Такуми и братья Такахаши: Каникулы в России

Запах бензина, масла и свежего асфальта был для Такуми родным и привычным. Он был тем воздухом, которым он дышал полной грудью, тем миром, где он чувствовал себя уверенно. Но в последнее время в этот его устоявшийся мир ворвалось нечто новое, сбивающее с толку и заставляющее сердце биться чаще — настойчивое, почти навязчивое внимание братьев Такахаши. Сначала он списывал это на общую увлеченность гонками. Рёсукэ, холодный и расчетливый, вдруг начал давать ему неожиданно подробные советы по настройке «Восьмерки». Кейске, вспыльчивый и прямолинейный, вместо привычных колкостей стал предлагать помощь с поиском запчастей. Они словно соревновались, кто из них сможет быть полезнее, чей совет окажется ценнее. Их помощь часто заканчивалась чуть ли не потасовкой между братьями, которую Такуми смущенно пытался прекратить. Потом пошли приглашения. То на обед после гонок, то на прогулку в выходной. Их комплименты, сначала касающиеся только его мастерства за рулем, постепенно становились все более личными. Они говорили о его упорстве, его глазах, его… теле. Такуми краснел до корней волос, бормотал что-то невнятное и старался поскорее ретироваться. Но внутри что-то щемило и сладко замирало. Он ловил себя на том, что ждет этих встреч, этих взглядов, полных непонятного ему огня. Постепенно смущение сменилось робкой, но настойчивой симпатией. Он начал замечать, как уверенно движется Рёсукэ, как страстно горят глаза Кейске. Они были разными, но их внимание сводило его с ума. И вот сегодняшний вечер. Приглашение зайти в их дом. Не в гараж, не в закусочную, а именно домой. Сердце Такуми бешено колотилось в груди, когда он нажимал на кнопку звонка. Все началось с чая. Ароматного, травяного, но с каким-то странным, горьковатым послевкусием. Такуми сделал глоток, потом еще один, не желая показаться невежливым. Братья следили за ним с загадочными улыбками, а сами лишь пригубили свои чашки. Спустя минут двадцать по телу Такуми разлилось странное тепло. Оно собралось внизу живота, заставляя кровь пульсировать в висках и наливать щеки румянцем. Он попытался отвлечься на разговор о предстоящих гонках, но мысли путались. А в штанах стало тесно и неудобно. Он нервно пересел, надеясь, что этого никто не заметил. — С тобой все в порядке, Фудживара? — голос Рёсукэ прозвучал как будто издалека, низкий и бархатный. — Ты выглядишь… возбужденным. Такуми попытался что-то отрицать, но слова застряли в горле. Он лишь смущенно кивнул, не в силах соврать. — Не беспокойся, — вступил Кейске, его голос звучал непривычно мягко. — Мы можем помочь. Мы тоже выпили этого чаю. Это… специальный тонизирующий напиток. Прежде чем Такуми успел что-то понять, они уже были рядом. Кейске взял его за руку, а Рёсукэ обнял за плечи. Их прикосновения обжигали даже через одежду. Он не сопротивлялся, позволил им повести себя по коридору в спальню. В комнате царила полутьма. Руки братьев были повсюду. Они ловко расстегнули его джинсы, стянули футболку через голову. Прохладный воздух коснулся горячей кожи, и он вздрогнул. А потом их губы и языки принялись исследовать его тело: шею, ключицы, соски. На нежной коже оставались влажные следы и темные отметины — засосы, которые завтра придется скрывать под воротником. Такуми постанывал, запрокинув голову, его тело выгибалось навстречу ласкам. Его уложили на широкую кровать. Рёсукэ скользнул вниз, его опытные пальцы раздвинули ягодицы Такуми. Первое прикосновение влажного, горячего языка к его сжатому входу заставило Такуми вскрикнуть от неожиданности и сладкого шока. Он вцепился в волосы Кейске, который в это время покрывал его лицо и губы жадными, требовательными поцелуями, заглушая его стоны. Язык Рёсукэ был настойчивым и умелым. Он готовил, растягивал, заставляя мышцы расслабляться и жадно отвечать на каждое движение. Затем его сменили пальцы — один, потом два. Они входили глубже, осторожно, но уверенно находя ту самую точку, от которой затуманивался разум и по спине бежали судороги наслаждения. В это время Такуми, почти не осознавая своих действий, по команде Кейске взял в рот его твердый, pulsating член, стараясь подражать тому, что только что делал с ним Рёсукэ. — Теперь готов, — услышал он сдавленный голос Рёсукэ. Он почувствовал, как что-то большое и упругое упирается в его растянутое, готовое входное отверстие. Рёсукэ вошел в него одним медленным, но неотвратимым толчком, заполняя собой все его существо. Такуми закричал в член Кейске, его тело напряглось, а потом обмякло, привыкая к новым ощущениям. И тогда понеслось. Рёсукэ установил ритм, глубокий и мерный, каждый раз задевая ту самую чувствительную точку внутри него. Звуки, которые издавал Такуми, были незнакомы ему самому: высокие, мелодичные, по-женски сладостные и пронзительные стоны, прерываемые рыданиями и мольбами. Он обнимал Рёсукэ за спину, чувствуя, как работают мышцы его ягодиц. — Пора меняться, — прохрипел Кейске, уже не в силах терпеть. Они поменялись местами с идеальной слаженностью, будто отрепетировали это много раз. Теперь над Такуми склонился Кейске. Его движения были страстнее, резче, менее предсказуемыми. Каждый толчок заставлял Такуми взвизгивать и цепляться за простыни. А его рот снова был занят — на этот раз членом Рёсукэ, который стоял рядом, проводя пальцами по его разгоряченной щеке и наблюдая, как его младший брат трахает того самого гонщика на «Восемьдесят шестой». Комната наполнилась звуками: хлюпанием, тяжелым дыханием, хриплыми стонами Кейске, мелодичными всхлипами Такуми и тихими, одобрительными словами Рёсукэ. Такуми парил где-то между болью и невероятным наслаждением, полностью отдавшись на волю братьев Такахаши, которые, наконец-то, получили то, чего так долго добивались.