Когда я поцеловал учителя

1976 год. Пятилетний Майк Уилер впервые видит Уилла Байерса и влюбляется. Мгновенно. По крайней мере, самому Майку кажется именно так. Парочка школьных хулиганов зажала его у качелей и угрожает заставить жрать землю с площадки. Майку страшно, он один и никого здесь не знает. И тут появляется Уилл. Уиллу десять, он пятиклассник — а это, думает Майк, считай, уже совсем взрослый. Поэтому, когда он велит Трою и остальным пацанам отвалить, те разбегаются почти мгновенно. И вот остаются только Майк и Уилл, и Майк смотрит на него как на божество. Потому что Уилл — чьего имени Майк еще не знает — прекрасен. И Майк слишком мал, чтобы знать, что ему полагается стыдиться таких мыслей о мальчиках, поэтому он просто чувствует это — без вины или сожаления, — пока его спаситель подходит к качелям. Уилл спрашивает, в порядке ли он, а когда Майк стесняется ответить, Уилл садится на соседние качели и представляется. Он говорит: ничего страшного, если у Майка нет друзей, потому что у Уилла их тоже нет. Майк просит Уилла быть его другом. Уилл немного смеется, но говорит «да». Он говорит «да». /// Наши дни. 1988 год. Вот так бесславно умирают летние каникулы: Майк Уилер сидит на полу в гостиной Байерсов-Хопперов вместе с остальной «партией», отчаянно пытаясь за три дня до начала школы проглотить список литературы, рассчитанный на два месяца. — Какой же отстой, блядь, — стонет Майк, сползая по спинке дивана. Это происходит не первый раз за последний час и, вероятно, не последний. — От твоего нытья быстрее читать не станешь, балбес, — отзывается Макс, не отрываясь от своей книги. Она-то, по крайней мере, почти закончила, потому что начала не вчера, как некоторые (Майк). Макс и Дастин расположились на полу рядом с ним; между ними — зона стихийного бедствия из учебников, тетрадей, карточек и ручек, а сами они с головой ушли в чтение. Эл и Лукас со своим летним заданием уже расправились, как последние говнюки, и теперь валяются на диване, читая комиксы с невероятно самодовольным видом людей, сделавших правильный жизненный выбор. Эл наклоняется и ободряюще сжимает плечо Майка, а он очень старается не дернуться. Ничего личного, просто он… вздрагивает иногда, когда она вот так лезет с нежностями. Это ничего не значит. Заткнись. — Ты почти у цели, Майк, продолжай, — говорит она. Всегда милая, всегда поддерживающая. — Ага, — жалуется Майк, — а потом я закончу это, и начнется школа, навалят еще больше домашки, и это никогда не кончится… — Э-э, вообще-то неправда, — перебивает Дастин. — Это буквально наш последний год. Это буквально скоро кончится. — И мы все отправимся к вещам поважнее и покруче, — ухмыляется Лукас. Он просто дразнится, но слова бьют в больное место — напоминание о том, что они все уезжают. Что у всех у них есть грандиозные планы, в которые не входит Хоукинс и совсем не входит Майк. Есть этот год, этот финальный, идеальный выпускной класс, а потом «партия» распадется. Эл отправится колесить с рюкзаком по Европе и, типа, искать себя или что-то в этом духе. Лукас и Дастин одержимы идеей поступить в Лигу плюща, что, знаете ли, круто для них, но для Майка недостижимо даже в теории. Макс пока не знает, что будет делать, и это единственная отдушина Майка, но, зная его удачу и его друзей, она наверняка решит пострадать фигней, а потом возьмет и станет каким-нибудь инженером-ракетчиком или кем-то столь же впечатляющим и пугающим. А есть Майк. Никаких планов. Никаких целей. Только бесконечный поток пригородного ада Хоукинса, простирающийся перед ним в вечность. — Ага, — наконец выдавливает Майк, понимая, что остальные ждут от него хоть какого-то подобия позитива. — Звучит отлично. Макс фыркает, как всегда, пресекая его сарказм на корню. — Ну ты и душнила, Майк, господи. Куда делся весь этот восторг по поводу того, что можно будет забить