Кукушкино гнездо

На этот раз он ночевал в поле. Сельское хозяйство не увлекало его никогда, но на чёрную жирную землю по дождливым ночам Карантир смотрел так долго, что сам себя начинал непонятно в чем подозревать. Страшно манило холодным мокрым духом. Иногда хотелось, ничего на сон под голову не подкладывая, приложиться к ней голым ухом, вдавиться и вжаться, жадно слушая, как скрепят расширяющиеся волокна растущих корней, скрежет раздвигающейся под ними почвы и копошения насекомых. Случаянно прогрызшегося слишком близко к поверхности червя он даже выцепил ножом, отряхнул и сожрал, стараясь мыслями о прелестях строения этой твари перебить ее вкус. Потому что мог и потому что интересно было уподобиться тупой птице. Но грач не знает, как разрезать и смотреть на червя, чтоб его мышечные клетки походили на ёлочку. Карантир вот знает: поперечно, в блоках продольной мускулатуры. Сколько червей надо нарезать на мышечные лоскутки, чтобы можно было оценить вкус их мяса? Вспомнились на миг корабельные черви. Маг жил в казармах у порта, и из его окна открывался вид на прекрасные карабли с такими белыми парусами, что смотреть было больно, как на солнце… И Нагльфар среди них, то ли роза среди навоза, то ли в чью-то белоснежную клумбу насрали железными шипами и черным тряпьем. Бегал чародей по песку в порт с другими новобранцами, собирая в укромных местах кучками гнилые доски для терединид. Потом и их самих собирали на перекус. Солили, приправляли чем только можно да поострей, покислей, а лучше и на костре чуть подержать. Карантир яростно доказывал, что они не черви, а моллюски двухстворчатые, как мидии, вон, раковинами себе путь прогрызает, а вот нога, а это сифон из хода торчит, а не задница. Но сколько б он их не резал и во внутренности не тыкал, всё равно все звали этих тварей червями за длинное скользкое тело, даже если покрыто оно мантией. Потом их развелось много. И пристань, и корабли грызть начали. Всыпали одному Нитралю из всей их шайки морских фермеров. А избавлялись от паразитов всем прибрежным составом. Кто званием пониже — без устали смолили и красили доски ядовитым чем, вроде креозота и сурика, кто повыше — вели учения в холодных пресных водах на корабликах своих дырявых. Карантир с чародеями и вовсе вытаскивал на берег эти махины чарами, и чарами же глушили тварей. Где-то и обшивку меняли. А Нагльфар, металлом, сука, обшитый, стоял хоть бы что, и слава за то его безымянным забытым строителям. Эту махину чинить и каждую дыру ручками проверять никакой армии не хватило бы. Наковырялся он терединид до отвала, не брезгуя и отравленными. Даже солил в банки и под кроватью ставил, и даже когда переезжал две банки с собой унёс. Можно было и в столовую в тот год не ходить. А действительно. В грязном человеческом порту и затеряться просто, и недочервей поесть можно. Или все же тишины, одиночества и убивать слишком сильно хочется? Проморозить почву, отравить и уничтожить любую жизнь. Порта нет, а земля вот она, скрипит на пальцах и чернит руку, стоит впиться в нее ногтями поглубже. Возможно, Карантиру хотелось собственных похорон. Чтобы лежать среди холода и тьмы, а в мертвое тело упирались ростки, стремящиеся к солнцу и увядающие под его тяжестью — даже после смерти он умудриться кого-нибудь убить. Вокруг будут рыть свои запутанные тонели те же черви, слепо натыкаясь на него между делом. Потом и не вокруг, а вовнутрь будут рыть. На его могиле родится муравейник, и мелкие упыри обгладают чародея до белых костей и превратят их полости в свои ходы. И обязательно кого-нибудь должны посадить обмазанной в мёде жопой на это торжество жизни. Вот тогда-то он уснет спокойно! Или лучше быть призраком глухой хвойной чащи, завывать вместе с метелями, звать невезучих путников невнятным колдовским шёпотом и смеяться, пока кровь превращается в лёд и вспарывает жилы? Пока в его владениях было только