Тайны кроваво-белых следов

***

«Кровавый сон»

      «... Чернота бесконечно преследовала, показывая страшный оскал. Судорожное дыхание резко срывалось с губ и также замирало в душе. Мучительное жжение стремительно нарастало, подобно безжалостному пожару, который отнимал последние силы. Нужно было идти дальше, но ноги почти не слушались. Нужно было искать главного злодея, но густой туман слепил глаза. Нужно было не потерять самообладание, но он уже давно не принадлежал себе.       Внезапно пришлось остановиться и недоверчиво посмотреть вперёд. Тревога и страх, раздражение и потрясение, отчаяние и разочарование смешались в колючий шар. Предатель был найден, но лучше бы никогда не показывал своего лица, которое было так знакомо. Хотелось исказить ужасную правду и навсегда забыть его. Хотелось взять за плечи и начать трясти, пока всё это не превратится в плохой сон.       — Какого чёрта ты... Ты просто наплевал... Нет... Ты....       С каждой секундой чернота сильнее давила. Было невыносимо чувствовать, как острые льдины пронзают сердце, так резко и безжалостно, подобно бездушной твари. Горький ком оседал в горле, пока подступали горячие слёзы: они не хотели скатываться по щекам, словно боялись равнодушного дыхания. Внезапно всё разрушилось, перестало существовать, умерев в душераздирающем крике. Было страшно прикоснуться к правде. Не хотелось принимать, что родной человек никогда не был родным.       Стало невыносимо холодно, словно застыла некогда горячая кровь. Трепетные чувства разбились, так страшно и протяжно, горько и одиноко, громко и до бесконечности жестоко. Побледневшие губы так и не смогли озвучить то, что долгое время оставалось в тайне: не получилось набраться смелости, чтобы сказать три важных слова, которые теперь душили изнутри. Он ненавидел себя за наивность, презирал за трусость, осуждал за влюблённость.       — Да как ты мог предать нас? Ты... Я же... Люблю тебя, чёрт возьми! Я люблю тебя, Джон! Каждую ночь, каждое утро, каждый чёртов день я жил этими чувствами, а ты растоптал... Что же ты наделал? Что ты сделал с нами? Что за тварь живёт в тебе? Отвечай... Отвечай немедленно!       Замёрзшие руки тряслись, глаза тонули в ужасе, а в груди разрасталась чёрная дыра. Он чувствовал, что мучительно умирает, но голубые глаза даже не моргнули.       — Джон... Нет. Ты не сделаешь этого... Ты не сможешь выстрелить. Ты не убьёшь меня!       Последняя надежда треснула, как только револьвер решительно направили вперёд. До последнего невозможно было поверить, что пальцы хладнокровно нажмут на курок. Невыносимый страх и вечная боль сковали тело, не позволяя сдвинуться с места. Несколько секунд и ослепительная вспышка перетекла в кровавый вздох...»

