сквозь этот холодный, ровный покой пробивалось что-то неестественное, неправильное. Будто внутри него что-то затихло слишком резко, слишком мёртво. Будто сам воздух вокруг застыл в ожидании, сжался, замер в напряжённом молчании. Он был спокоен. Слишком спокоен. Акутагава прикрыл глаза, словно прислушиваясь. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять — она уже здесь. Хигучи колебалась, прежде чем подойти. Он не выглядел раздражённым, но именно это её и настораживало. Весь день он был сдержан, даже непривычно тих. Она привыкла к его холодному гневу, к резким приказам, к презрительным взглядам — но этот молчаливый покой казался неправильным. Она осторожно сделала шаг вперёд. — Семпай, — негромко позвала она, несмело касаясь его руки. Реакция была мгновенной и резкой. Акутагава дёрнулся, выдернув руку, словно от ожога. Его спокойствие исчезло в один миг, а в глазах вспыхнуло холодное, почти яростное отвращение. Он резко обернулся, впиваясь в неё взглядом. — Не прикасайся ко мне, — процедил он сквозь зубы, голос был низким, напряжённым. Хигучи вздрогнула от резкости его реакции. Её пальцы, ещё секунду назад осторожно сжимавшие его руку, дёрнулись, но она не сразу отдёрнула их, будто не веря, что он действительно так её оттолкнул. — Семпай… — вырвалось у неё, тихо, растерянно. Акутагава не отвёл взгляда. Его глаза, обычно холодные, теперь пылали раздражением — тяжёлым, давящим, таким, что у неё перехватило дыхание. Он не просто злился — он был недоволен тем, что она вообще посмела его тронуть, что выдернула его из каких-то глубинных, скрытых от неё мыслей. Хигучи знала этот взгляд. Но никогда прежде он не был направлен на неё. Она почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. — Простите, — тихо сказала она, отступая назад. — Я не хотела вас беспокоить. Её голос звучал ровно, но на какой-то миг Акутагава заметил, как дрогнули её пальцы, как на секунду она чуть прикусила губу — почти незаметное, но настоящее сомнение. Хигучи слегка вздрогнула, но, собравшись с духом, продолжила: — Я подумала… может, мы сходим в театр? Сегодня вечером показывают… — Ты меня достала, — перебил её Акутагава, голос прозвучал резко, как удар плети. — У меня вообще другие планы. Мне не до того, чтобы шататься с тобой где попало. Её лицо дрогнуло, но она не двинулась с места. — Простите… — начала она тихо, опустив взгляд. — Я не хотела… — Почему ты такая настойчивая? — вдруг сорвался он, злобно, с нажимом. Его грудь судорожно вздымалась, а в голосе звучало яростное раздражение, которому не хватало выхода. Голос разорвал тишину пирса, привлекая внимание нескольких членов команды, которые ещё не успели уйти.— Ты думаешь, что мне это приятно? Что я хочу тебя видеть?! Акутагава смотрел на неё, тяжело дыша, и с каждым мгновением распалялся ещё больше. Что она здесь делает? Какого черта она от него хочет? Как она вообще смеет к нему прикасаться? Акутагава почувствовал, как внутри всё взрывается. Как же его раздражал этот вопрос. Как раздражал её голос. Её взгляд. Её присутствие рядом. Он ненавидел это. Ненавидел её. Ненавидел за то, что она стояла здесь, когда должен был быть Ацуши. Ненавидел за то, что она смотрела на него с болью и пониманием, как будто могла бы его спасти. Ненавидел за то, что рядом с ней он ощущал пустоту. Хигучи на секунду замерла. Её ресницы дрогнули, и Акутагава вдруг понял, что снова видит этот взгляд. Смиренный, болезненный, полный той самой покорности, которая в другом сводила бы его с ума… но не в её глазах. — Почему Вы так злитесь?.. — её голос был едва слышен, но этого хватило, чтобы внутри у него что-то оборвалось. Он знал, что она сейчас чувствует. Брюнет шагнул ближе, заставляя её податься назад. Ветер рванул полы его плаща, но он сам был