Наброски от первого лица

Когда умер мой отец, я был чрезвычайно рад, не столько за себя, сколько за мать. Честно, если бы он не умер, я бы сам его убил. У меня уже был заготовлен острый нож на этот случай, который я прятал под подушкой, и каждый раз засыпая, я хватался за его рукоять, сильно сжимая ее, и прислушивался и готовый ворваться в комнату родителей, если услышу очередные слезы и мольбы матери. Был я так же рад, когда спустя год мама сообщила мне, что нашла нового парня, но не столько самому этому обстоятельству, сколько тому, что мама и правда стала счастливее, а ее счастье было для меня самым главным в жизни, я никогда не забуду улыбку образовавшуюся на ее лице, когда она сообщала мне эту волнующую ее новость; не ускользнул от меня и страх в ее глазах, который она пыталась скрыть за улыбкой, страх, что я буду разочарован, но я, к ее большому удивлению, от чистого сердца поздравил ее. А как я мог иначе? Если был человек, который заслуживал счастья, то это была моя добрая, любимая, заботливая, красивая, прекрасная, кроткая мама. После этого я как-то избегал принимать участие в отношениях матери, пытаясь, насколько можно, находит разные оправдания, чтобы не быть дома, когда приходил Сергей, даже записался на бокс и в зал. Не мог я сказать ей, что никогда не смогу полюбить его как отца, не в смысле как прошлого отца(того я, очевидно, не люблю), а в смысле не смогу признать его отцом, но это разбило бы ей сердце, так что я решил по возможности избегать контакта с Сергеем. До конца этого не удавалось, и нам нет-нет да приходилось контактировать, но я обращался с ним настолько уважительно и формально, что он не смог приблизиться ко мне ни на йоту, и между нами образовалось что-то вроде двухстороннего понимания и устного согласования: я не лез в его отношения с матерью(конечно, если бы он обидел ее, я бы убил его на месте, самым жестоким и болезненным способом, чтобы он умолял о пощаде перед смертью), а он не пытался сближаться со мной и не лез в мои отношения с матерью. На этом и сошлись. Ну — почти. Так случилось, и в это не было вины Сергей, но нам пришлось оставить маленькую квартиру, в которой у меня осталось много теплых воспоминаний связанных с матерью, и переехать жить в особняк Сергея. Забыл сказать, что был он богат, имел собственную компанию, но мама полюбила его не за это: моя мама не такая, деньги ее не волновали, а кто скажет вам иначе, тот лжец и подлец и тому следовало бы отрезать их грязный, вонючий язык. Инициатором этого объединения была моя мама, которая руководствовалась желанием обеспечить меня комфортом, хотя я и никогда не жаловался на условия, да, жили мы не богато, в стесненности, но были друг у друга, и это было самое главное для меня: неважно мне было на роскошь, если моей заботливой мамы не было рядом, и плевать я хотел на все лишения и стеснения, если только ее любящие руки ласкают мое лицо, а добрый голос будит по утрам. Ее любовь, забота и нежность — вот мой комфорт! Единственное, что беспокоили мою маму, которая решилась на этот вынужденный шаг, это мое расставание с друзьями. Странно, но меня это совсем не волновало, я холодно и формально попрощался со всеми, пожал каждому другу руку: они смотрели на меня, как на сумасшедшего, как будто я делал что-то невероятное странное. А что они, собственно, ожидали? Что я расплачусь, буду обнимать их, говорит, что никогда не забуду; что буду писать им письма? Извините, я не привык врать. И вот настал день, когда нам пришлось ехать в соседний город, столицу, где подрабатывала моя мама и где она познакомилась с Сергеем. Мы ехали в машине Сергея, на заднем сиденье, мама держала мою руку и гладила ее, думала, что я волнуюсь и тоскую, а я просто смотрел в окно, не зная, как убить время; иногда я поднимал ее прелестную ручку и целовал, делая вид, что мне очень больно, но что я понимаю, что так надо, а в ответ получал то, что хотел: виноватые поцелуи, которыми мама одаривала меня. Особняк Сергея стоял за городом. Не знаю, есть ли смысл описывать его. Представьте себе самый обычный особняк, сделанный в английском стиле, как те, что показывают по фильмам: каменная дорожка в метров сто соединяла его с дорогой, по которой очень редко проезжали машины и которая вела в город, вокруг особняка росли липы, березы и другие деревцы, и поблизости не было никакого другого дома. Уже подъезжая, около короткой мраморной лестницы, которая поднималась к входной двери, нас вышли встретить три дочери Сергея. Простите, забыл сказать, что у него было три дочери от бывшей, уже давно умершей жены. Мне это обстоятельство показалось незначительным, вот я и не сообщил его заранее. И так случилось, что моя