***

      — Ты не сделаешь этого! — послышался потрясённый крик в пустоте.       Стоило покинуть кошмарный сон, тусклый свет начал противно бить по глазам. Мучительная жажда снова потревожила, стоило сделать глубокий вздох и почувствовать, как сырой воздух оседает в лёгких. По всему телу проскользнул холод: он болезненно ломал кости, пока мутная пелена слепила сознание. При каждом лёгком движении тугие верёвки болезненно натирали руки, вызывали онемение в спине и замёрзших ногах. Хотелось наконец-то покинуть ненавистный стул, хотя бы попробовать выбраться из его плена, но на это совсем не было сил.       Спутанные мысли никак не собирались воедино. С каждой попыткой они рассыпались, оставляя странный гул в голове и навязчивую темноту перед глазами. Стараясь подавить плохое самочувствие, Егор обратил внимание на окружающие предметы: одинокая лапочка вызвала раздражение, потрёпанный стол вселил безнадёжность, а чернота напомнила тень, которая насмешливо выглядывала из-за угла. Никогда прежде Линч не чувствовал себя настолько обречённым, как сейчас, не имея возможности вырваться из тугих верёвок. Он пытался вспомнить всё до единого момента, но постоянно сталкивался с обрывами.       — Как же всё раскалывается... — хрипло пробормотал Линч. — Ещё и холодно. Ч-чёртовы ублюдки. Сколько я вообще здесь нахожусь?       Бесконечные попытки прийти в себя оборачивались неудачей, такой острой и болезненной. Однако, стоило вспомнить душераздирающее признание, изумрудные глаза резко выразили немыслимый стыд. В один момент холодная комната перестала существовать, как и головная боль, стоило прислушаться к обеспокоенному сердцу: оно продолжало громко биться, пытаться о чём-то рассказать, словно это произошло наяву. Он не мог поверить, что действительно сознался в том, чего всегда избегал.       — Ч-что это было? Это просто сон или... И Джон... Я сказал, что... Нет. Кажется, меня хорошо огрели по голове. Я даже мысли толком связать не могу. Всё это мне приснилось, да. И как только угораздило так уснуть? Или я не спал... — тихо рассуждал Линч.       Бездумное отрицание успокаивало и одновременно оставляло печаль. Смешанные эмоции толкали в пропасть, отбирая шансы выбраться из подвального плена. Хотелось заглушить сердечный трепет, перестать думать о чувствах, но что-то не позволяло взять себя в руки. До бесконечности тревожило молчание, такое холодное и равнодушное, смешанное с привкусом предательства – в последнее Егор никогда не сможет поверить. Было проще представлять, что всё приснилось, легче думать, что Джон находится в нескольких километрах отсюда.       Попытавшись забыть признание, журналист вернулся к мыслям о том, как выбраться из злополучного места. С одной стороны, всё казалось бесполезным: ни единой щели, ни возможности подняться со стула – только чернота, сырость, холод и страх бродили по полу. Создавалось впечатление, что ничего не имеет смысла, кроме мучительной смерти, которая в любой момент может постучаться в дверь. Однако внутреннее предчувствие подсказывало, что нельзя сдаваться: Джон уже заметил неладное и пытается найти его, утопая в тревожных мыслях, в которых звучат судорожные мольбы. Он верил, что близкий друг беспокоится о нём, потеряв из памяти предательство.       «…Было невыносимо представлять, как голубые глаза взволнованно осматривают лес. Было страшно думать, как сбивается потрясённое дыхание. Было ужасно приходить к мысли, что бездушные люди найдут его и также заставят страдать. Он был готов пойти на всё, чтобы никогда не увидеть этого кошмара…»       — Нет, Джон… Не пытайся искать меня. Я не вынесу, если эти твари что-то сделают с тобой. Я готов сам… — послышался сухой кашель. — Я попробую выбраться. Ради тебя.       