Юбикири

Кэйа отлично осознавал собственные недостатки. Дабы не утонуть в ослепительной славе старшего приёмного брата, он с маниакальным усердием вгрызался в тренировки. Он стал рыцарем, затем капитаном. И он скоро понял простую истину: одни титулы не поднимут его в чужих глазах, если останется тем самым робким мальчиком с потупленным взглядом. И Альберих научился общаться с легкостью в голосе, с обезоруживающей улыбкой, с вовремя брошенной шуткой или метким, чуть язвительным замечанием. Детская застенчивость сгорела в пламени его амбиций. Даже то, что он в итоге перерос Дилюка, давало ему какую-то глупую, детскую отдушину для гордости. И даже глаз бога у него есть. К нему тянулись люди. Подчинённые обожали его. Он отлично ладил с Кли, находя в её гиперактивности родственный, неукротимый дух. И даже когда Варка забрал всех лошадей, Кэйа не остался не у дел. Ему нравилась их игра с Дилюком, эта вечная, отчасти наигранная конфронтация, пока брат был в Снежной. И Кэйа заигрался. Перестал видеть грань между игрой и тем, что начало жить собственной жизнью где-то глубоко внутри, в тёмном месте, куда он предпочитал не смотреть. И всё чаще его мысли возвращались к Джинн. Ему откровенно не нравилось, как она методично, будто возводя невидимую стену, пыталась загнать их отношения в тесные, душные рамки коллег. Она отдалилась от него. Избегала лишних встреч, её взгляд скользил мимо, не задерживаясь. Это было хуже открытой вражды. А потом он застал момент, когда Дилюк вернулся из той же Снежной. Джинн, обычно такая сдержанная, буквально расцвела. Её улыбка, которую Кэйа не видел годами, была адресована не ему. Её руки на мгновение коснулись рук Рагнвиндера в жесте, полном неподдельной радости. В этот момент Кэйа с холодной ясностью осознал: в этом, в простом, человеческом тепле, в этой безоговорочной предпочтительности, он своего брата не превзойдёт никогда. Да, он был значимой фигурой. Да, у них с братом были свои, сложные, но прочные отношения. Но Джинн выбрала его брата. Горькая мысль грызла изнутри: а дружила ли она с ним когда-то вообще? Или её внимание было лишь отсветом её дружбы с Дилюком, вежливой уступкой «брату моего друга»? Теперь, когда Дилюк отдалился от неё, она и вовсе перестала смотреть Капитану в глаза. Он знал. Он отлично понимал, что она согласилась пойти с ним в Долю ангелов в тот вечер лишь потому, что надеялась увидеть там Дилюка. Она шла не с ним, а к другому человеку. А потом наступила та ночь. Когда Джинн, перебрав вина, потеряла сознание, Дилюк лишь протянул Кэйе ключи от своей комнаты на втором этаже таверны. — У меня дела, — бросил и исчез, оставив брата с беспомощным телом девушки на руках. Дела. Посреди ночи. Он аккуратно подхватил вещи Джинн, затем её саму. Перекинул её руку через своё плечо, обхватил за талию. Она была на удивление тяжёлой для своего строения. Благо идти было недалеко: через опустевший, пахнущий пивом и древесиной зал, мимо молчаливого бармена, протиснуться за стойку, пересечь тёмную, прохладную кухню, и наконец на узкую, скрипучую лестницу на второй этаж. Её дыхание было горячим и прерывистым у него в шее. Она начала приходить в себя уже на лестнице. Не полностью, сознание возвращалось обрывками, волнами. И одна из таких волн заставила её руку на его шее внезапно сжаться, притянуть его к себе с неожиданной, почти медвежьей силой. Кэйа ахнул, воздух выбило из лёгких. Вот что значит рыцарь Одуванчик, даже в полубессознательном состоянии её хватка была наравне с его собственной. И тогда он увидел её лицо, с полуприкрытыми глазами приближавшееся. Она что-то бубнила, губы шевелились, складываясь в неразборчивое имя (он предпочёл не вслушиваться). А потом она потянулась, чтобы его поцеловать. Зная Джинн, её принципы и неприступность, он с высокой долей вероятности был первым, кого она удостоила таким… вниманием. И он не отвернулся. Не смог. Позволил ей «обслюнявить» себя, другого слова и не подобрать. В груди что-то болезненно и сладко сжалось, а потом разлилось теплом по всему телу. Она снова обмякла, повиснув на нём ещё тяжелее. Но когда он донёс её до комнаты хозяина таверны, сожаление пронзило его. Он пожалел, что позволил этому случиться. Это было бессмысленно. Глупо. Джинн не запомнит этого. А завтра, если он посмеет намекнуть, она покраснеет от гнева и унижения, решит, что он лжёт, чтобы насмехаться над ней, или, что ещё хуже, чтобы как-то запачкать её в её собственных глазах. Она не поверит. И продолжит не замечать его, продолжая мечтать о Дилюке. Глядя на её раскрасневшееся лицо, на растрёпанный хвост на чужой подушке, он почувствовал странную, щемящую жалость. И к ней, и к себе. Что же его брат с ними делает, сам того не ведая? Он был как один из тех древних богов, просто существовал, занимая своё место в мире, будучи самим собой: честным, прямым, непоколебимым. А они, эти мелкие смертные у его ног, Кэйа и Джинн, корчились, ломались и безвозвратно менялись, просто из-за самого факта его