Nerves of Steel and Eyes of the Earth

Лазарь последний раз через плечо заглянул на улицу, и плотней запахнул халат. После душа не стоило так долго сидеть на холодной кухне, но ему было интересно заново посмотреть на дома и провода, припаркованные машины и дивный белый снег, накрывающий всё тонкой пеленой. Отпил воды. И ещё раз. Всё-таки как красиво. Это не первый снег в этом году, чтобы вспоминать детство и вытаскивать наружу старые добрые воспоминания. Там за первым снегом скрывалась вся осенняя грязь, и шла зима, снежки и санки, а потом и новый год, и ёлка. Коммисар отвернулся лишь когда тело немного вздрогнуло от холода. Да, надо бы пойти спать, нырнуть под одеяло, пока ещё холодное, сбросив халат, укутаться, продрогнуть и блаженно выдохнуть, когда постель прогреется от тепла тела. Лазарь уже представил всё в деталях, но не обошлось без но… — Эм, я извиняюсь, но… RK900, сбросив пиджак и ботинки, с размахом устроился на круглой кровати — даже с его ростом он не мог занять ее до конца, но он старался: сгрёб — чтоб его, даже с дивана, похоже, все собрал — всё, что было мало-мальски мягким и походило на постельную принадлежность. Коммисар углядел даже свою домашнюю, пушистую толстовку, которую и в департаменте было б носить не грех — такая мягкая, такая теплая, хоть убейся. Как раз под наглой рожей светилась своим бесстыжим неоново-розовым ворсом. Из натасканного андроид соорудил нехилых размеров гнездо, и абсолютно беззастенчиво разлёгся на своём добре. Взгляд резко подскочившего RK900 ничего не демонстрировал, но явно даровал понимание, что вот эта куча уже и не Лазаря, и не хозяина квартиры. Кто ж будет спорить с RK900? Костич-Коновалов конечно бесстрашный, но не самоубийца. Наверное. -… Мне пора валить спать на диван… Человек примирительно вскинул руки, делая несколько шагов назад под наблюдением прищуренных льдисто-голубых глаз. Лазарь развернулся в сторону гостиной… Развернулся в сторону девианта. — Ну хоть одно одеяло отдай. Я замёрзну, сдохну, и некому будет платить за интернет. А у тебя из средств только моя наличка, которую ты уже приватизировал и потратил. Андроид смотрел на него пристально, зло, не мигая. Молча. Сурово. Kомиссар уже не сомневался, что на все мелочи, кои позволяли людям чувствовать себя комфортнее рядом с андроидами конкретно этот… Срал. Прямо так, с большой буквы Срал. Кому девиация ради свободы, кому… Ну, хотя бы неодобрение по нему считать теперь можно не по жёлтому диоду за миг до активации какого-нибудь нехорошего протокола — снизошёл, мимику менял. Иногда. Брови чуть приподнялись, всё ещё оставаясь по умолчанию хмурыми, как и бесстрастное лицо, но Лазарь счёл это за согласие. — Мне немного боязно… Медленно и осторожно он потянулся к крайнему пледу — плевать, что тонкий, зато с краю — будто из вольера большой дикой кошки мясо спереть пытается. Как только пальцы обхватили край RK900 опять привстал, обхватил свою кучу, и резко двинул к себе. Комиссар застыл — достаточно у него было опыта с этим девиантом, чтобы понимать, как он реагирует на такие движения. Сам зато туда-сюда ходит и руки тянет примерно с той же скоростью, что соображают его программы. У Лазаря в руке остался плед. И треть кровати тоже, судя по всему, ему благосклонно выделенна. Хотя бы на эту ночь, потому что явно RK900 она уже крепко облюбованна. Он взглянул в лицо андроида, больше ориентируясь на голубоватый свет диода, чем на свои глаза, не настолько хорошо видевшие в темноте. — Спасибо. На кровати лучше, чем на диване. Даже с одним пледом. Лазарь, правда, все ещё чувствовал на себе тяжёлый взгляд — может, RK900 в этот раз сканировал его глупую улыбку? И захотелось сделать что-то приятное в ответ. Редко андроид так откровенно шел ему на встречу. И Лазарь вспомнил о том, что есть у