кукурузное поле. Огромная площадь высоких жёстких стеблей, под которыми мёрли светолюбивые травы и только серела растрескавшаяся земля. Наверное, он бы надолго остался здесь. Может, и месяц бы бродил, пригнувшись, срывал бы сочные молодые початки и наблюдал за машинами на асфальтовой дороге, пока она то темнела от утренней влаги, то нагревалась под солнцем настолько, что можно сжарить яичницу. В его мире столько её не растил никто. Мороз Белого Хлада не дремал и уничтожал урожаи теплолюбивого растения. Да и выход меньше, чем у пшеницы. А зачем тратить сверх меры плодородную землю, силы чародеев и кровавый пот рабов? С вредителями разве что проблем у эльфов было меньше, чем у dh'oine. Но и они научились чем-то опрыскивать свои посевы. Чуть странно пахли растения, и больно много мертвых пчёл и бабочек эльф замечал на обочине. Парочку он бережно расправил и вложил в ворованную записную книжку к травам — любовь к хорошей бумаге и собиранию диковинок всё ещё теплилась в нём, не смотря на бедственное положение. Ещё Карантир наблюдал за машинами. Не теми, что в мире неоновых вывесок и имплантов. Эти были проще, медленней, однообразнее в цветах и просто скучными. Но чародей алчно ловил каждую. От жгучего любопытства разум с жадностью цеплялся за всё, что замечал, каждую мелочь перемалывая и перекручивая по тысяче раз. И от скуки, конечно. Сначала гудит только ветер, а гудит на широких просторах он громко, и кажется, вот-вот пронесётся стальная коробка. Прямо сейчас. Вот оно, грубое ворчание двигателя. Но ожидание обрывается вместе с настоящим звуком, не из его головы. Протяжным и долгим, что никакого терпения не хватит дождаться. Но он ждёт. Обычно он замечал их издали по свечению фонарей. Некоторые напоминали злые глаза, некоторые — удивлённые, некоторые — просто трапеции со сглаженным углами. Разные они все были. Два спереди — поярче, иногда с рыжим, с длинными полосами, два сзади, часто с большими красными вставками. Руки чесались спереть такую красоту. Привыкшего к темноте слепило неимоверно, и по ночам эта мысль закапывалась поглубже. Но днём. Чародей видел в их глубине сияющие зеркальные узоры внутренностей калейдоскопов, сферы из толстого стекла, что светом могли выжечь глаза до мозга, стальные зеркальные линии. В некоторых, особенно в задних — мелкая алая сеточка, наверняка выпуклая, ребристая, колючая. Гладкая поверхность, но множество мелких бугорков заколет при прикосновении, как от морозного онемения. Если вдавить ладонь, останутся ровные розовые вмятины на коже. Неспроста они такие. Все эти зеркально-стальные пластины внутри, образовывающие квадраты и выпуклости в определенных последовательностях. Точно же для лучшей фокусировки света. Там, где он лапшу ел, такого не было. Там неоновые были. Замени на зачарованные стекляшки — на вид не изменится ничего. Зато там он людей различал. Они красили волосы и лица, вставляли в себя металл и одевались так, будто всем своим видом хотели напоминать его сундук с броскими, никому не нужными украшениями. Или дивных южных птиц и тропические цветы. Пёстрое марево сливалось в одно пятно плохо размещенной краски с непривычки, но ему, пожалуй, нравилось. Управляющих же этими машинами он не отличил бы под пытками. Хоть на муравейник сажайте, но были одни сплошные полные женщины с жидкими волосами, будто кот срыгнул на эти головы комок шерсти, и лысые мужчины с блестящими от жира краснющими лицами. Все в каких-то одинаковых, ни о чем не говорящих блеклых тряпках, будто он попал на костюмированный бал, где аристократы, никогда не видевшие бездомных, пытались ими притворится. Карантир никогда не отличался талантом распознавать dh'oine, но, оказывается, прислуга с потекшими набекрень от чар мозгами очень друг от друга отличалась даже с пустыми лицами. Может, потому что он всегда держал по пять dh'oine и успевал к ним привыкнуть. По двое