существования, из-за его тени в которой были обречены существовать. Хмельные, бесплодные размышления оказались прерваны движением. Джинн, лежавшая на боку, внезапно приподнялась на локте. Её рука, движущаяся с пьяной, размашистой неточностью, нащупала в полумраке его кисть в тонкой перчатке. Прежде чем он успел отреагировать, а реакция его, отягощённая вином и усталостью, замедлилась, она притянула его руку к своему лицу. Её губы, сухие, коснулись его костяшек сквозь перчатку. Это был потерянный, тёплый выдох, шершавое прикосновение, заставившее мурашки пробежать по его предплечью. Кэйа замер, глядя сверху вниз на Магистра. Она прикрыла глаза, и на её лице расплылась глупая, блаженная улыбка, от которой что-то ёкнуло у Капитана под рёбрами. Её пальцы слабо сжали его запястье, и она потянула его к себе. Кэйа снова не стал сопротивляться. Позволил ей утянуть его, пока он погружён в наблюдение за этой сюрреалистичной немой сценой, которая вызывала в нём странное, щемящее и горькое любопытство. И всё-таки маленькая шалость не повредит, — промелькнуло у него, отозвавшись лёгким, приятным головокружением. Он и сам был далёк от кристальной трезвости. В Мондштадте, честно говоря, с этим понятием вообще были на «вы». Джинн, добившись своего, бесцеремонно уронила голову ему на грудь. Её щека прижалась к обнажённой коже в глубоком вырезе его рубашки. Светлые волосы, пахнущие мылом, щекотали его шею. Её дыхание было горячим, неровным. Кэйа стоял, склонившись над кроватью, и наблюдал за ней с лёгким, совсем чуть-чуть смущённым интересом. Щёки горели и у него, не только от хмеля, но и от нагрянувшего жара. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку. Его пальцы, всё ещё в перчатке, коснулись её щеки, кожа обжигающе горяча, у неё как будто бы была температура. Он провёл по контуру лица, отодвинул с лица влажную чёлку. Потом наклонился и поцеловал её. Сначала просто прижался губами к её лбу, потом к виску, к закрытому веку, ощущая под своими губами пульсацию тонких вен. Его движения были неспешными, почти нежными, контрастируя с едкой горечью его мыслей. В принципе, всё не так уж и плохо, — пронеслось в голове, пока его ладонь, скользнув вниз, принялась гладить внутреннюю сторону её бедра. Он медленно водил круги, подбираясь чуть выше колена. — Дилюк… — выдохнула она прямо ему в губы, и это слово прозвучало как удар тупым лезвием между рёбер. Его рука, казалось, похолодела сама по себе, будто на мгновение наполнившись крио элементом, и обдала её кожу ледяным холодом даже сквозь ткань. Кэйа застыл, затем медленно отстранился, чтобы разглядеть её лицо в полумраке. Да, конечно. Он всего лишь дарил ей иллюзию. О Дилюке, в отличие от него, она могла лишь мечтать. В его груди что-то ёкнуло, острая, знакомая смесь детской обиды, ожесточения и какой-то досады. Что ж. Капитан решил подарить ей эту иллюзию до конца. Он снова склонился, покрывая её лицо быстрыми, беспорядочными поцелуями в щёки в поднятые уголки губ, в основание шеи, где пульс бился часто. Его пальцы, ставшие вдруг ловкими и цепкими, нашли пуговицы на её рубашке и расстегнули ещё пару. Ткань с мягким шорохом разошлась, открыв ключицы и начало груди, ту бледную, почти фарфоровую в полумраке кожу, исчерченную голубыми венками. Он припал губами к этой поверхности, оставляя влажные, горячие следы, чувствуя, как она непроизвольно вздрагивает. Но её дыхание, до этого сбивчивое и глубокое, начало меняться. Выравниваться. Становиться размеренным, тяжёлым, однообразным. Руки, которые всего минуту назад сжимали складки его рубашки на спине, разжались и беспомощно упали на простыню, пальцы расслабились. Кэйа замер над ней, потом медленно выпрямился, глядя на её беззащитную фигуру в полоске лунного света. Он молча, тщательно, почти с педантичностью, застегнул её рубашку на все пуговицы, аккуратно поправил ворот, стараясь не касаться её кожи больше, чем необходимо. Да, безусловно, было в этом что-то остро возбуждающее, это привлекательное, сильное тело, полностью отданное на его милость, в его власти. Тишина, нарушаемая только её ровным дыханием, и полная возможность сделать что угодно. Но… Он глубоко, со свистом вдохнул, проводя по своему лицу прохладной рукой, смахивая наваждение. Не стоит так торопиться с Джинн. Он всё-таки… уважал её. Или, как бы это ни звучало, нуждался в ней. Без Магистра Гуннхильдр, без упрямой, честной, неподкупной воли её клана, Ордо Фавониус в её нынешнем виде действительно долго не протянул бы. Это был холодный, практичный расчёт, переплетавшийся с чем-то ещё, в чём он не хотел сейчас признаваться даже самому себе. Альберих привёл себя в порядок. У небольшого зеркала на комоде расчесал длинные, сбившиеся пряди тёмных волос, собрав их в свежий, приспущенный хвост. Поправил сбившуюся набок чёрную повязку, скрывающую глаз, чтобы она лежала ровно и привычно. Он то и дело поглядывал на мирно спящую подругу. На прощание натянул одеяло до самого её подбородка, тщательно укрыв.