дверь выходила к лестнице, так что я первый вышел к этим трем созданиям, которые выстроились как по линейке от младшей к старшей. Я по их лицам понял, с кем имею дело. Младшая, девочка моего возраста, пятнадцати лет, весело и искренне улыбалась мне, была она низенькая(на две головы ниже меня), с узкими плечиками, маленькой, едва заметной грудью(Бог, почему-то, несправедливо обделили ее), и кривыми ножками, у которых колени почему-то смотрели во внутрь, одета она была, должен признать, в миленькое черное платьице с белыми колготками и белой рубашечкой с пышными рукавами. Средняя смотрела безразлично, и когда наши взгляды встретились, она зевнулала; примерно моего роста, с коротко подстриженными белыми волосами, в разорванных джинсах, короткой маечке, которая оставляла живот открой и в которую едва помещалась ее упругая, круглая грудь. Вы не подумайте, что меня вся эта внешность хоть как-то интересовала, плевать я на них хотел, у меня уже был идеал красоты — моя мама, а они ей и в подметки не годились. Рядом стояла старшая, она сразу дала понять своим язвительным и презрительным взглядом, что мы не сойдемся. Ну что же, чувство это было взаимным, а я не привык сдерживаться и ответил ей таким же презрительным взглядом, и надменно и быстро осмотрел ее, давая понять, что она из всех троих самая обычная и, мол, меньше всего вызвала во мне интереса. Она как будто специально оделась как стерва: очки, под которыми скрывались надменные глаза, облегающее серая юбка, доходящая чуть ниже колен, которая подчеркивало ее огромные бедра и попу в виде яблока, подстать юбке костюм, который не застегивался из-за ее огромной груди, выпирающей наружу сантиметров десять, а под костюмом белый облегающий свитер с длинным воротником, скрывающий ее шею. Мы так и смотрели друг на друга, не решаясь подойти, и только младшая, казалось, хотела было подойти и поздороваться, но стеснялась сделать это. Но когда мама вышла, эта малявка рванула к ней, радостно засмеявшись (мама уже встречалась с этим тремя особами): — Мама Наташа! — ее радостный голосок залился смехом. Старшая громко цокнула языком, выражая этим свое раздражение и неодобрение младшей и показывая моей маме, что ей тут не рады. Моя мама, будучи женщиной доброй и благоразумной, не обратив внимания на старшую, обняла младшую, прижав ее к груди, и, тоже радостно засмеявшись, закрутилась с ней. — Юленька! Моя красавица! Мой медвежонок! — мама остановилась, а Юля, подняв голову, дошла в своей радости до какого-то безумия. Из кончиков ее сухих, покрытых трещинами губ вытекал переизбыток слюны, стекая по ее маленькому подбородку, моя мама опустилась на колени и, вынув платок, заботливо вытерла ей рот. — Простите, — без капли сожаления, а все еще с какою-то чрезмерной радостью сказала Юля. — Ничего, золотце, — мама расцеловала ее личико, от чего Юля громко рассмеялась. — Юля, познакомься, это Олег, мой сын. Юля повернулась ко мне и вдруг, и неожиданно для меня, обняла меня за пояс, прижавшись головой к моей груди, я от неожиданности попятился назад и чуть не упал, споткнувшись на засеянной маленькими камнями тропинке. Мама умоляюще посмотрела на меня, и я, чтобы не расстраивать ее, приобнял теплую и вспотевшую головку этого ангела, чему Юля, судя по странному хрюканью, была чрезвычайно рада. Я сдержал отвращение, которое вызвала во мне эта хрюшка, и, чтобы уже точно всем доказать, что ее странности не смущают меня, нагнулся и поцеловал ее в уголок губ — там, где собиралась ее пузырчатая пенка слюны. Юля, удивленно посмотрев на меня, после этого моего поступка попятилась назад, забежала за спину моей мамы и, держась за ее свитер, стеснительно и виновато высунула свое покрасневшее личико. Я сделал вид, что сконфузился и стеснительно опустил глаза: покраснеть я не сумел, не научился еще краснеть по собственному желанию. — Уже познакомились? — тут подошел Сергей, и я взял свою сумку из его руку: не люблю, когда чужие люди трогают мои вещи. — Оля, Мария, подойдите. Чего стоите? Оля, средняя, подошла первая и пожала мне руку. — Приятно познакомиться, — без особого энтузиазма и суховато произнесла она. — Взаимно. Мария тоже подошла, но с каким-то раздражением и упреком посмотрела на отца. Я хотел больно пожать ей руку, но потом подумал, что это слишком банально, и вместо этого со всей возможной вежливостью и учтивостью и по-джентльменски поднял ее ручку и, наклонившись, поцеловал. Мария совсем сконфузилась и не знала, что ответить. — Приятно познакомиться, Мария. Вы очень красивая, — простодушно и искренне произнес я. Мария растерянно посмотрела на отца. — Спасибо, — недоверчиво произнесла она в ответ. На этом наше знакомство закончилось.