для сада и уборки, один для готовки. Всего трижды приходилось их заменять. Одну девку он мог бы даже назвать красивой. Для человека — так за гранью. Бледноватые зелёные глаза, как платье Ларры Дорен на одном из неофициальных портретов, губы будто два лепестка розы когда-то темной, но уже отдавшей часть цвета глицериновому раствору, роскошная шевелюра. Такая точно бы оказалась у Имлериха в любимицах. Когда-то чародей застолбил ее прямо на охоте, чтобы хвастаться перед редкими гостями и до конца жизни подкладывать амбала, что, мол, надо было тебе не с делами семейными разбираться, а пойти на с нами. Раскладывал бы на постели этот самородок людской расы, а не печалился, что её лишили возможности думать, а его — возможности подчинить. На эту дорогую куклу смотреть приятно, а трахать мерзко, будто подогретый на огне труп. Карантир умалчивал, что мог бы заставить тело двигаться так, будто в нем ещё есть разум. Будто мегаскоп перенастроить — не сложно. Но было в ней, такой, покорной лишь паре-тройке десятков приказов, запускающих вложенные последовательности движений, податливой и молчаливой, как статуя из незастывшей глины… изящество на грани с ужасным, какого в живых быть не могло. Но трахать то, во что превратилась девчонка, когда-то спешно жгущая травы и рассыпающая соль и вокруг себя в надежде спастить от демона из детской сказки, превратившейся в страшную реальность, он бы тоже побрезговал. Хоть десятки раз вымытое. Максимум — греть руки в обволакивающее полотно отросших с момента поимки волос, обводить кончиками пальцев щеки и тыкать ногтями мягкие влажные губы. Можно было бы огладить худые плечи под жёсткой тканью накрахмаленного платья, не снимая. Отогреть чужим жаром пальцы. Или заставить плясать до истощения. Купить ей воздушное полупрозрачное платье, поставить на стол в гостевой и швырнуть в черепушку ритмы и музыку, какие ему нравились, но встречались редко и никто под них не танцевал. Красиво бы было. А платье непременно было бы чёрное в серебре. У нее бы так хорошо получилось. Живая кукла для его прихотей. Ей стоило бы проклянуть Аваллак’ха. За безжалостную практичность и целеустремленность до ревности в воплощении своих желаний и умение до основания ломать души. Многому научил Знающий, но не состраданию. Сам он никогда не выжигал, будто надоедливое осиное гнездо на окне, разумы тех, кого брал в слуги, не давил каждую мысль на корню, не выкорчевывал до последнего способность запоминать без магического внушения. Что-то точно делал, но не это. Может, просто выдирал, как лист с чернильной кляксой, личность, и переписывал заново. Карантир бы тоже мог, но не хотел заморачиваться. Ему нужно было обезапасить себя намного сильнее, чем какому-нибудь Знающему. На ум как-то сама пришла старая кухарка. Старая настолько, что начинала слепнуть и покрылась рытвинами, но готовила хорошо и чем-то напоминала аналогичную Кревана, что жила там, пока Карантиру не исполнилось десять. Та умерла, а ещё от нее пахло специями и огурцовоым соком. В голове помимо необходимого засела память о том, как заплетать косу. Пожалуй, из-за этой маленькой странности он держал её. Каждый раз, когда она случаянно попадалась, чародей от удивления на секунду забывал все и пристально изучал ее прическу. Каждый раз новую. И каждый раз он заново открывал для себя эту аномалию. Можно было бы заново обработать, но не хотелось лишать себя возможности наблюдать единственную переменную в своих скудных владениях. Ни шнурков, ни лент, ни шпилек, ни заколок она не имела, но осознать того не могла, и каждое утро, судя по всему, выкраивала время на тонкие тугие плетения, что неизменно растрепывались к обеду. Вообщем, глядя на местных dh'oine он ощущал, что его стандарты требуют пересмотра. И усмряющее гнев, похожее на обречённость чувство, которое всё ширилось и растягивалось, как новая рана от воспоминаний, но обрывать