на уроки и плыть по течению? — О, это все еще в планах, не волнуйся, — говорит Майк. — У меня в расписании есть «окно» для самоподготовки, плюс я помощник учителя у мисс Ричи, так что у меня, считай, два свободных урока. Будет круто. Прежде чем кто-либо из его друзей-сверхуспевающих успевает заметить, как депрессивно и лениво это звучит, входная дверь открывается со скрипом, и головы всех присутствующих поворачиваются на звук. Но это не Джойс или Хоппер вернулись со свидания — это Уилл. На нем слишком большая толстовка, за плечами рюкзак, в руках спортивная сумка, и выглядит он… ну, хорошо, конечно, но по большей части — иначе. Майк не видел его… уже несколько лет, должно быть. Кажется, он видел его, когда Уилл приезжал на День благодарения год или два назад, но, если не считать этого, прошло четыре года с тех пор, как Уилл уехал из Хоукинса в университет и ни разу не оглянулся. До этого момента. Он стал шире, отмечает про себя Майк, раздался в плечах, окреп — это видно даже под свитшотом. А фирменный «горшок», с которым он рос, отрос и превратился в слегка лохматую стрижку — небрежную, но стильную, из-за чего Майку хочется запустить в нее пальцы или сделать что-то в этом роде. Он ловит себя на этой мысли и, отметив, что его дурацкая детская влюбленность в Уилла, по всей видимости, все еще жива, запихивает её в самый дальний ящик сознания — тот, который надеется никогда больше не открывать. — Боже мой, Уилл! — восклицает Эл, реагируя первой: она вскакивает с дивана и бросается к Уиллу с объятиями. Он ловит ее с коротким выдохом и обнимает в ответ так же крепко. — Ты же не должен был приехать до завтра, ты что тут делаешь? — Подумал, что вернусь домой немного пораньше и сделаю всем сюрприз, — говорит Уилл. Майку приходится приложить усилие, чтобы не разинуть рот: голос Уилла за эти годы стал еще ниже и глубже, чем был за все то время, что они были знакомы. В одно мгновение остальная часть компании вскакивает и облепляет Уилла, обнимая его по очереди, пока Эл затаскивает его внутрь, позволяя бросить сумки у двери. — Уилл Мудрый! — радостно кричит Лукас. — Как жизнь, чувак, как там Чикаго? — Ага, я уж думала, этот город тебя больше никогда не увидит, раз ты свалил, — шутит Макс. Но Майк знает: на самом деле это не шутка. Потому что они все немного задавались этим вопросом, втайне друг от друга. С тех пор как Эл где-то месяц назад обмолвилась, что Уилл вернется в Хоукинс после выпуска, они гадали: с чего бы кому-то, кто выбрался из Хоукинса, возвращаться обратно? — Ха-ха, — говорит Уилл саркастично, но беззлобно. — Может, я просто соскучился по игре в D&D с вами, ребят, а? — Охренеть, Уилл, ты обязан сыграть с нами в «Клубе Адского Пламени», хотя бы ваншот или типа того, — говорит Дастин. — Майк теперь как ДМ еще безумнее, чем раньше. При упоминании имени Майка коллективное внимание группы переключается на него. Майк так и не сдвинулся со своего места на полу с момента появления Уилла. Пока остальные восторженно толпятся вокруг гостя, Майк просто наблюдает издалека. Честно говоря, он не уверен, позволено ли ему все еще быть другом Уилла. Через всю комнату взгляд Уилла находит взгляд Майка. Майка бросает в жар, кожу покалывает, словно от статического электричества; он жадно рассматривает Уилла, точно так же, как Уилл рассматривает его. И Уилл действительно смотрит — Майк почти чувствует это: как его глаза скользят вниз и возвращаются обратно, оценивая. О чем он, должно быть, думает? Что Майк — все тот же тощий пацан, которого Уилл спас на детской площадке, или тот, с кем Уилл нянчился в детстве? Или он замечает, как Майк вытянулся, будто сорняк, и что рост лишь добавил ему нескладности? Замечает ли он, что Майк позволил волосам отрасти и стать еще более растрепанными? — Привет, Майк, — говорит Уилл. Голос у него мягкий. Майк застывает на