неподвижен, как натянутая струна. Он ударил её. Рука взметнулась быстро, чётко, без малейшего колебания. Хлёсткий звук разорвал воздух, как выстрел. Хигучи слегка качнулась, но не подняла руки к лицу, не вскинулась в ответ. Только коротко моргнула, глядя куда-то в сторону. Акутагава сжал зубы. Чёрт. Это было не то. Не та боль, не та дрожь, не то подчинение. Не тот человек. Он резко отступил, отворачиваясь, будто её покорность жгла его сильнее, чем если бы она ударила его в ответ. — Рюноске. Акутагава обернулся резко, с раздражением, ещё не успев остыть после вспышки ярости. Но когда его взгляд наткнулся на Ацуши, в нём мелькнуло что-то ещё — нервное напряжение, глухая злость, которая никак не могла утихнуть. — Ты-то чего приперся? — бросил он резко. — Я ещё не закончил. Ацуши не вздрогнул, не сделал ни шага назад, но его тигриные ушки едва заметно дрогнули. Он коротко выдохнул, словно собираясь с мыслями, прежде чем ответить: — Я слышу, как Вы „не закончили“, с другого края пирса. Кончик его хвоста чуть дёрнулся, выдавая скрытое напряжение. Он не смотрел на Хигучи, но знал, что она всё слышит. — Рюноске, — тихо продолжил он, его голос оставался ровным, почти осторожным. — Возьмите ответственность за Ваши предыдущие отношения, прежде чем начинать новые. Акутагава резко повернулся к нему, его взгляд был почти обжигающим, но Ацуши выдержал его. — Что ты?.. Ацуши чуть качнул головой, не отводя взгляда. — Я понимаю, Вам трудно. — В голосе не было ни упрёка, ни осуждения. Только спокойная честность. — Но она не заслужила такого обращения. И Вы это знаете. Напряжённая тишина сдавила воздух. Акутагава молчал. Всё его существо требовало оттолкнуть эти слова, разозлиться, уцепиться за раздражение, но… что-то остановило его. “Прежде, чем начинать новые…” Фраза прозвучала до странного спокойно. Нормально. Только прошлой ночью Рюноске силой заставил его согласиться на свидание. Угрожал, добивался, вынуждал. А сейчас этот кошак говорит об отношениях так, словно они неизбежны. Словно они будут. Словно не придётся вырывать их угрозами и рукоприкладством. Не придётся постоянно проверять границы, сжимая пальцы на чужом запястье, чтобы в какой-то момент услышать — «Я ненавижу Вас». Что-то дрогнуло внутри, но Акутагава не дал этому пробиться наружу. Он продолжал смотреть на Ацуши, вслушиваясь в чужой голос, ловя оттенки интонации. Спокойный, честный, но без осуждения. Словно оборотень просто знал, что именно так всё должно быть. Эта естественность резала по нервам. Воздух вокруг будто разрядился. Напряжение, которое Акутагава сам же нагнал, вдруг потеряло резкость. В этом было что-то болезненно неправильное, но почему-то, на какую-то долю секунды, ему как будто стало легче дышать. А сбоку, в нескольких шагах от них, Хигучи молча смотрела на Ацуши. Её губы чуть дрогнули, но она не проронила ни слова. “Возьмите ответственность за Ваши предыдущие отношения…” Фраза застряла у неё в голове, как тревожный сигнал. Как точка невозврата. Она знала, что этот момент однажды наступит. Всегда знала. Но почему-то в этот миг ей казалось, что холодный воздух пирса режет кожу сильнее обычного. Как будто она впервые почувствовала, насколько одиноко может быть рядом с человеком, который уже не с тобой. Как будто раньше не замечала, что его взгляд скользит мимо. Как будто только сейчас поняла, что держалась не за человека — за иллюзию. Иллюзию, которая рассыпалась прямо перед ней. Слёзы подступили к глазам, но Хигучи сжала кулаки, не позволяя им пролиться. Потому что он не посмотрит. Не спросит, что с ней. Не сейчас. И не потом. Ацуши мельком взглянул на Хигучи, задержав взгляд ровно настолько, чтобы дать понять, что не собирается вмешиваться дальше. — Я в офис, — негромко сказал он. — Если разговор