его не хотелось, будто такой болью можно было наслаждаться. Наверное, он не замечал, как та — та которая красавица старела, и сейчас, если кто-то осмелится войти в бесхозный дом пугающего и мертвого для обывателей чародея, где по прежнему немые фигуры поддерживают порядок, она окажется ненужной. Ни для разведения, ни для утех. Дальше пыль протирать будет. Или попадет к какому-нибудь таксидермисту. Череп-то ровный и красивый. Можно было б и исхитриться, найти сосуд побольше, засунуть обескровленное тело, чуть омоложенное магией, в формалин, расписать кругом цветы и серебряные цепи. И поставить рядом табличку с длинным философским названием. Если скрыть ей уши, то и от эльфийки не отличить. Тогда подойдёт «кто она?». Неприменно надумают чародейку-неудачницу, погибшую во время обучения. И это скорбящая семья воздвигла ей такой своеобразный памятник, а не чародей служанку в экспонат превратил. Ага. До превращения влажных препаратов в произведения искусства он так и не добрался, когда мог. Как и до частых походов в театры, пьянок в отдаленных провинциях и танцев у костра, угольной графики, пары шкафов броских одежд, настоек на самых странных сочетаниях фруктов, книжной полки, где дрянные стихи и рассказы перемешались с сухоцветами и пылился одолженный у Таридрэу том о магии. А ещё в той далёкой жизни перед беспокойным сном он утешался мыслями о том, что неприменно научится стамеской подчинять себе дерево, ковать и выплавлять все: от гвоздей до бусин. И шить, как лучшие мастера их народа. Как Шиадаль. Многим ремеслам обучится. Построит убежище из мелочей, которые сам сделал. Будет в тайне странствовать по мирам, красть вещи, знания, неизвестные растения и камни. С жадностью утопающего будет хвататься за каждый клочёк информации, собирая по крупицам тысячи прекрасных витражей новых миров, ранее невиданных никем из их народа. Эльфийский век долог для него, привыкшего жить быстрым течением горных рек. Чародейский — ещё дольше. Он бы успел все это, неприменно. Ещё успеет. Когда поест. Чародей обрывает ещё один початок. Не в сумку, нет. В карман. Чтобы понемногу отрывать бледную бахрому тычинок и жевать жёсткие махровые листья, не дающие толком сока. Сегодня приехали dhoine. Пара их машин, отличающихся от аналогичных на дорогах и, видимо, предназначенных для хозяйства, уже грохочат вдали. Собираются они собирать урожай или брызгать ядом поля, чтобы множество мертвых бабочек снова осыпали обочины, Карантир не знает. Маг представляет, как приятно будет наблюдать за ними, похрустывая очередным початком. Сегодняшний день обещает это развлечение, и потому маг находит его хорошим днём. Перемещения по сферам парадоксально не утомляли его так, как раньше. Сила росла ощутимо физически и измеримо магически. Чем дальше он отходил от знакомых миров, чем дольше он не видел никого из собратьев, тем проще было идти. Строгая линейная зависимость, хоть график строй. Карантир бы с чистой душой списал это на отсутствие необходимости видеть столь мерзкие рожи, да только сия закономерность был давно известена, измерена и доказана чародеями Aen Undod, народом созданным для путешествий. А народ Ольх — их прямые наследники. Подумалось, что если он все ещё голоден, зол и вопреки всему прозяб на сырой земле и утонул в ностальгии, то точно жив и не болен. «Голод — это хорошо, это жизнь, это кукуруза и солнце… Сука.» Сколько он провел на этом поле? Дни? Недели? Месяцы? Так и до сумасшествия не далеко, если не совсем уж близко. Сегодня уйдет с последним рассветом этого мира. Когда желудок наполнился непривычной тяжестью и проехало две машины, большая, серая в форме параллелепипеда, с двумя маленькими круглыми фонарями спереди и белая, которая ехала так тихо и быстро, что приближения ее эльф не заметил и толком рассмотреть не успел, Карантир направляется к краю поля подальше от дороги, продираясь сквозь заросли