своем месте на полу. — Привет, Уилл. Никаких приветственных жестов. Никаких объятий. Они просто смотрят друг на друга через всю комнату. — Ты стал выше, — замечает Уилл. Майк толком не знает, что с этим делать, и пока он ищет хоть какой-то ответ, Уилл стягивает с себя толстовку. Под ней оказывается облегающая футболка, открывающая мускулистые руки, — и все мысли мгновенно покидают голову Майка. Уилл… подкачался. Руки Уилла — это… Грудь Уилла — это… Господи Иисусе. У Майка, возможно, сейчас случится кризис. Все эти мысли отправляются прямиком в маленький ящик Пандоры в голове Майка, пока он старательно избегает их анализа. К тому времени, как помехи в мозгу Майка отступают, разговор уже ушел вперед. Лукас и Дастин в деталях расписывают свою последнюю кампанию в «Клубе Адского Пламени», пока Эл ласково берет Уилла под руку и с улыбкой смотрит на него снизу вверх, а Макс наблюдает за всем этим энтузиазмом. — Ладно, ребят, дайте мне хотя бы зайти, а? — говорит Уилл, как всегда беззаботно. — Мне, наверное, уже пора, — говорит Макс, а Дастин и Лукас присоединяются к ней с такими же разочарованными вздохами. Не сговариваясь, Майк начинает собирать свои книги и бумаги, запихивая их в рюкзак. Господи, ему придется закончить это дурацкое летнее чтение в какой-то момент, но это проблема для завтрашнего дня. — Не пропадай, Уилл, — говорит Лукас. — И мы ловим тебя на слове насчет ваншота в «Адском Пламени», клянусь богом, — добавляет Дастин. — Не слушай этих лузеров, Уилл, мы просто рады, что ты вернулся, — говорит Макс. — Эй, я могу радоваться, что он вернулся, и все равно требовать с него игру, разве нет? — возмущается Дастин. — Да, я обещаю, ладно? Я все равно буду ошиваться в старшей школе Хоукинса, вообще-то. — Он бросает взгляд на Эл. — Ты им сказала? — Я не была уверена, что это уже официально, — отвечает Эл. — А, ну да, официально, — говорит Уилл без тени энтузиазма. — Я вроде как получил там работу. — Стоп, что? — вырывается у Майка помимо воли. Уилл всегда хотел выбраться из Хоукинса и не оглядываться назад, или, по крайней мере, делал вид. А теперь он работает в своей старой школе? — Я, эм, новый учитель ИЗО и гуманитарных предметов? — говорит он. — Только у младших классов, так что я у вас вести не буду, но… увидимся, наверное. Группа замолкает на долгую секунду, и Макс переглядывается с Майком: ты на это купился? — Это круто, чувак, поздравляю! — Дастин первым нарушает тишину, либо не замечая того факта, что Уилл кажется совершенно не воодушевленным этой перспективой, либо решив гнуть свою линию, несмотря ни на что. — Тогда у тебя точно нет оправданий, чтобы не завалиться в «Адское Пламя». На этом остальные начинают потихоньку тянуться к выходу, и груда книг и бумаг исчезает. Майк закидывает рюкзак на плечо и поднимается на ноги как раз в тот момент, когда Уилл проходит мимо, чтобы бросить свою спортивную сумку на диван. Когда Майк выпрямляется, он оказывается лицом к лицу с Уиллом во всем великолепии его обтягивающей футболки, бицепсов и длинных волос. Майку приходится огромным усилием воли заставлять себя не краснеть. — Рад тебя видеть, Майк, — говорит Уилл. Голос у него тихий, словно эти слова только для них двоих. — Ага, — заикается Майк. — Я тебя тоже. И после этого он практически сбегает из дома. Эл следует за ним на крыльцо. Она всегда его провожает. Она милая. Ему это в ней нравится. Она останавливает его, хватая за руку и разворачивая к себе лицом под светом уличного фонаря. — Спасибо, что зашел, — говорит Эл, как будто Майк не заходит почти каждый день, как будто вся их компания только что не была здесь. — Конечно, — отвечает Майк. — Обещаешь, что закончишь чтение? — дразнит Эл. — Обещаю, что сделаю попытку, — соглашается Майк. Эл смеется и добродушно закатывает глаза. — Принимается. Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать Майка в губы. Ее рука ложится ему на затылок, удерживая его, и Майк терпит. Майку никогда не нравилось целоваться так, как, по идее, должно нравиться. Целоваться с Эл — это нормально, знаете, но в этом нет ничего великого или волшебного, как показывают в кино. Глубоко внутри Майк точно знает, почему это так. Но причина, вместе с кучей всего остального, убирается в коробку с надписью «Не трогать» в его мозгу, и там и остается. — Почему Уилл вернулся? — выпаливает Майк. (Может быть, иногда, когда он открывает коробку, чтобы что-то туда запихнуть, несколько шальных мыслей вырываются на свободу). — Я… не уверена, — говорит Эл грустно, и в ее глазах мелькает беспокойство. — Он был… несчастен. Думаю, ему, возможно, одиноко. — О, — говорит Майк. Это звучит как самая большая несправедливость на свете: что Уилл Байерс может чувствовать себя ненужным, неоцененным, одиноким. Но говорить об этом — больше не его дело, если вообще когда-то было. — Спокойной ночи, Майк, — говорит Эл. Голос у нее мягкий. Она смотрит на него с любовью. И от этого у Майка внутри всё сжимается от вины, потому что он знает: то, что чувствует он, — совсем не то же самое. Не то, чего она от него ждет. — Ага, спокойной, Эл, — говорит Майк. И уходит. И заталкивает каждую мысль об Уилле Байерсе обратно в коробку. /// 1979 год. В восемь лет Майк Уилер твердо уверен, что нянька ему не нужна. Он уже практически взрослый, в конце концов. Он может сам читать комиксы и греть еду в микроволновке — а это все, что ему действительно нужно для вечера в одиночестве. И кроме того, обычно они доверяют Нэнси присматривать за ним, а она даже ничего не делает, просто сидит в своей комнате, рисуя в дневнике или болтая по телефону. Поскольку Нэнси занята, это еще не значит, что Майку нужна нянька. Он же не младенец. Он сообщает об этом родителям — много раз, спасибо огромное, — но они настаивают, что Майк не может оставаться дома один. В тот вечер, когда должна прийти нянька, Майк весь день дуется и громко возмущается. Но тут звонят в дверь, и на пороге оказывается Уилл Байерс. Конечно, Уиллу всего тринадцать, и Майк проглатывает протест, готовый сорваться с языка: они что, правда не доверяют Майку остаться одному, но готовы доверить его тринадцатилетке? Это выглядит так, словно слепой ведет слепого, но плевать, Майк проглатывает возражения, потому что… это Уилл. Уилл, в которого Майк безнадежно втюрился с того самого дня в детском саду. Так что Майк милостиво позволяет родителям и Нэнси уйти без дальнейших жалоб. И вот остаются только Майк и Уилл, стоящие друг против друга в прихожей. — Просто чтоб ты знал, — говорит Майк, — мне не нужна нянька. Я могу сам о себе позаботиться. — Спорю, что можешь, — соглашается Уилл. — Тогда можем просто потусоваться. Как друзья. Майк ненадолго задумывается. — Ладно. Уилл не разговаривает как другие няньки, которые были у Майка: те вечно сюсюкают и говорят свысока, будто он настоящий младенец. Так что это уже плюс. А еще есть туго набитая сумка с сокровищами, которую Уилл принес с собой и которую он осторожно разгружает на кофейный столик, как только Майк признает его достаточно крутым, чтобы спуститься в подвал. — В общем, я тут подумал, — говорит Уилл, раскладывая все это. Он достает скетчбук с классной плотной бумагой, коробку цветных карандашей, маркеры. Не «Крайола», а какие-то крутые бренды, которых Майк раньше не видел. — Мы могли бы либо порисовать вместе, либо… ты когда-нибудь играл в «Подземелья и Драконы»? И тогда он достает толстую книгу с фантастической иллюстрацией на обложке и набор игральных костей, которые выглядят более странно, чем любые нормальные кубики, что Майк когда-либо видел. И в этот день жизнь Майка меняется навсегда. Они играют в D&D, и это… волшебно. Майк становится героем своей собственной истории. А персонаж Уилла, Уилл