Несмотря на болезненные ощущения, Егор напрягся и постарался вытянуть правую руку из «мёртвой» хватки. Душевный страх давно смешался с огненным пламенем в глазах, где бродила ненависть и бесконечное непонимание. Казалось, ещё чуть-чуть и правая рука будет на свободе, но это был всего лишь мираж: он отчаянно хотел вырваться, перестать быть целью незнакомого человека, но постоянно терпел поражение. Он не собирался сдаваться, пока последняя попытка не исчерпает себя.       — Чёрт, такое чувство, что это бесполезно, — нервно процедил Линч. — Только другого выбора нет. Либо ждать, пока эти твари придут за мной, либо всё-таки попытаться выбраться. Да и кто они такие? Что им нужно от меня? И вообще… Может, они как-то связаны с этим делом?       С каждой попыткой гасли силы, подобно песочным часам, которые быстро отсчитывали время. Глубоко выдохнув перед очередным движением, журналист резко замер, невольно заметив, как что-то шевельнулось в левом углу. Внезапно стало невыносимо холодно, словно за стеной загремели тридцатиградусные морозы: изумрудные глаза больше не смели моргать, рука перестала тянуться, а сердце на мгновение замерло в тишине. Создавалось впечатление, что кто-то медленно ходил, но не показывал своего лица, молча наблюдая из зловещей черноты – всё это вызвало необъятный ужас, который заставил замереть на месте. Хотелось сорваться и броситься бежать, но Линч по-прежнему был прикован к ненавистному стулу.       — Это… Ч-что это? — начал судорожно шептать Егор. — Я ведь здесь один? Или не совсем. Ч-что здесь вообще происходит?       Несмотря на пробирающую дрожь, не получилось даже отвести взгляд. Чувствуя, как завладевает панический страх, Егор продолжил всматриваться в дальний угол: внезапно силуэт перестал ходить из стороны в сторону – начал пристально наблюдать за перепуганными глазами, будто пытаясь залезть в душу. В одно мгновение сжались пальцы на руках, стоило представить, кто именно скрывается в темноте. Возможно, всё это время он тоже находился в мрачной комнате, возможно, невидимый человек также прикован, но только железными цепями. Больше всего Линч боялся столкнуться с тем, кто жестоко преследовал его в стенах психиатрической больницы.       Стоило снова попробовать высвободить руку, Егор почувствовал, что полностью потерял контроль над собой. Душевная тревога сильнее загремела, так громко и угрожающе, заставляя обречённо замереть даже пальцы. Неподдельный ужас сковал каждую клеточку тела, подобно сонному параличу, который не позволял закрыть глаза: он приказывал смотреть, как неизведанная сущность бродит возле тёмной стены. Хотелось закричать, наконец-то выбраться из страшного плена, но всё было настроено против. Даже тусклая лампочка начала противно мигать, порождая кошмар, который вот-вот дотронется жертвы.       — «Я не хочу снова встретиться с ним. Я чувствую, что он рядом. Он следит за мной. Он пытается свести меня с ума»       С каждой секундой мысли терялись в беспроглядном тумане. Головная боль давила, вызывая протяжный звон и странное ощущение, словно комната становится меньше. Чернота стелилась перед глазами, позволяя нафантазировать жуткие картины, которые невозможно было отличить от реальности. Больше всего это было похоже на бесконечную пропасть, где нет шанса на спасение от оскаленной пасти: она медленно пробиралась из тёмного угла, вселяя обречённость. Стало невозможно сделать вдох, не было сил даже моргнуть, словно Егор находился под чёрными волнами, которые всё дальше уносили от берега. Незнакомец в капюшоне резко стал бесформенной тварью с горящими глазами и затем превратился в озлобленное знакомое лицо.       ...Внезапно открылась входная дверь, впуская ослепительно белый свет. Послышались шаги, сопровождаемые недовольным голосом. В одинокой комнате сверкнул острый шприц, который мгновенно прикоснулся к запястью. Перепуганные глаза закрылись, пальцы ослабли, а шея завалилась на бок. Больше не было никаких попыток – только пустота...