затянется, буду ждать в кофейне с вывеской бабочки. Его голос был мягким, но в нём больше не чувствовалось прежнего отстранённого безразличия. Скорее — усталое спокойствие, лёгкая меланхолия. Словно он просто принял неизбежное. Закончив, Ацуши развернулся и, едва заметно взмахнув пушистым хвостом, медленно направился к выходу с пирса. Хигучи провела его взглядом, но почти сразу перевела глаза на Акутагаву. Он молчал. Стоял напряжённый, но уже не злой. Ветер легко растрепал его волосы, сдвинул полу плаща, но в серых глазах не было больше той ярости, что вспыхивала мгновение назад. — Прости, Ичие, — наконец сказал Акутагава. Голос у него был тихий, без прежней жёсткости, но наполненный чем-то тяжёлым, тем, что он редко позволял себе показывать. Хигучи затаила дыхание. — Всё это было ошибкой. Она не сразу осознала смысл сказанного. — Не твоей ошибкой, а только моей, — продолжил он, опуская взгляд, словно эти слова давались ему тяжелее, чем любое сражение. — Я никогда не должен был начинать эти отношения. Не должен был давать заведомо ложную надежду. Хигучи почувствовала, как её пальцы дрогнули. Хотела что-то сказать, но он поднял руку, без нажима, но уверенно останавливая её. — Пожалуйста, больше не отвлекай меня. Это не каприз, — его голос стал ниже, спокойнее, но в нём было что-то пугающее. — Я больше не намерен допускать подобного. Он делал паузы между словами, словно обдумывал каждое из них. — Ты заслуживаешь большего, Ичие. Человека, который сделает тебя центром своего мира. Который увидит тебя. Её сердце сжалось. Он говорил ровно, даже осторожно, но в этой осторожности была совсем не та забота, о которой она когда-то мечтала. В его голосе звучало не сожаление, не раскаяние — а холодная, обдуманная искренность. Воздух вокруг словно стал гуще, сдавливая грудь. Хигучи чувствовала, как её сердце сжалось. Он говорил спокойно, но в голосе звучало нечто, что выдавалось сквозь тщательно сдерживаемую бесстрастность. Нечто, что она вдруг поняла. Он говорил о ком-то конкретном. Акутагава поднял взгляд и, впервые за этот разговор, посмотрел ей прямо в глаза. — Желаю тебе этого, — тихо сказал он. — Никогда не трать свою жизнь на человека, который не способен стать твоим миром. Хигучи, всё ещё не до конца оправившись от его прощальных слов, которые, казалось, выбили у неё почву из-под ног, с горечью произнесла: — Знаете, я, наверное, должна быть благодарна Ацуши. Без него… мы бы, наверное, никогда нормально не поговорили.. Акутагава медленно повернул голову к Хигучи. Его взгляд изменился мгновенно, будто кто-то сорвал с него маску. Исчезла сдержанность, исчезло даже обычное холодное равнодушие — на её месте возникла угрожающая, затаённая ярость. — Что ты сказала? — тихо, почти беззвучно спросил он. В этом голосе было что-то неправильное. Гулкая пустота, как в бездонной яме, в которую падаешь, даже не понимая, с чего началось падение. Хигучи почувствовала, как похолодели пальцы. — Я просто сказала… что благодарна Ацуши… — осторожно начала она, не понимая, что пошло не так. Но не успела договорить. Акутагава рванулся к ней так резко, что её тело даже не успело среагировать. Его пальцы вцепились в её запястье, сжались так сильно, что боль пронзила насквозь, заставляя сердце пропустить удар. — Ты благодарна?! — голос сорвался, будто хищник оскалился перед тем, как вцепиться в глотку. Акутагава не был просто зол. Он не был самим собой. Что-то внутри него сломалось — или, возможно, всегда было сломанным, но скрывалось под хрупкой оболочкой дисциплины и мрачного спокойствия. Его пальцы сжались ещё сильнее, а дыхание стало прерывистым. — Ты… благодарна ему? — он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как ржавый нож. — Из-за него мы «нормально поговорили»? Хигучи