Мудрый, умен, хитер и бесстрашен. К тому времени, как они заканчивают маленький ваншот для двоих, который подготовил Уилл, родители Майка возвращаются домой, и Майк умоляет их разрешить Уиллу остаться еще ненадолго. Когда Уилл уходит тем вечером, Майк всю следующую неделю упрашивает родителей снова куда-нибудь сходить, чтобы Уилл мог прийти посидеть с ним. Не то чтобы ему нужна нянька, разумеется. И так это становится традицией. По субботам, пока Нэнси уходит с ночевкой к Барб, родители идут ужинать с друзьями, а Уилл приходит «сидеть с ребенком». На самом деле, думает Майк, они просто тусуются, потому что это весело. Они много играют в «Подземелья и Драконы», но еще смотрят гиковские фильмы, и Уилл даже не бесится, когда Майк цитирует культовые фразы вместе с героями (за что Нэнси всегда на него орет). В конце концов, однажды вся «партия» приходит поиграть в D&D с Уиллом в роли Мастера Подземелий, и они тоже подсаживаются. Со временем у Уилла появляется новая сводная сестра, Эл, и она тоже присоединяется к «партии». Но как бы сильно Майк ни любил компанию, больше всего он любит и ждет те дни, когда они только вдвоем с Уиллом. Как тогда, когда Уилл делится своими крутыми карандашами, и они рисуют портреты друг друга, хотя Майк едва способен нарисовать палку-палку-огуречик, в то время как искусство Уилла, по непредвзятому мнению Майка, достойно музея. За то время, пока Майк стряпает пару человечков с «горшком» Уилла и лохмами Майка, Уилл успевает набросать шедевр с Уиллом Мудрым и Майком Отважным. Майк собирает эти рисунки как сокровища. Он тоже дарит Уиллу свое творчество, даже если оно и близко не так хорошо. Но когда Майк впервые дарит Уиллу рисунок их человечков, подписанный «Уилл и Майк» с припиской «Лучшие друзья», Уилл берет его осторожно и говорит Майку, что будет хранить его вечно. /// Наши дни. 1988 год. Все говорят о выпускном классе так, будто все изменится. Будто теперь ты на вершине пищевой цепи, ты знаешь, кто ты, знаешь, куда идешь. Но для Майка Уилера выпускной год обещает быть тем, чем он всегда и был: адом. Пробуждение ни свет ни заря после того, как допоздна дописывал этот дурацкий отчет по летнему чтению, кому угодно испортит настроение, но его утро вообще не задалось, окей? Он проспал, волосы с одной стороны примялись и торчат как попало, а теперь, конечно же, в администрации напутали с его расписанием. Классный руководитель вручает ему листок, и Майк щурится, глядя в него. — Эм, извините? — говорит Майк. — Это ошибка. Я же должен быть помощником учителя у мисс Ричи? На английской литературе? В расписании на первый урок, вместо блока помощника учителя по углубленной английской литературе, стоит «Искусство и гуманитарные науки». Кабинет 108. Там, где обычно указано имя учителя, — пустота. Он протягивает бумажку учителю, который хмурится, а затем забирает ее. — Нет, все верно. Там новый учитель, которому твоя помощь понадобится гораздо больше, мисс Ричи согласилась. — Кто? — резко спрашивает Майк, но понимает все еще до того, как слово слетает с губ. Ну, блядь. — Мистер Байерс. (И это как-то даже хуже, чем если бы он просто сказал «Уилл Байерс», потому что «мистер Байерс» наводит на мысли, которые… отправляются прямиком в Ящик Судного Дня, спасибо). /// 1983 год. В двенадцать лет Майк Уилер открывает для себя мысли об Уилле Байерсе — и это становится его наркотиком. Это вина Уилла, на самом деле: это он потащил «партию» купаться на Озеро Влюбленных. Уилл в коротких шортах, и Майк заворожен капельками воды, блестящими на его согретой солнцем коже, стекающими с прядей волос и… Ну, в общем, когда он возвращается домой, именно об этом он думает, отчаянно наяривая в кулак. Уилл без рубашки. Мокрый Уилл. Уилл, обхватывающий рукой член Майка. Уилл, Уилл, Уилл… Майк кончает сильнее, чем когда-либо в своем небогатом опыте. Само