кукурузы. Туда, где возвышается полоса берёз. Не первое, что он замечает, но первое, о чем он думает — пыль между двумя колеями. На ней остались узорчатые следы колёс и волны от ветра. А по краям дорога поросла серым от пыли да местами иссохшим птичьим горцом и синими звёздами цикория на жетких стеблях и хилым мятликом. Завороживают чем-то мага эти травы. Совсем перестав думать, он срывает верхушку полыни, растирает между пальцами шарики соцветий и вдыхает горький запах. И на пальцах с соком остаётся пыль. И сапоги она тоже покрывает после пары шагов, в каждую складку на потёртой коже забиваясь сереньким. Взметается волной из-под подошвы, стоит топнуть посильнее. Пыль… так и сыпется между пальцев тонкими серыми водопадами, пускает струйки дыма. Иногда попадаются в ней прошлогодние берёзовые семечки, напоминающие силуэты ловких стрижей, маленькие веточки и крупные частицы, царапающие по обостренному восприятию. Пыль… на ощупь мягкая и текучая, как лучший шёлк, и холодная, как морская вода. Но только та, что в ажурных тенях от берёз, холодная. На свету она теплая, почти горячая, и цветом словно совсем другая, как небелёный лён. И становится ясно, почему так любят воробьи извалять в ней пёрышки. А чем он хуже вольных птиц? Пыль… Завораживает. Закатав рукав повыше, Карантир черпает ладонью сколько может, и посыпает запястье. Смотрит, как текучая серость облизывает, холодит бледную кожу. Клеится к сырой земле, оставляет лёгкий след, будто пудра странного мышиного цвета. И не скрипит, не липнет, и смахнуть ее оказывается поразительно легко, лишь как следует нужно потереть. Тихая, тихая придорожная пыль. Ни жизни, ни звуков. Ни корней, ни червей. Даже осы не станут рыть в ней нор, хотя маг часто видел, как они гребут маленькими лапками свои крошечные ходы в песке. Но песок — не пыль. Странно, как быстро она его увлекла, поставила на колени и заставила смотреть только на себя. Ни с одной женщиной, так не было и не будет. Даже колдовское ремесло его с первого взгляда не увлекло в свое время. Может, чары замешанны? Он же смотрел уже в детстве на неё. Смотрел, как знойным днём после дождя всевозможные ласточки собираются у подсохших луж и собирают тонкими клювами комки грязи для гнёзд. Порой и сам подливал воды, чтоб подольше понаблюдать за птицами, половить синие блики с черных спинок и послушать их чириканье. А ещё на мокрых дорожных ямах собирались голубые бабочки. И мгновенно разлетались из-под лошадиных копыт, чтобы покружить за его спиной и всей стайкой сесть обратно. Не насмотрелся? Нет, не насмотрелся. На дорожную пыль он мог бы вечно смотреть. Машины человеческие, наверное, со своей скоростью поднимают её в воздух сильнее любой колесницы. Кукурузные листья в несколько метрах, а тоже в пыли. А машин ещё и куда больше, чем повозок. Сиди он в кустах в Тир На Лиа или Нильфгарде, не увидел бы столько проезжих. Да и людей в этом мире должно быть, очень много, если им понадобилось столько полей для прокорма. За берёзами тоже, вон, поле. Карантир, дойдя в своих размышлениях до того, что дышать пылью — удовольствие не из приятных, поднимается на ноги, отряхивает худо-бедно штаны, будто действительно может очистить их после нескольких ночей на земле и под дождём. И смотрит теперь вверх, на облака. Но облака и небо в полдень во всех мирах одинаковы. «Если небо или облака имеют странный цвет, это так же свидетельствует об ином составе атмосферного воздуха, небезопасном для дыхания. Таких сфер следует избегать.» — гласила какая-то памятка или книга из тех которые он читал в ученичестве. А ещё про оптическую плотность и резкие запахи, как знакомые и ядовитые, так и неизвестные. И много ещё признаков, которые делают миры непригодными. Посмотреть на такие хотелось страсть как, но пока Карантир подовольствуется жизнью под старым добрым скучным синим небом. И дорогой. В сознание плеснуло