On PrEP & On Set

На первом листе коллшита было указано, что снаружи нужно быть ровно в полдень, но к тому времени, когда каст высадили на опушке леса, солнце уже стояло высоко и агрессивно обжигало лучами. Воздух сгустился так, что им впору было смазывать младенцев маслом. Ноа то и дело щипал пальцами ткань костюмной рубашки, отчаянно пытаясь не дать ей прилипнуть к коже. Его волосы, уложенные для реальности под «подростка в кризисе», сразу же обмякли. Он видел, как Финн стоял в паре ярдов от него, хмурясь на небо так, будто мог нагнать облака одним взглядом. Ни один из них не сказал ни слова — кроме тех тридцати секунд у трейлера, — но, если быть честным, Ноа предпочёл бы, чтобы и их не было. Ни кивка, ни дружеского объятия, даже простого «как дела». Просто они вдвоём — в пространстве друг друга, а притяжение делает своё, как всегда. Съёмочная группа растягивала провода по траве. Режиссёр — средних лет, в солнцезащитных очках, единственных, которые не таяли на этом солнце, — подозвал Финна и Ноа к себе: — Давайте пробежимся по сценарию ещё раз. Вы идёте и разговариваете, а потом мы откатываем камеру. Они обсуждали сцену рядом с радиовышкой. Ноа услышал статический взрыв одного из ближайших динамиков; один помощник режиссёра что-то шепнул другому и прокрутил колонку. Поле, в котором они снимали, было «пышным и свежим», но выглядело так, будто дизайнер просто разлил Round-Up и ушёл. — Начнём, когда вы будете готовы, ребята, — сказал режиссёр. Ноа и Финн вместе побрели по траве. Руки Финна были засунуты в карманы; у Ноа свободно раскачивались вдоль тела. Камера катилась по грунтовке параллельно им, выхватывая каждую мелочь и неловкое движение. Финн начал: — Твоя мама и Робин ладят уже лучше. Фраза была сказана чётко, профессионально, может быть, даже слишком громко — как будто он говорил это деревьям на фоне, а не Ноа. Ноа должен был ответить, но во рту пересохло. Он закашлялся — что технически подходило персонажу, но не было по сценарию. Он заново начал: — Ну… помогло ещё то, что мама спугнула того демогоргона. Спасла жизнь Робин. Вообще всех. Он должен был смотреть на Финна, но вместо этого уставился на куст чертополоха, щурясь сквозь марево. Финн ответил мягче: — Так, когда твоя мама держала топор, ты мог её видеть? Типа глазами демогоргона? Ноа кивнул, а потом вспомнил, что должен говорить: — Угу. Я был так близко к центру, будто чувствовал то же, что и он. Вот эту… злость. Он взглянул на Финна. Плохая идея. Их глаза встретились — и тут же разошлись, будто они оба только что увидели преступление. Ноа почувствовал, как пульс колотится под кожей. Они продолжали идти. Воздух между ними вибрировал, почти произнося: не упоминай прошлую ночь. Финн подтолкнул его: — Ты злился? — Угу, — сказал Ноа. — Я имею в виду… нет. То есть демогоргон был злой, и я тоже, но это… Он споткнулся, трава была усеяна проводами, и ноги предательски подвернулись. — Снято! — крикнул режиссёр со своего складного стула. — Ребят, вы можете идти чуть ближе друг к другу? Вы лучшие друзья, а не кузены на похоронах. Ноа выдохнул через нос. Финн усмехнулся и вернулся на начальную точку. — Верните всё обратно, пожалуйста, — сказал ассистент. — Сброс актёров, сброс камеры. Ноа пошёл назад, чувствуя, как жар подступает к голове. Когда они начали заново, Финн подошёл ближе — настолько, что их руки почти соприкасались. На третьей фразе, когда они проходили через траву, мизинец Финна зацепился за Ноа. Не специально — по крайней мере, Ноа надеялся на это, — но прикосновение ощущалось как электрический разряд. Они одновременно отдёрнули руки, и сцена развалилась. — Вырезать! Окей, что это было? Финн пожал плечами, глядя на горизонт. Ноа пожал плечами, разглядывая свои ботинки. Режиссёр, массируя переносицу, сказал: — Давайте попробуем снова. И на этот раз хотя бы притворитесь, что хотите быть в одном шоу. Камера, мотор! Они с трудом начали снова. На четвёртом дубле Ноа испортил собственную реплику: — Моя мама спугнула… э… Робин… и спасла жизнь демогоргона… то есть Робин… то есть, блять, простите… Он сказал «блять» прямо в микрофон, что вызвало жалобный стон у продюсера. Он попытался посмеяться, но голос сорвался. Дубль пять: Финн запнулся на реплике про «глазами демо» и в итоге уставился на Ноа так, будто тот был контрольной по математике. Ноа замер, а потом заполнил тишину: — Всё в порядке. Это просто страшный фильм, который ты не можешь выключить. Он перескочил через две фразы и ушёл совсем не по сценарию. Дубль шесть. Они начали одновременно — Ноа: — Угу, и… Финн: — Ты мог видеть её? Они оба остановились, уставившись друг на друга с одинаково приоткрытыми губами. Если бы прищуриться, это выглядело бы как химия. Но режиссёр не щурился. — Вырезать. Можем… можем взять перерыв? — сказал он, снимая очки и потирая переносицу. — Пять минут, ребят. Его взгляд говорил больше «никогда не возвращайтесь», чем «не торопитесь». Ноа почти побежал к палаткам, скрытым в тени фудтраков. Он схватил пластиковый стаканчик, наполнил его водой — руки дрожали. Потянулся за вторым, локтем задел основание дозатора. Пятилитровая бутыль опрокинулась — сначала в замедленной съёмке, потом с глухим плеском. Вода залила стол, перелилась через край, ушла в землю, промочила перед его джинсов и хлынула в открытый ящик с инструментами у парня, менявшего аккумуляторы камеры. Из палатки раздалось универсальное «Вау». Оператор выругался. Ноа стоял в луже, вода уже пропитала обувь. Он попытался вернуть бутыль в вертикальное положение, но было поздно. Ассистентка, лет девятнадцати, неслась с рулоном коричневых полотенец, с таким лицом, будто только что стала свидетелем аварии. — Иисусе, ты в порядке? — спросила она. — В порядке, — ответил Ноа. Он попытался вытереться, но стало только хуже — пятно превратилось во что-то совсем иное. Кто-то усмехнулся. Ему захотелось провалиться сквозь землю. И тут налетела костюмерная группа: один — с рацией, другой — с мешочком булавок и выражением неминуемой кары на лице. — В гардеробную. Сейчас, — сказала женщина с рацией, беря Ноа под локоть и уводя в сторону трейлеров. — В этом нельзя высохнуть. Он побежал за ней. Вода чавкала при каждом шаге, а он остро ощущал, как ткань липнет к бёдрам и обрисовывает всё подряд. Внутри костюмерного трейлера было холодно — его держали на температуре мясного холодильника ради сохранения «полиэстера под девяностые». Женщина покопалась в шкафу и вытащила дубликат рубашки, протянула Ноа: — Раздевайся. Ноа снял рубашку и осознал, что все взгляды — три, если быть точным — впились в него, пробираясь под кожу. Он забыл об отметинах. Не синяки — просто царапины: тонкие, припухлые, сетка на груди и вниз по правому боку, с парой следов у спины. Точная форма того, где кора и тяжёлые руки прижимали его прошлым вечером. Лицо дизайнерки сменилось с бодрого на по-настоящему обеспокоенное. — Что случилось с тобой? — спросила она достаточно громко, чтобы это отразилось от алюминиевых стен. Младший помощник шумно выдохнул, другая ассистентка высунула голову из-за шторки: — Эй, малыш… ты в норме? У Ноа закружилась голова. Краем глаза он заметил движение у двери трейлера — Финн, со стаканом воды в руке, заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по Ноа, потом по отметинам, затем по работникам — и резко метнулся прочь, так быстро, будто оставил после себя остаточное изображение. Лицо Ноа вспыхнуло. — Это… э… — он попытался придумать оправдание. — Я пробовал новую мочалку из тик тока. Типа, из сосновой хвои. Собственный голос звучал высоким и тревожным. — Никогда не пробуй ничего из Тик тока, родной, — сказал старший помощник. — Твоя кожа буквально как бумага. Ноа попытался рассмеяться — слишком громко. Это было что-то между эти отметины просто невообразимы и если я продолжу смеяться, вы перестанете задавать вопросы. Он натянул новую рубашку через голову так быстро, что едва не порвал ворот, и просунул руки в рукава. Он выскочил через задний выход на полуденный свет. Лицо горело, грудь ходила ходуном. Когда Ноа вернулся на площадку, Финн уже стоял на начальной точке, отвернувшись. Ноа ожидал какой-нибудь шутки, когда будет проходить мимо, но Финн уткнулся в сценарий и настойчиво его игнорировал — так демонстративно, что это привлекало ещё больше внимания. Ноа чувствовал форму царапин под воротником. На секунду это показалось смешным — вся эта съёмка, застрявшая посреди ниоткуда, где все делают вид, что ничего не знают друг о друге; половина команды помешана на тик токе, другая — на никотиновых пластырях. Он закрыл глаза и снова открыл, следуя за Финном к начальной точке. Впереди был ещё как минимум полдня съёмок и, если вселенная окажется достаточно садистской, ещё пять–шесть переодеваний. Ноа вздохнул так глубоко, что, казалось, выдавит лёгкие. Он был прав: сегодняшний день обещал быть кошмаром. Обычно ему нравилось быть правым, но сейчас ему хотелось лечь в траву и позволить жукам сожрать его изнутри. Он сжал переносицу, пока перед глазами мерцали вспышки, задержал дыхание. Его ждал длинный день. Чертовски длинный день.