собой, Уилл становится для Майка чем-то вроде сексуального пробуждения. И само собой, это первый, но далеко не последний раз, когда Майк кончает, думая об Уилле. /// Наши дни. 1988 год. К началу первого урока Майк уже убедил себя, что все совершенно нормально. Может, у него и была глупая влюбленность в Уилла в детстве. Это было сто лет назад. У всех бывают странные мысли насчет своих нереально горячих нянек, когда они дети, верно? Плевать. Заткнись. Все нормально. Майк может быть нормальным и крутым, может быть приличным помощником учителя и находиться рядом с Уиллом Байерсом, не вспыхивая, как спичка. Наверное. Он приходит в 108-й кабинет за несколько минут до звонка. Уилл — единственный человек в классе; он что-то пишет на доске. Не просто пишет, а рисует. Кабинет ИЗО не представляет собой ничего особенного: просто куча сдвинутых больших столов, горстка мольбертов в углу и удручающе голые стены. Майк прочищает горло, входя, и Уилл резко оборачивается, все еще занеся мел над доской. — Майк, — говорит Уилл. — Я не… тебя же нет в списке присутствующих? — Я не в твоем классе, — говорит Майк. — Я твой ассистент-старшеклассник? Он не знает, почему это звучит как вопрос. Хотя бы радует то, что у него, похоже, было чуть больше времени подготовиться к этому, чем у Уилла, раз тот удивлен появлением Майка. — О, — говорит Уилл. — Ну. Ладно. — Боже, ты мог бы изобразить хоть какую-то радость. — Нет-нет, здорово, что ты здесь, я просто… — Уилл замолкает. Он качает головой, издает короткий смущенный смешок. — Кажется, я нервничаю. А теперь ты здесь, чтобы засвидетельствовать мой провал, так что это, знаешь ли, отлично. Уилл возвращается к своему рисунку. Он рисует маленькую мультяшную версию себя, которая выглядит возмутительно мило, и выводит печатными буквами «Мистер Байерс». — Да ладно тебе, Уилл, ты всех порвешь. Штрихи Уилла на доске становятся немного резче, словно он вымещает злость на рисунке. — Откуда тебе знать? Я никогда раньше этого не делал. — Вообще-то делал, — говорит Майк. — Ты учил меня рисовать. — И посмотри, что из этого вышло, — невозмутимо парирует Уилл. — Окей, справедливо, но… ты светишься, когда говоришь об искусстве. Они будут идиотами, если не влюбятся в тебя. Дверь класса открывается, и внутрь подтягивается горстка учеников; Майк чувствует себя ужасно неловко, словно даже эти слова были признанием. — Спасибо, Майк, — говорит Уилл. — Кроме того, ты в любом случае будешь главной городской сенсацией как минимум неделю, — говорит Майк с дразнящей полуулыбкой. — Видать, совсем новостей нет. Звенит звонок, возвещая о начале урока, и последние несколько учеников рассаживаются по местам, пока Майк занимает стол в стороне, а Уилл заканчивает свой рисунок на доске. Уилл представляется как мистер Байерс. Он представляет Майка как своего ассистента. А потом он начинает говорить по-настоящему, и… если бы Уилл не сказал Майку, что нервничает, Майк никогда бы не догадался. И это хорошо, потому что старшеклассники чуют страх, как акулы кровь, но Уилл просто излучает спокойную уверенность. Он говорит достаточно тихо, чтобы заставить людей прислушиваться, но достаточно громко, чтобы заполнить комнату. Он всего лишь проходится по программе учебного года, но делает это увлеченно, терпеливо и интересно. И в течение следующего часа Майк наблюдает, как Уилл магическим образом завораживает класс. Он видит, как девчонки выпрямляют спины и переглядываются друг с другом, прежде чем начать накручивать локоны на пальцы. Он видит тех ребят, которые обычно не слушают, но сейчас следят за Уиллом со смутным любопытством. Майк думает, что он ничем не лучше тех девчонок, накручивающих волосы, когда где-то ближе к концу урока Уилл закатывает рукава своей фланелевой рубашки, открывая напрягшиеся мышцы предплечий, и Майк думает о том, каково это — чувствовать