него, но чего нет и не может быть у создания конвейера, которому не факт, что месяц есть. Он мечтательно прикрыл глаза, уже предвкушая, как подогревает этим маленьким жестом чужой интерес. — Ты когда-нибудь видел санки? Девиант легонько швырнул ему подушку. Лазарь счёл это за любопытство, невысказанное «Улягся поудобнее и продолжай». — У меня были в детстве. Из металлических трубок, зелёных, с деревянными дощечками, синими и жёлтами. Как я это сказал, мне стало любопытно, почему так. У всех были подобные, разных цветов, но если красные, то дощечки красные и жёлтые. Если зелёные — то зелёные и жёлтые. Если синие… Ты понял. Только два цвета. У моих почему-то было три. Когда я был слишком маленьким, чтобы кататься с горок, моя мама сажала меня в санки, укрывала потеплее и катила в детский сад. И тепло, и жарко, а мороз всё равно за щёки кусает. Сам поправить ничего не можешь, разве что маму попросить. Но мне нравилось. Все так детей катали — с коляской по снегу особо не поездеешь. Я помню, что переодически мы с другими детьми и родителями сталкивались полозьями у ворот, или на внутренних дорогах. Можно сказать, детские аварии. Было неприятно. Ещё звук такой, удара металла о металл. Брр. Как же я расстроился, когда подрос, и в садик приходилось на своих двоих идти. Зато у меня появились варежки — в наших постсоветских странах их пришивали на резиночки. Брали длинную тянущуюся ленту — они всегда были чёрные или белые, с выпуклыми линиями, разной длинны и ширины — с обоих концов пришивали по варежке, и просовывали в рукава. Меня это раздражало. Будто меня считали маленьким ребёнком, а я ведь уже большой, мне четыре года, я не теряю варежки. Только если вместе с резинкой. Время шло, варежки пришивали побольше, а потом и перчатки. Смысла в них я не понимал: мне говорили, что нельзя трогать снег голыми руками, но это всё тканно-вязанное великолепие мокло насквозь, и, если долго не двигать пальцами, замерзало ледяной коркой. Я знал глухонемую девочку с соседнего двора которая никогда не носила перчаток, и у неё всегда зимой были красные пальцы. Она была старше лет на пять, когда мне было тринадцать и родители разрешали гулять в одиночку. Она всегда голыми руками лепила снежки и никого на свете не боялась. Я уже не помню, в чём там было дело, но мы с ней оказались против троих мальчишек в оттепель. Это была не игра, а настоящая война. Никому не было весело, все мокли, мёрзли, бросали друг другу снег, смешанный с песком, в лицо и ждали, когда соперник замёрзнет настолько, что убежит домой. Не знаю, понимаешь ли ты, что такое холод, заставляющий тело непроизвольно бесконтрольно трястись, и как страшно не быть себе барином… Ты не иммитируешь дрожь, когда вокруг мороз, не изображаешь страх для того, чтобы отрезвить человека, представляющего угрозу. Ты искренен, и будешь только тем, кем хочешь быть, пустить и воплощением днища графика зловещей долины, а? Я немного завидую, потому что не могу позволить себе того же. Иногда я не могу дать отпор. Я слабый. Но путь таких, как я — оставаясь слабыми, побеждать сильных; оставаясь прежними, преодолеть себя; взмыть в небо, даже не умея летать. Я дал ей свои перчатки, несмотря на то, что я хотел казаться стойким и бесстрашным. Но ублажению эга я предпочел победу. Мне тогда не справиться было, а ей с перчатками было куда сподручнее. Она всех размотала. Тихое шуршание раздалось рядом. Лазарь приоткрыл расфокусированные глаза, уловившие только мерцающий с синего на жёлтый огонёк. Почти полицейская мигалка. Чем-то ритм похож. — М? Он помасировал веки, пытаясь рассмотреть лицо RK900. Человек не сомневался, что оно машинно-отстранённое, как всегда. Но диод указывал на вопросительный наклон. Лазарь прокрутил в голове свои последние слова, думая, что могло так