приоткрыла губы, но осеклась. Она чувствовала, что любое неверное слово сейчас… Она не знала, чем это закончится. Пульс стучал в висках, тело било дрожью, а сердце будто сжалось в комок. — Не говори так, — прошипел он, по-прежнему не отпуская её руку. Она почувствовала, как его пальцы дрогнули — не ослабли, но напряглись ещё сильнее, словно он сдерживался, чтобы не разорвать ее на месте. Но эта сдержанность была хрупкой, как лёд, под которым бурлит чёрная вода. — Так что теперь, Ичие? — начал он, тихо, почти ласково, но от этой напускной мягкости веяло чем-то по-настоящему пугающим. — Теперь тебе нравится мой Ацуши? — Что? — Хигучи застыла на месте, ошеломлённая этим внезапным, странным вопросом. — Я спрашиваю, — повторил он, делая шаг ближе, его голос понизился до угрожающего шёпота, — нравится ли тебе этот тупой кошак? Может быть, ты решила, что он подходит тебе лучше меня? — Семпай, это не… — начала она, но он резко усилил хватку — так, что она невольно вскрикнула. — Не перебивай меня, — отрезал он. В глазах Акутагавы больше не было осознанности — только чёрная, бездонная ярость. Она видела, как его грудь тяжело вздымается, как по его лицу пробегает мимолётное, болезненное выражение — будто он сам не в силах вынести собственные мысли. Он не слышал её слов. Её объяснения не имели никакого значения. Он уже даже не злился. Он что-то лихорадочно обдумывал. — Всё это время, это был не Чуя, а ты, бесполезная шлюха? — прорычал он, а его губы скривились в болезненной гримасе, будто от одной этой мысли его мутило. — Решила, что можешь забрать его себе?! Ты специально доставала его, рассчитывая, что Чуя взбесится и отправит меня подальше, чтобы я ничего не узнал?!! — Нет, семпай, нет! — воскликнула она, чувствуя, как его пальцы почти врезаются в её кости. — Ничего не было, сэмпай, пожалуйста, ты всё неправильно понял… Но он не слушал. Он даже не слышал её. — Неправильно?! — его голос сорвался на сдавленный смешок, но в этом звуке не было ничего человеческого. — Да ты с самого начала этим занималась. Ты знала. Ты хотела, чтобы я думал, что он мой. Чтобы я поверил. А потом бы ты просто… Его глаза широко распахнулись, и он резко втянул воздух, будто внезапно осознал что-то ужасное. — Ты хотела оставить меня одного. Он думал, что говорит логично. Он думал, что нашёл ответ. Что это реальность. Хигучи непонимающе заморгала. — Семпай, я… — Ты знала, — повторил он, уже не глядя на неё. Он говорил быстро, срываясь на резкие вдохи, словно в лихорадке. — Ты знала, что если Чуя его заберёт, то я не смогу… Я не смогу ничего сделать. Не смогу забрать его обратно. Я не смогу… Он снова посмотрел на неё, и у неё перехватило дыхание. — Не смогу без него, — договорил он едва слышно. Мгновение — и его лицо исказилось в яростной гримасе, будто он сам себя возненавидел за эти слова. — Не лги мне, — прошипел он. — Думаешь, я не узнаю, если ты мне соврёшь? Хочешь проверить, кто продержится дольше, если окуну в море обоих?! Хигучи содрогнулась. Он не просто угрожал. Он действительно это обдумывал. В его взгляде больше не было осознанной злобы — только бездна какого-то неконтролируемого, неестественного бешенства, граничащего с безумием. Потом его взгляд метнулся в сторону — хаотично, будто он пытался ухватить за что-то невидимое. — А может… может, это он сам? — пробормотал он, словно его что-то внезапно встревожило. — Может, он специально это подстроил? Может, он хочет, чтобы я подумал, что ты… Он замолчал. Зрачки у него расширились, дыхание сбилось. Ещё один резкий вдох — и он снова переключился на неё. — Н-ничего не было, сэмпай, я клянусь… — прошептала она, отчаянно пытаясь успокоить его. Но он не слушал. Он не мог остановиться. — Сука, так и знал… — прошипел он, не глядя на неё. Он