эти руки, прижимающие его к стене, и… Звенит звонок. Прежде чем Майк успевает собрать свои вещи… — О, э-э, мистер Уилер, можете задержаться на пару минут после урока? Брови Майка взлетают вверх. Мистер Уилер. Майк ничего не говорит, просто ждет, пока класс опустеет, прежде чем подойти к столу Уилла и наконец позволить себе выплюнуть ядовитое: — Да, мистер Байерс? Уилл виновато хмурится. — Тебе не обязательно так делать, когда мы одни, — говорит Уилл, и его щеки кажутся розовыми, но, вероятно, это просто освещение. Майк скрещивает руки на груди. — Ну, ты первый начал. Уилл закатывает глаза. — Я просто не хочу, чтобы кто-то… подумал, что у меня есть любимчики или типа того. Майк выдерживает паузу, затем расслабляется; раздражение уходит, и он опирается рукой о стол Уилла. — Значит ли это, что я твой любимчик? Уилл краснеет. Определенно, на этот раз точно, и это красиво, как закат. — У меня нет любимчиков, — говорит Уилл, но он смущен, несколько раз отводит взгляд, прежде чем продолжить: — Но подожди, я хотел поговорить с тобой насчет работы ассистентом. Я надеялся, ты сможешь оставаться после уроков один день в неделю со мной, не больше часа или около того, чтобы помочь все организовать? Всегда будут контрольные и домашка для проверки, и я пытаюсь выбить разрешение на большую экскурсию в Чикаго для класса, а этот кабинет депрессивный и пустой, так что я правда хочу распечатать кое-что и развесить украшения. И я знаю, это больше, чем то, на что ты подписывался, и ты даже не подписывался работать именно со мной, ты на это не подписывался, так что ничего страшного, если ты просто хочешь прохалявить здесь первый урок или… — Уилл! — перебивает Майк, в основном потому, что Уилл даже не сделал паузу для вдоха, и Майк волнуется, что тот задохнется. — Уилл. Все нормально. Звучит отлично. У меня «Адское Пламя» по пятницам, но я могу по вторникам? Или по средам? — Ладно, — говорит Уилл с облегчением. — Вторники. Звучит хорошо. Майк задерживается на мгновение, понимая с опозданием на секунду, что, возможно, стоит слишком близко к Уиллу, но неважно. — Кстати, ты был великолепен, — говорит Майк. — Спорю, к обеду все будут говорить только о тебе. — Надеюсь, что нет, — говорит Уилл. — Но спасибо. Майк вроде как не хочет идти на следующий урок, вроде как хочет остаться здесь, в пространстве Уилла, но это еще одно желание, которое отправляется прямиком в Ящик без рассмотрения. — Ну, увидимся завтра, — говорит Майк и поспешно ретируется из класса, прежде чем Уилл успевает ответить. /// 1984 год. В тринадцать лет Майк Уилер прощается с Уиллом Байерсом. Уилл уезжает в колледж в Чикаго, и в одну из суббот, пока вся «партия» в сборе, он заглядывает к Майку по старой памяти, чтобы попрощаться. Ребята заканчивают свою кампанию, прощаются и начинают расходиться, пока в подвале Майка не остаются только они двое. Уилл обнимает Майка на прощание. Уилл говорит: «Я буду скучать по этому». Он отстраняется от объятий, на глазах слезы. Его лицо так близко. Майк смотрит на него, и смотрит, и смотрит, а он никогда не умел сдерживать свои порывы. Майк приподнимается на цыпочки и прижимается лицом к лицу Уилла. Он целует Уилла — неуклюже и неловко, как он делает всё, уронив руки вдоль тела; целомудренно и невинно, и это длится едва ли секунду, прежде чем Уилл кладет ладони Майку на плечи и мягко, но твердо отталкивает его назад. Майк опускается на пятки. На лице Уилла паника. — Прости, Майк, ты знаешь, я обожаю тебя. Просто ты… слишком маленький. Прости. — Нет, это ты прости, — торопливо выпаливает Майк. Он глотает слезы, но надеется, что Уилл не заметит. — Давай просто забудем. Хорошо тебе провести время в колледже, Уилл. И этот глупый поцелуй, и все эти глупые чувства, которые он питал к глупому Уиллу, — это были самые первые вещи, которые Майк положил в ту глупую коробку.