заинтересовать девианта. — Ты о зловещей долине? Маленький светящийся кружок всегда словно говорил с Лазарем заместо андроида. И сейчас он прозорливо подмигнул ему золотом, подтверждая догадку. Сама по себе теплая улыбка расползалась по лицу. Юная, любопытная, бестактная форма жизни… Интонация комиссара сам по себе рождалась с нежностью, почти отеческой любовью к этому созданию. — Да, ты очень жуткий. Никогда не меняешься в лице. Не моргаешь. Не симулируешь дыхание, дрожь от холода. Мимики у тебя нет. Ты светишь направо и налево белопластиковыми пальцами. Сканируешь меня по сто пятьсот раз за минуту, что похоже на жутковатое, пристальное разглядывание. Ходишь бесшумно, частенько оказываясь за спиной. Твои движения внезапны, отрывисты и слишком быстры. Сделав то, что хочешь, ты опять становишься неподвижным. И стоишь так часами в центре комнаты или в каком-нибудь неприметном уголке, внезапно начиная поигрывать картами, ножом-бабочкой, зипкой — всем, что можно было эффектно крутить в руках с ритмичными звуками, и, как вишенка на торте, частенько делаешь это ночью, стоя над моей постелью. Если бы там лежал не я, то ты бы смог насладится ещё одной любопытной человеческой реакцией — опорожнением кишечника от страха. Но, как я и сказал, я слишком люблю искренность, чтобы бояться или ненавидеть тебя за неё из-за особенностей человеческой психики. Голос Лазаря сбивался все сильнее на неразборчивое бормотание, но он не замечал, постепенно проваливаясь в сон. — Знаешь, а думать о страхе и холоде бывает весело. Попробуй как-нибудь. Когда я стал старше, меня это ощущение стало страшно интриговать. Однажды я проходил всю зиму в осенней куртке, каждый раз чувствуя, как всё немеет. Я люблю отслеживать свои и чужие реакции, думать о том, почему я сделал то и это, почему я чувствую то, что чувствую. Почему потерять управление над санками, провалиться в овраг, полный поваленных деревьев и быть пришибленный санками было так весело? Я люблю все новое и уникальное, я коллекционер опыта и чувств, а это в моем гербарии неповторимых мгновений будет к месту: падение, мимолётный страх, боль от ударов о множество твердых предметов новая, завораживающая, хоть и неприятная. Почему какая-нибудь женщина в автобусе начинает скандал из-за того, что ей мешает чужая сумка — у нее был плохой день или она всегда такая? Вечер среды, пол седьмого — чаще всего в это время люди в моей стране заканчивали работать. Она уставшая, хмурая, синяки под пустыми глазами, истратившими всякую способность к ярким проявлениям чувств, посыпавшаяся тушь и скатившийся тональник, грустные морщины, в которых этих комков особенно много. Измотанные и голодные люди теряют над собой контроль, префронтальная кора, как новейшая структура, отказывает первой. Я уже прошёл ту стадию, когда люди раздражают, и хочется в порыве юношеского максимализма поставить их на место, доказать, что они не правы, что нельзя так пренебрегать чужими чувствами, нельзя позволять своей боли выплёскивается на всех вокруг. Ведь это так просто: промолчать и не устраивать скандала из-за испачканного чужой подошвой белого ботинка. Притормозить, чтобы не обрызгать пешихода: тогда его пальто и ваша совесть будут чисты. Так просто — позвонить тому, кто этого ждёт, сейчас, а не потом. Так просто — сказать ребёнкy, который разбил  вазу: "Ничего, малыш, это — на счастье!», а  не кричать полчаса, как будто он разбил не стекляшку, а ваше сердце. Сказать не сухое «Я справлюсь», а  настоящее «мне стыдно просить о помощи. Она мне нужна, но я не смогу ее принять.». Не «Мне от тебя больше ничего не надо»,  а  «Я все равно не получу того, чего хочу. Не надо мучить нас обоих». Хотя бы себе. Я так и делаю. «Я просто не могу заставить всех делать то, что считаю правильным, но могу сам следовать