***

      — Да как ты посмел стрелять, когда не следует? Это тебе не игрушка! У тебя остался ровно час! Либо ты прикончишь его, либо я прикончу тебя вместе с ним! Запомни, ты никого не спасёшь! — продолжали эхом звучать грубые слова.       Нервный стук по столу прогонял тишину, пока в голове повторялось ненавистное событие. Нескрываемый гнев продолжал гореть в глазах: они уже несколько минут смотрели на револьвер, который должен был стать роковым шагом. Нескончаемо терзало в груди, что заставляло горько зажмуриться, и затем снова посмотреть на огнестрельное оружие. Казалось, остался только один путь, но Джон не собирался просто так сдаваться, погрузившись в себя. Он пытался найти другое решение, всем сердцем надеялся, что не придётся направлять револьвер на Егора.       Внезапно захотелось разъяренно ударить по столу, стоило вспомнить, как чужие пальцы посмели прикоснуться к личному дневнику. Насмешка вызвала негодование, которое стремительно перетекло в угрозы: Джон резко схватился за револьвер и предупредительно выстрелил в стену, чем вызвал пристальное внимание, которое едва не закончилось смертным приговором. На самом деле он прекрасно понимал, что импульсивное действие только сильнее подставило его, но это оказалось единственным верным решением. Он знал, что не смел вести тайные записи, понимал, что может произойти непоправимое, если кто-то прочтёт содержимое.       — Я даже не знаю, что было бы лучше. Возможно, я сам выкопал себе могилу. Но в чём его вина? Он просто жертва во всей этой истории, — горько прошептал Джон и устало выдохнул.       В очередной раз посмотрев на револьвер, писатель снова почувствовал, как ярость закипела в груди. Когда-то огнестрельное оружие было верным защитником, а теперь стало главным врагом, который должен отобрать чужую и одновременно родную жизнь. Хотелось схватить и выбросить ненавистную вещь, горело желание услышать грохот и почувствовать, как навсегда пропадают сомнения. Однако Джон прекрасно понимал, что так не сделает лучше – только вызовет очередной скандал, который больше не закончится пощадой. Ему всё равно придётся убить его, либо чужая рука безжалостно сделает это.       Больше не в силах сдавливать чувства, Джон выразил во взгляде горький страх. В холодных стенах подобные эмоции были недопустимы, как и жалость, которая могла стать проводником в безымяную могилу – поощрялось только равнодушие и беспрекословное исполнение обязанностей, которые ломали чужие жизни. Однако сейчас Джон не мог оторвать от себя острые щупальца, которые терзали сердце и постоянно возвращали к печальным воспоминаниям. Последний момент, когда пришлось нанести удар по голове Егора, никак не давал покоя. Он пытался убежать от себя, но всё сильнее понимал, что это бесполезно.       — Что я наделал... — горько процедил Джон, после чего закрыл руками лицо. — М-мне нужно было во всём сознаться. И пусть бы Линч возненавидел меня, но он не был бы сейчас в таком состоянии. Тяжело даже думать, что он... Я не могу его таким видеть.       Светлые воспоминания соприкасались с тёмной правдой, трепетные чувства смешивались с терзанием, желание всё бросить сменялось рвением биться до конца. Несмотря на растерянность, одно Джон понимал точно: он не сможет выполнить свой долг, не наберётся смелости уничтожить жизнь, которая оказалась по-настоящему дорога. Выразительные изумрудные глаза всегда доверчиво смотрели, редкие объятия согревали в самый морозный день, растрёпанные чёрные волосы с утра особенно смешили и одновременно дарили какую-то идиллию, похожую на душевный уют – всё это вызывало приятное тепло, позволяя теряться в скромной, такой неумелой нежности. Иногда «границы» стирались, позволяя стать ближе, вслушиваться в тишину и чувствовать совсем недружескую привязанность.       Вспомнив ночной звонок, только сейчас пришло понимание, что нужно было поступить по-другому: рассказать о главном секрете, не позволить всему зайти так далеко, но всё вышло иначе. Тревожное сердце вздрагивало при каждой мысли, что сейчас близкий друг полностью уязвим – это вызывало чувство вины, которое безжалостно поглощало с головы до ног. Необходимо было срочно принять правильное решение, но Джон не мог совладать с собой, впадая в растерянность и отчаяние, утопая в терзаниях и гневе. Он не мог простить себя за ошибки, которые привели к страданиям Егора.       ...Если бы он мог, то вернулся назад. Если бы была возможность, то исправил все ошибки. Если бы он мог, то никогда не позволил почувствовать боль. Если бы была возможность, то никогда не впутался в эту историю...       — Мне не стоило так поступать. О чём я думал тогда? Я был подавлен, хотел отомстить, но по итогу превратился в одного из них. Мне всё равно на себя, но Линч... Нужно срочно что-то решить. Между нами явно всё кончено, но я могу хотя бы попытаться дать ему шанс жить, — прошептал Джон, после чего крепче сжал револьвер.       В последний момент получилось отогнать эмоции и вернуть ясность сознания. Воспоминание о прошлом позволило найти силы, минуя жгучее чувство в груди. Больше всего писатель боялся, что снова повторится страшное событие, которое произошло несколько лет назад – именно оно заставило пойти на отчаянный кровожадный шаг. Однако Джон не мог представить, что всё зайдет так далеко: сначала Егор был лишь очередным заданием, затем приобрёл статус напарника и стал близким другом. Каждый чувствовал, что дружба давно перетекла в нечто большее, но никто не признавал этого, лишь осторожно наблюдая друг за другом. На самом деле Линч совсем не знал его, но Джон был знаком с каждым моментом его жизни.       — Прости меня, — снова с тяжестью извинился Джон. — Мне так жаль, что я оказался... Предателем. Это ничего уже не изменит, — на минуту воцарилось молчание. — И, кажется, я нашёл верное решение.