больше не разговаривал с ней. Он разговаривал сам с собой. — Нельзя, нельзя оставлять тупого кошака без присмотра… Чуя это знал, но я… Я допустил это… Я снова… Он задыхался, его хватка на её запястье дрожала, но не слабела. Он был где-то глубоко в себе, в этой чёрной бездне, и чем дальше он уходил туда, тем страшнее становилось. Он не мог выбраться. Он не мог остановиться. Эти слова были произнесены скорее для него самого, но Хигучи не могла не услышать. Они впились в её сознание, как крючки, и начали вытаскивать наружу обрывки воспоминаний, разрозненные детали, которые до этого казались ей незначительными. Слова Ацуши. Его странная близость с Акутагавой. Тот тон, каким Рюноске произнес его имя сегодня утром. То, как он застыл тогда на мосту, случайно выцепив взглядом Чую и Ацуши, когда оборотень неожиданно отвернулся от рыжеволосого мафиози и рванул куда-то вниз, будто они с Накахарой поссорились. Как накрыл дрожащего блондина пледом, который Хигучи принесла для него самого, зная, как он на самом деле мерзнет в сырую ночь. То, как он взбесился, когда услышал, что оборотень, возможно, спит с Накахарой. Всё сошлось. Это всё из-за Ацуши. Хигучи вдруг осознала, что всё это время обманывала саму себя. Рюноске никогда не был таким в их «отношениях». С ней он был… спокойным. Уравновешенным. Задумчивым. Иногда жёстким, иногда холодным, но это было другое — контролируемое. Она даже думала, что это прекрасно: он мог быть рядом с ней и делить тишину на двоих. Но теперь она видела правду. Ему было не спокойно. Ему было всё равно. Она смотрела в его глаза, искажённые безумием, в эти расширенные зрачки, в которых не было ни капли здравого смысла, и понимала — он не мог так потерять контроль рядом с ней. Никогда. Сколько бы она ни ждала, ни надеялась, он бы никогда не сорвался из-за неё. Но одна случайная фраза об Ацуши — и он слетел с катушек. Осознание этого пронзило её резким, холодным ужасом. Она вдруг очень ясно поняла, что не смогла бы стать для него этим миром. Что не могла бы дотянуться до него, как бы ни пыталась. И дело было не в его жестокости. Не в том, что он убивал, что он мог без колебаний оставить за собой улицы, залитые кровью. Они оба убивали. И оба спали по ночам, не вспоминая лиц. Но Акутагава не жил в этом мире. Он существовал в бездне. В чёрной, бесконечной, поглощающей бездне. И теперь в ней был только один свет. Только один человек, вокруг которого она сомкнётся. — Ты… Ты не понимаешь, — прошептала она, её голос дрожал. Акутагава медленно повернул голову. — Что я не понимаю? — перебил он, сжимая её запястье до боли. — Ты. Сходишь. С ума, — едва выдавила она, стараясь не встречаться с ним взглядом. Тишина накрыла пирс. Глухая, вязкая, давящая. Затем он хмыкнул, коротко и резко, и оттолкнул её так сильно, что она едва удержалась на ногах. — Не понимаю? — повторил он, голос дрожал, но уже не от ярости — от чего-то глубже, опаснее. — Может, так и есть. Может, я схожу с ума, когда рядом нет того, кого я хочу. Последние слова сорвались с губ брюнета так, будто он и сам не узнавал в них себя. Хигучи медленно сделала шаг назад, её лицо побелело. — Простите, семпай, — прошептала она. — Я… Я не знала. Акутагава вскинул на неё взгляд. Недоверчивый. Подозрительный. Опустошённый. — Ты ничего не знала, — отрезал он. — И не смей даже думать об этом. Хигучи кивнула, чувствуя, как страх сковывает сердце. Он не угрожал — но она знала, что если скажет хоть слово, хоть намёк на свою догадку… он убьёт её. — Мне нужно идти, — тихо сказала она. — Убирайся, — бросил он. Не глядя на неё. Не двигаясь. Тишина вокруг него сгустилась, заглушая даже шум волн. И в этой тишине, медленно разъедающей его изнутри, он вдруг понял, что Хигучи была права. Он действительно сходил с ума.