Юбикири

— Джинн… Голос его прозвучал глухо. Нахмурив густые брови, он не смотрел на неё, его багровые глаза, обычно столь пронзительные, теперь упорно изучали узор на каменной плитке террасы. Когда же он всё-таки поднял взгляд, в нём читалась лишь тягостная вина. — Это была ошибка. Я… влюблён в другого человека. Прости. Джинн, едва добившись этой встречи, почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она искала Дилюка дни напролёт, особенно после того сражения с Кэйей, после которого он словно возвёл вокруг себя неприступную стену, отгородившись ото всех. Все её усилия, и вот её сердце разбилось вдребезги. Всё напрасно. На мгновение её мысли забрели в прошлое. За несколько дней до гибели Крепуса… Среди осенних жёлто-оранжевых берёз пара отстала от остальных на конной прогулке. Тогда она, юная рыцарша, сгорая от стыда и собравшись с силами, призналась в чувствах своему сослуживцу. Как легко всё было тогда! Как трепетало её сердце, когда её пальцы робко касались его руки! Она не смела подолгу смотреть в те алые глаза, опуская свои, небесно-голубые, будто находя внезапную красоту в стоптанных сапогах. Те несколько дней их робких встреч стали похожи на ожившие страницы романтических книг, что она тайком читала по ночам. Но затем на плечи её возлюбленного обрушилась ужасная доля. У неё самой отец был не с ней, но он хотя бы жив. А младший Рагнвиндр в одночасье потерял отца, а вскоре и ужасно рассорился с приёмным братом. Она хотела быть ему опорой, светом в этом мраке, хоть и не давала обеты жить с ним в горести и радости, в болезни и здравии. Ох, а как бы хотела дать этот обет, её любовь никак бы не изменилась от нового статуса, но этот взрослый поступок со стороны любви всей её жизни показал бы всю серьёзность их намерений. И жили бы они долго и счастливо. Зачем? Почему? Крутились в голове вопросы, которые некому задать. Пока он не покинул Мондштадт, нужно бы всё прояснить! Наверняка это чудовищное недоразумение, очень плохая шутка. Сумерки уже опускались на винокурню «Рассвет», а с озера подступала прохладная, серебристая дымка. Ветер, пробегая по винограднику, игриво трепал её светлые косички. Наступал тот самый час, когда в окнах зажигаются лампы, а разглядеть что-либо снаружи становится почти невозможно. Скользя взглядом по освещённым окнам особняка, Джинн вдруг замерла. Её глаза широко распахнулись. Братья, пребывавшие в ужасной ссоре, теперь чьи силуэты были обращены друг к другу, и даже на расстоянии, по спокойной склонности голов, по сдержанным жестам было ясно, что они ведут светскую беседу. Джинн не была против их примирения. Но теперь эти недавно прогремевшие перепалки в тавернах и на площадях отдавались в её ушах фальшью, искусно сыгранным спектаклем с их стороны для всех несведущих. Подъехав к главному входу, она сжала поводья в уже вспотевших даже сквозь перчатки ладонях. Слуга удалился, чтобы доложить о гостье. Пересохшие губы она смочила кончиком языка, готовясь в следующую секунду растянуть их в привычную, дружескую, чуть застенчивую улыбку. В дверях показался он. Дилюк. Без доспехов и мундира Ордо Фавониус, в простом тёмном жилете поверх белой рубашки. Дома, конечно, ему необязательно носить форму… Но с того дня посвящения в рыцари она едва ли видела его в чём-то ином. Стоит отметить, как плотная ткань привлекательно облегает талию юноши, а фасон рубашки делает его плечи шире, вылепливая из его прямоугольной фигуры перевёрнутый треугольник. Сразу в глаза бросается его благородное происхождение, как породистый щенок подрастает и приобретает характерные черты. Да, сын очень походил на отца. Он не сделал ни шага навстречу. Не пригласил войти. Поза была отстранённой, а Джинн неуверенно поёрзала в седле. — Спасибо, что пришла. Но сейчас… меня провожает моя девушка. Было бы неловко, если бы ты вошла. И тогда в сознании сложилось два и два. Получилось простое число. Её пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони. Она не отвела взгляд от его глаз, отчаянно выискивая в них намёк на шутку, на ошибку, на что угодно, лишь бы её вывод оказался ложным. Повисла такая тишина, что слышно, как ветер колышет лозы винограда. Дилюк выбрал Кэйю. А не её. Общая трагедия сблизила их, отбросив волной в сторону чувства влюблённой в него с детства подруги. Она не заплакала, а очень хотелось. Лишь глухо, сквозь плотно сжатые зубы, попросила его беречь себя. Пожелала удачи. И развернула коня, умчавшись прочь от него, забирая с собой посеянное в душе семя ненависти к будущему капитану кавалерии.