***

             Стоило немного прийти в себя, холодный сквозняк смешался с мутной пеленой, пока человекоподобные фигуры бесцельно ходили по помещению, вызывая беспокойную дрожь. Как только открывались глаза, они бесследно исчезали, но затем снова возвращались, стоило медленно, подобно старой скрипучей двери, начать проваливаться в бессознательность. Временами проносилась сильная головная боль, возвращался громкий звон и неистовое чувство тревоги, такое сильное и безжалостное: оно заставляло падать в пропасть, отбирая силы. Казалось, во всём замешан недавний свет, после которого возникла колющая боль в руке.       Почувствовав холодное прикосновение, Егор снова приоткрыл глаза, что-то невнятно прошептал и потрясённо посмотрел вперёд. Сначала он подумал, что увиденное всего лишь показалось, но всё было иначе: силуэт никуда не уходил, постоянно блуждая из стороны в сторону, затем подходил ближе и пронзал суровым взглядом. Потухшие изумрудные глаза широко открылись, стоило осознать, что впереди находится тень, которую Линч больше всего ненавидел в своей жизни. В один момент всё сжалось, пальцы заметно затряслись от подступившего страха и злости, но невозможно было даже немного сдвинуться. Карие глаза излучали равнодушие и одновременно решительность, словно всё это не являлось галлюцинацией.       — Уйди... — почти обессиленно прошептал Егор. — Тебя не существует. Не существует, слышишь? Уйди с моих глаз. И без тебя тошно.       В ответ собственное отражение даже не дрогнуло. Карие глаза продолжили пристально наблюдать, как начинает бледнеть лицо. Он всё чувствовал, но выражал лишь жестокость, подобно острым иглам.       — Не ожидал, что ты так легко попадёшься, — звонко начал он. — Но ты этого заслужил. Ты же помнишь каждый наш диалог? Всё, что происходит – только по твоей вине. И сейчас ты сам подставил себя. Так эгоистично. Совсем не подумал о родных.       Внезапно вернулась злость, которую сразу же поглотил ужас. Казалось, он прекрасно замечал каждую эмоцию, чувствовал и читал всё, что происходит в голове журналиста. Возможно, он преследовал какую-то цель, появившись в одинокой комнате.       — Нет, я... Я не специально, просто это... — судорожно начал оправдываться Егор.       — Ну брось. Не надо пытаться выйти сухим из воды. Ты и я понимаем, что происходит. Только ты, — он резко указал пальцем. — Только ты делаешь вид, что ничего не понимаешь. Всё перед тобой.       — Зачем ты снова явился ко мне? Эта психушка... Она осталась в прошлом. Так что тебя... Не может быть. Ты не существуешь, — пытался всеми силами убедиться Егор, испепеляясь дрожью.       В одну секунду собственное отражение застыло на месте. Однако, стоило Егору сделать движение рукой, он резко нагнулся и душераздирающе посмотрел в глаза, не позволяя отвести взгляд. Несколько секунд показались настоящим кошмаром, который лишил дара речи.       — Какой же ты наивный, — с лёгкой усмешкой оскалился он. — И... Жалкий. Ты столько лет борешься с нечистью и даже с убийцами, рискуя жизнью своих близких. А сейчас... Ты даже не в силах освободиться от верёвок. Это же просто верёвки. Ты даже не хочешь замечать, что одна из них уже давно ослабла. Как и ты.       