тому», вместо «Этот мир прогнил, я его ненавижу, и вас всех тоже.» Теперь я смотрю на них любопытными глазами естествоиспытателя. Так вот, санки… Были не только санки. Ледянки были. Маленькие, с отпечатком жопы. Почти у всех. Большие, круглые. У меня была такая. Правда большая и круглая, синяя, с выпуклыми снежинками. Втроём можно было сесть. По пути кто-нибудь всегда выпадал на скорости, но и это было в радость. Были ещё ватрушки. Большие надувные пончики в чехле с лямкой. Можно было схватиться за нее, усесться на ледчнку и помечать большой компанией, сталкиваться, падать в снег, чувствовать холод на красных щеках и жар под забавным толстым пуховиков. Такая свобода. А как элитно было иметь детский снегоход… Почему-то праздник витал в воздухе особенно сильно в декабре, до того, как развешивались гирлянды и наряжалась ёлка. Каждый день по дороге из школы он меня чувственно волновал. Предвкушение было не менее ярким. Прекрасно было, когда первый снег покрывал все тонкой пушистой пеленой, серел и намокал в лужах, позже прикрывая и их. Падали крупные хлопья, а воздух переполнялся бриллиантовой крошкой. Как здорово было выйти ночью на улицу в обход родителей — так по-бунтарски, без цели зайти за дом, на нашу странную двойную площадку с одним фонарём, почти единственным на весь район. И смотреть на мельтешение белых мух под его светом. На искрящуюся ярче любого хрусталя пелену, где кроме меня ещё никто не наследил. Она и правда блестела. А если смотреть на неё особо солнечным днём, когда всё застывает от холода, надев солнечные очки, то они переливались радугой. Может, у меня ещё есть видео. Ну нет этого в Детройте, чтобы я показал, что влекли за собой зимы моего детства. Коньки и санки, счастье праздника. Мне не нравилась идея нового года, и я предпочитал думать об этом как о середине снежных дней: как бы ни ширились холода, им скоро идти на убыль. Бархатные персики и капризные мандарины и вяжущая хурма, больше других любящие тепло, всегда казались на морозе еще слаще, когда к полночи мы выходили смотреть, как вопреки всем правилам пожарной безопасности гремят салюты. Это было дорого, но всегда находились люди, которые покупали фейерверки и пускали их под жилыми окнами. Все дети, услышав громыхание, бежали к окнам смотреть на разноцветные вспышки, и так здорово было, когда из окон их таки было видно. Даже если в отражении чего-нибудь балкона. И звезды даже в городе становились столь яркими и крупными, что походили… Ни на что не походили, нет ни в одном известном мне языке таких слов, а я знаю их девять. Они висели в темно-синих небесах так близко, будто протяни ладонь — и зачерпнешь полной пригоршней. Они с ума меня сводили, когда поздней ночью я шел по нашему району от одних родственников к другим, встречая пьяные, шумные и веселые компании. Я бродил иногда дольше необходимого, сходил с пути, писал на машинах слова и картинки, пока не переставал ощущать пальцы. От сияния разноцветных гирлянд на окнах, от нелепых побитых снеговиков, от всех этих пёстро-колхозных ёлок с кучей шаров, уймой гирлянд и такого количества дождика, что ничего из этого было не видел. На пластиковых ёлок с плоскими иголками до настоящих, наполняющих квартиры пряной горечью хвойных ароматов и ужасно, ужасно сыпавшимися, и древесная шелуха липла к носкам. У всех свои игрушки, у кого-то старые и потасканные, блёклые, со времён СССР, потому что они считали себя интеллектуальными коллекционерами, знающими, что раньше было лучше, у кого-то фигурки с дорогих конфет, что-то, расписанное их детьми, просто красивые, яркие, ни в коем случае не сочитающиеся безделицы, которые когда-то кому-то запали в душу… Какой честью было первым зажечь огоньки в после полуночи… я помню корзинки фруктов подсохших фруктов, колбасной