облегчением, когда Карантир не смог представить её конца. Где-то она должна выходить к асфальтовой, а та была так длинна, ещё длиннее. Вечность бы маг мог идти по ней, рассматривая травы и насекомых на обочине. Оглядываться на звук машин. Вечно, или пока ноги не устанут и голод не вернётся. В одиночестве в пути он становится первопроходецем среди эльфов, и весь неизвестный мир, враждебный, опасный принадлежит ему одному, как задний двор для развлечений. Таинственный. Огромный. Яркий. Способный удивить и захватить дух. На той стороне поля он видит синиюю крышу машины с большой бочкой, то ли металлической и крашенной, то ли пластиковой. Ну точно опрыскивать ядами будут. Хоть Карантир и сомневается, что дышать тем веществом ему будет опасно, если уж на еду dh'oine не боятся его брызгать, желания проверять у него не имелось. Маг сворачивает с дороги, прохаживаясь по траве между двух белых стволов, и выходит на другое поле. И ещё одно. И ещё одна асфальтовая дорога попалась ему на пути, которую он поспешил перейти, дабы не остатваться на совсем уж открытой местности. Под ногами она ощущалась странно. Слишком ровная, слишком твердая, хоть и явно менее ухоженная, чем та, у которой он до этого караулил проезжих. Это поле было ржаным и отличалось от ему знакомых лишь одной деталью, интриговавшей чародея до самых глубин разума. Не то, чтобы он не видел ровных бетонных столбов с натянутыми между ними… Канатами? Алюминиевые или медные ручки проволки, издали напоминающим то ли тот же асфальт, то ли пластик. Птицы от сидения на них не мёрли, так что изолировало чёрное покрытие отлично. Натягивались эти канаты на нацеленные на те столбы хитрые крепления. И маняще блестящие стеклянные диски ближе к ним. Совершенно непонятная вещь. Лишь пару раз Карантир видел, как далеко они тянуться, лишь пару прикасался к ним чарами и теми чувствами, что они дают. Ещё с тех пор, как чародей учился колдовать он знал, что металл притягивает молнии. Флюгеры не просто так заземляли в каждом более ли менее высоком особнике, не просто так маги из Красных Всадников особенно упорно учились направлять их в цель, а не в ближайшего ряженного в доспех товарища. Да и у dh'oine он видел конструкции, походящие на громоотводы. Как ощущается прохождение через таковой молнии он знал. Но в канатах оно ощущалась намного, намного слабее, не всегда различимо и… постоянно. Каждую секунду, что он глядит. Чародей не понимал. Не понимала и исследовательская группа, с которой он впервые на такое наткнулся. И он, и Знающие многого не понимали в человеческих технологиях, а новых закономерностей он пока не нашел, но встречал такие штуки во многих мирах и во многих вариациях даже в пределах одного. На некоторых не было стекла, только подобия белых перевёрнутых керамических стаканов. Сами крепления были не всегда, часто располагались по разному. Бывало в два, в три яруса, а попадались и полтора, когда сверху черные канаты натягивались лишь с одной стороны. Вместо круглых бетонных столбов попадались с квадратным сечением и подпоркой, или вышки из тонких металлических прутьев. Один навигатор, что подробатывал на Знающих в свободное время, показывал рисунки явно похожих, деревянных, с подпорками и оборванными канатами. Фаворитом Карантира, конечно, были металлические вышки. За такую инженерную мысль готов был dh'oine даже похвалить. И радует тот факт, что от столбов канаты ведут к середине поля, отделённого с трёх сторон от других берёзовыми перелесками. И там возвышается металлическая башня. В достаточном отдалении от дороги, чтоб мага сложно было заметить. Башня стояла на небольшом бетонном фундаменте, была украшенная старым вороньим гнездом, понемногу осыпавшиеся на землю и вблизи оказалась меньше, чем в представлениях. Местами серая краска облупилась, болты склеились ржавчиной. Сегодня он швырнёт гончую в канаты и оценит их убойную силу.