Чужой и одновременно знакомый голос звучал грозно, подобно ночной непогоде, где яростно сверкала молния и надрывно гремел гром. С одной стороны, он безжалостно парализовал, но с другой – вдохнул очередную надежду на побег из холодного помещения. Отчаянно поверив звонким словам, Егор резко заметил, как бесследно пропал силуэт, который ещё несколько секунд назад нависал над ним. Несмотря на прежний страх, Линч снова постарался высвободить правую руку из верёвочных оков. Это выглядело бесполезно, но он жаждал не потерять последнюю веру в спасение.       Находясь в полном заточении, Егор потерял счёт времени: он не знал, какие сейчас сутки, не понимал, сколько прошло часов или даже дней – всего этого будто не существовало, как и карих глаз, которые неожиданно исчезли в полумраке. Каждая попытка высвободить запястья заканчивалась неудачей, безвозвратно отбирая силы, но нельзя было просто так сдаться. Теперь он был готов биться до конца, представляя, как родные всем сердцем беспокоятся за него, чувствуя, как близкий друг не находит себе места. Ему придётся долго извиняться за свой необдуманный поступок, но сейчас было важно не потерять рвение.       — Ну же... Давай ещё немного... Т-такое чувство, что на мне не верёвки, а стальные цепи! — раздражённо процедил Линч, прикладывая максимум усилий.       Разгневанно потянув руку на себя, журналист резко почувствовал, как верёвка начала ослабевать. Лёгкая свобода вдохнула веру, что все усилия вовсе не зря: ещё немного, и высвободится правая рука, после чего потребуется совсем немного времени. Казалось, победа над заточением так близка и одновременно далека от реальности – Егор боялся потерять веру, отчаянно сдаться и навсегда остаться в холодном помещении. Было страшно не успеть предотвратить последствия, было страшно остаться и подвергнуть родных опасности.       Спустя некоторое время Егор почувствовал долгожданное облегчение, которое мурашками пробежалось по руке. Любое неосторожное прикосновение к красноватым полосам вызывало ноющую боль, но он не обращал внимания на самочувствие. Высвободив правую руку, Линч начал растягивать верёвки на левом запястье – это оказалось намного сложнее, подобно стараниям убрать нечто тяжёлое. Только через несколько минут долгие попытки увенчались успехом: наконец-то полностью освободились руки, после чего Егор начал быстро развязывать верёвки, которые прижимали его к спинке стула. Он дышал единственной надеждой, но также понимал, что может сделать только хуже.       ...С каждой секундой становилось легче, словно душа освобождалась от оков. По всему телу бежали противные мурашки, скользило онемение и давно знакомая боль. Животный страх давно смешался с сердечной верой, что есть шанс увидеть друг друга. Он искренне надеялся, что Джон в полном порядке, что скоро весь кошмар закончится...       — Ещё чуть-чуть... Ещё немного... А потом нужно будет... — с дрожью шептал Егор. — Бежать. Не знаю, как и куда, но это мой единственный шанс.       Как только верёвки полностью ослабли, журналист резко поднялся на ноги и едва не свалился обратно на стул от набежавшего бессилия. Казалось, он просидел связанным несколько холодных дней – теперь быстрые движения стали невозможными, словно тело мгновенно окаменело. Однако неподвластная тревога не позволила поддаться слабости: нужно быстро продумать план действий, нельзя допустить ошибку и всё бросить на полпути. Несмотря на плохое самочувствие, Егор понимал, что осталось совсем мало времени. Он чувствовал неладное, но даже не подозревал, кто станет главной причиной потрясения.

      «Стоило сделать пару шагов к выходу, железная дверь открылась и оголила ужасную правду: близкий друг внезапно стал врагом, направив вперёд револьвер»