Сборник по Любовь и глубокий космос

— Ты должна спать. Его голос хмурый, ворчливый, и мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. "Должна спать"... Как будто бы только у меня на часах сейчас час ночи, а он тут чисто ради декоративности. Подступаю я медленно, носком ноги поддев валявшийся на полу пиджак. Сайлас пьян. Нещадно. Не уверена, что это минус. Интересно наблюдать, как он вдыхает никотин, морщится, потому что с каждым годом сигареты на вкус дерьмовее, а после так же легко выпускает дым в потолок. Он течет тонкими змеями вверх, обнимает карниз кровати, обволакивает колонны из черного дерева и исчезает в скрытой вентиляции. Я сажусь рядом, улыбнувшись его ворчанию и попытке отстраниться. Такой показательной, что почти смешно. Взрослый мужчина, а ведёт себя недотрогой... Хотя ясно, почему. Я ведь не она. С ней бы такого не произошло. Её бы целовали, лелеяли, любили. А на меня ворчат, кусают фразами и отстраняются, хоть и вяло. Упрямства во мне больше, чем у Сайласа, и я наклонилась снова, ближе, настойчивее, дёргая за ворот рубашки. Мужчина пошатнулся, дрогнул, навалившись на своё предплечье, а после уставился на меня. Алые глаза блестели недобрым светом, но даже так он не стал подниматься, и я позволила пальцам скользнуть по золотым пуговицам, неспешно снимая с него остатки пропитанной вином одежды. — Я сломаю тебе руки. Его голос хмурый, но не грубый. Просто усталый, вымотанный тяжёлым днём, даже если кажется, что всё хорошо. Он никогда не признается, но всегда видно, в какой момент он стоит на грани. Меня рычание не пугает, и, дотянувшись до последней пуговицы в районе живота, пальцы снова поднимаются к его шее, плечу, стягивая ткань вниз, оголяя крепкое тело. Он был прекрасен. Всегда прекрасен... И всегда не мой. От этого неприятно горько, но я привыкла. За несколько месяцев здесь я в целом ко многому привыкла: к шуткам близнецов, вечно торчащих где-то рядом, к крикам за окнами, стрельбе и Сайласу с его печальной задумчивостью во взгляде. Ненавижу его... Ненавижу. — Пора спать. — Я передразниваю с улыбкой. Пальцы тянутся к недокуренной сигарете. Толстые «Мальборо» без фильтра. Гадость невероятная, а он курит снова и снова. Иногда закрадывается мысль, что это способ убить себя. Медленно, мучительно... Сдыхая в одиночестве своих мыслей. Сайлас снова возмущается, невнятно отмахнувшись от меня рукой, едва не задев лицо, но даже пьяным его движения сочились контролем. Я встаю, оставаясь рядом с углом кровати, чтобы присесть на корточки, стягивая с него носки. Чёрный кашемир... Надо же, какие у богатых причуды. Штаны он снял сам ещё до комнаты. Они до сих пор валяются где-то на лестнице в надежде, что о них не забыли. И момент этот такой странный, необычный, тихий... Возможно, всему виной его тёмный взгляд, непрерывно наблюдающий за моими движениями, возможно, проблема во мне самой и жажде быть нужной, желанной, единственной... Неважно, что послужило толчком, важно, что я сделала шаг. Губы двинулись вверх, от пятки к колену, оставляя след влажных касаний языка, а после задержались на крепком бедре, там где вена обнимает мышцы, становясь очевидным акцентом. Целью под светлой кожей. Он не сопротивляется. Не так активно, как я думала. Шепчет что-то о «стоп», что-то о «всё должно было быть не так», но настоящего негодования в глазах нет. Лишь шёпот самому себе, и это похоже на войну внутри собственного сознания. Пальцы, вступившие в тандем с губами, ползут выше, едва надавливая на бёдра, раздвигая их, пока моё горячее дыхание оседает на паховых ямочках. Таких чётких и глубоких. Воздух щекочет едва заметную линию его лобковых волос, тоже белых, выглядывающих из-под резинки дорогих боксеров, и я останавливаюсь всего на миг, прижимаясь лбом к его бедренной кости. Вторая рука переходит в сторону, верх по бедру, под ткань нижнего белья, нащупав твердую горячую плоть пульсирующего члена. Ладони не хватает для полного обхвата, но большой палец находит влажную головку, надавливая на пик. Новый стон и бедра мужчины приподнимаются на встречу касаниям. Я... настолько отчаялась? Взгляд на Сайлуса я поднимаю медленно, неуверенно, и долго смотрю в его алые, потемневшие до бордо глаза. Он молчит. Молчу и я. И в тишине этой комнаты что-то ломается. Осознание принадлежности, принципов, надежд. Мои губы единожды касаются его пресса, и я отстраняюсь, отступаю с кровати и, ероша волосы на затылке, пячусь назад. — Я поняла. Он не прогнал меня, не сопротивлялся, не кричал... Просто смотрел вслед, пока я скрывалась за дверью, выходя в коридор тяжёлым шагом. Ком подступает к горлу. Тяжёлый, давящий, и слёзы, до этого задержавшиеся в глазах, всё же срываются вниз по щекам, обжигая своим жаром шею, грудь... На пальцах остались следы его эссенции и я молюсь не прикоснуться к ним губами, оперевшись о ближайшую стену лбом. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу свою любовь к нему...