В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Каждый год одно и то же. Осень, хруст сухих листьев под ботинками, тяжелый воздух кладбища, пропитанный тишиной. Тилл идет по знакомой дорожке, и кажется, что ноги сами знают путь лучше, чем он сам. Пятнадцать лет прошло, но тело запомнило: шаг за шагом, поворот за поворотом. Он несет в руках цветы. Простые, без всяких изысков — Иван никогда не любил показуху. Букет чуть дрожит в пальцах, хотя сам Тилл уверен, что уже давно научился держать себя в руках. «Давно» — смешное слово. На самом деле рана все еще свежая, просто закрыта тонким слоем привычки. Он останавливается у плиты. Имя, выбитое в камне, словно ожог. Он никогда не произносит его вслух — не здесь. Но в голове звучит постоянно. Шепотом. Иногда слишком громко. Тилл присаживается, кладет цветы и долго смотрит на буквы. Лицо его каменное, но внутри все разваливается. Он все еще помнит. Как Иван смеялся, запрокидывая голову, будто хотел достать до неба. Как отводил взгляд, когда не мог совладать с чувствами. Как однажды сказал: «Еще увидимся», и тогда Тилл не поверил, что это может быть ложью. — Я все еще… — голос хрипнет, срывается. Он закашливается, спешит заткнуться, но поздно. Слова уже вышли наружу. — Все еще помню тебя. Он ненавидит эти минуты. Ненавидит, потому что именно здесь понимает, насколько бессилен. Все эти годы он жил, работал, курил свои дешевые сигареты, пытался строить жизнь. Но возвращается сюда — и все снова рушится. Потому что нет никакой новой жизни. Есть только жизнь после Ивана. Тилл садится прямо на холодную землю, не заботясь о том, что плащ намокнет. Смотрит на плиту и пытается представить, каким бы Иван был сейчас. Может, женился бы. Может, уехал в другой город. Может, все еще смотрел бы на него так, как тогда, когда они были молоды. Но это все — лишь догадки. У него остались только воспоминания. И каждый год они становятся тяжелее. Он закрывает глаза, вдыхает осенний холод и едва слышно шепчет: — Я все еще твой, даже сейчас. Тилл поднимается с земли с трудом. Суставы ноют, колени подламываются, и он морщится, чувствуя, как тело предает его. Когда-то он смеялся над людьми, жаловавшихся на старость. Теперь сам стал одним из них. И это — еще одно напоминание, что время идет, а Иван так и остался двадцатилетним. Замороженным в памяти, вечно юным. Он идет медленно, оглядываясь через плечо, будто надеется, что сейчас Иван догонит его, схватит за руку, скажет что-то раздражающе легкое. Но, конечно, ничего не происходит. Камень остается камнем. Могила — могилой. Тилл достает из кармана сигарету. Зажигалка дрожит в пальцах, огонь никак не хочет вспыхнуть. Он чертыхается, и голос звучит глухо, будто в чужом теле. Затягивается, и горечь дыма распирает легкие. Когда-то Иван смеялся над его привычкой, отбирал пачку, грозился «выкинуть все это дерьмо». Сейчас никто уже не отбирает. Никто не ругается. Никто не ждет его дома. Он возвращается в пустую квартиру, где все давно превратилось в склад воспоминаний. На полке все еще стоит кружка, из которой Иван пил чай в последний раз. В ящике стола — старые фотографии, выцветшие, края уже изломаны. Иногда Тилл специально достает их, гладит пальцами лица, будто они могут согреться. Каждый год он думает: «Хватит. В этом году я не пойду». Каждый год все равно приходит. Потому что иначе Иван исчезнет окончательно. Исчезнет из реальности, растворится в тумане забвения. А Тилл не может этого допустить. Не может позволить себе забыть. И это самое страшное. Он живет только потому, что помнит. И одновременно умирает от того, что помнит слишком хорошо. Он засыпает ночью на старом диване, сигарета дотлевает в пепельнице, и перед тем как провалиться в сон, он шепчет сам себе, в пустоту: — Все еще помню тебя, черт возьми. И, наверное, всегда буду.