нарезки, как-нибудь выебисто выложенной, бутерброды с красной икрой и рыбой, которую мы позволяли себе только на новый год, бесконечные вёдра салатов, шампанское, в которое макали купюры, чтобы в следующем году пришёл достаток — мой дед пятнадцать лет одну и ту же топил, она вся была пожелтевшая, с совсем иным хрустом, выпуклая, и он бережно ее сушил и распрямлял. Горы мандариновых шкурок, я ел их пока они не норовили наружу полезть. Моя двоюродная бабка такой делала компот из базилика, что я его однажды столько выпил, что аж из носа он полился. И хурма, которую я ненавидил всей душой, но жадно кусал, не чувствуя уже вкуса, чтобы, наконец, привыкнуть к ее вязкости и понять, за что вся моя семья ей упивалась. Каждый год одни и те же передачи, дурацкие ситкомы, которые я смотрел, пока все готовили столько еды, сколько и на десятерых было много, как бы они ее в себя не запихивали. Ближе к полуночи — Гарри Поттера, который мне никогда не нравился, но атмосферу придавал, а поутру, в час дня, если я отсыпался у тётки посостоятельней, у которой был плазменный телек, каждый раз крутили документалки о животных на BBC, Discovery и наших безвестных каналах, какие-нибудь переводные передачи с одноголосой озвучкой поверх о перевоспитании котов и собак. Смотрел и закусывал вчерашними салатами и бутербродами. И каждый новый год с семьёй меня пробирало этими чувствами, даже когда всех этих людей ощущал незнакомцами, глупцами и чужаками. В новый год к меня получалось просто наслаждаться наблюдением за ними и их низкими, мелочными разговорами. Как же я хотел умереть где-нибудь не там… Я всё взял из своего края и унёс, но как жаль, что тебе я не могу показать, как это прекрасно, как что-то распирает грудь для новых восторгов так сильно, что кажется, будто лопнет сердце… Голос Лазаря становился всё тише, неразборчивое. Он продолжал говорить даже когда уснул окончательно, и его рассказы превратились почти в бред. RK900 смотрел на расслабленное лицо и ловил каждое слово, тысячи раз обрабатывая его, чтобы понять, пока комиссар не замолчал. Каждую фразу, каждую связку андроид проанализировал множество раз и попытался спрогнозировать то, о чем ему говорил человек. Но не выходило. Однако, запуская повтор записи снова и снова, девиант почему-то вдруг после сто сорок пятого раза ощутил лёгкое приятное покалывание в пальцах, а в голове стало так пусто и легко, и что-то яркое мелькало за закрытыми глазами, стоило пропустить через себя вкрадчивую интонацию Костич-Коновалова. И если не пропускать всё через сложные программы анализа, не думать… Все становилось понятнее.

***

Лазарь проснулся от мягкой мелодии будильника. Не сразу вспомнил, почему напротив лежит гора всякого спального. Но потом увидел на вязанном утяжелённом одеяле рефлекс жёлтого света. Приподнявшись, увидел и RK900 в весьма странной позе. Диод стабильно светил золотым и переходить в синий даже не планировал. Взгляд андроида был прежним. Но что-то изменилось. Что-то было в нём, когда он в очередной раз просканировал человека. — С добрым утром. Сказал Лазарь. Комиссар, правда, не очень понимал, доброе ли утро для андроида. В таком состоянии он его ещё не видел… Таким… Пожалуй, почти что задумчивым. И понял без подсказок, что ещё и восхищённым. Всю ночь RK900 анализировал его слова — это точно. Половину Лазарь и сам уже не помнил, но, видимо, девианта оно заставило крепко задуматься, вплоть до серьезной нагрузки на процессор. Даже для такой модели. Сильно. — Если хочешь, я многое такое расскажу. Просто устройся снова так же. Лазарь послал привычную теплую улыбку андроиду. Привычно тот на нее никак не отреагировал внешне. Но вечером, стоило Лазарь направиться к постели, быстрым механическим шагом RK900 пошёл за ним. Ему неприметно надо было устроиться первым.