Наследие

В тот день, когда родители Порша трагически погибли от рук жестоких стражников, предавших бывшего правителя, свергнутого с трона собственным сыном, в окна его родного дома безжалостно бились капли дождя, а ливень смывал чужую кровь с каменных дорожек. Поршу казалось, что в тот роковой день сами боги плакали о тех, кого он потерял, и с тех пор он всегда чувствовал их незримое присутствие рядом с собой. Они освещали светом луны его бессонные ночи, полные блуждающих мыслей, мечтаний и страхов. Они направляли его сиянием звезд. Когда его сердце болело от тяжелых воспоминаний о мягком голосе матери или крепких объятиях отца, они нагоняли на город темные серые тучи, скрывая его слезы собственными. Вместе с тем, как ненависть к тому, какой жизнью он вынужден был жить и чьим приказам подчиняться, наполняла Порша, тучи гремели так грозно, словно готовы были разверзнуть землю и наказать за его страдания весь мир. Но теперь, сидя наверху в своей спальне с разрывающим его душу страхом, Порш мог думать только о том, что на этот раз боги предали его. Весь дом освещало яркое летнее солнце, лучи которого добирались даже до самых потаенных его уголков. Он не понимал, почему именно теперь, когда он больше всего нуждался в помощи богов и их поддержке, они отвернулись от него, насмехаясь над его ужасной судьбой. Последние несколько дней были одними из самых тяжелых в жизни Порша. Его младший брат всячески старался подбодрить его, немногочисленные слуги паковали в сундуки его одежду, а дядя с воодушевлением готовился принять в их доме самого Властелина, устроив прием такого размаха, которого никогда еще не устраивалось в их краях. Шум и гам в доме, обилие запахов, разнообразие гостей, снабжающих кухню мясом, вином и сладостями, кружили голову Порша, и все, на что он способен был найти силы, было молитвой. Он надеялся, что чем дольше он будет просить богов смилостивиться над ним, тем выше будет шанс, что они услышат его. Сидя на подоконнике в спальне, в которой он провел последние десять лет жизни, он смотрел вниз на задний двор, где приготовления к приезду Властелина уже близились к завершению. Перила широких лестниц были заставлены позолоченными вазами со свежими цветами, вокруг расположенного в самом центре фонтана разложили ковры, а по периметру двора расставили столы с удобными диванами и креслами, на которых должны были разместиться гости. Дядя Порша позаботился о том, чтобы как можно больше высокопоставленных альф посетило этот прием. Их омеги, если и удостоятся чести оказаться на нем, должны будут смиренно сидеть у ног своих хозяев, поднимая глаза лишь тогда, когда им это будет позволено. Порш чувствовал, что находится в ловушке. Все, кого он теперь встречал, оценивающе оглядывали его с ног до головы, словно он был диковинной драгоценностью, которую собирались преподнести Властелину для утех. И каждый словно жаждал узнать, как именно Властелин распорядится подарком, в первых рядах понаблюдать за тем, как его омега будет исполнять свой долг — отдаваться и ублажать его. Одна только мысль об этом заставляла Порша сглатывать неприятный ком в горле. Все вокруг будто разом стали его врагами, загнавшими его в угол и жаждущими его унижения. Его дядя, разумеется, был первым в этой толпе. Его праздное поведение и самодовольная ухмылка громче всех говорили о том, что за судьба ждала Порша и какой теперь должна была стать его жизнь. «Мой племянник теперь станет личной сучкой самого Властелина», — считал он своим долгом сказать каждому, кто входил в их дом. «Выходит, не зря он родился Высшей омегой. А я уж думал, что от его упрямства и гордости не будет ни капли толка». Вот только Порш скорее предпочел бы умереть от собственного упрямства, нежели от рук жестокого и бессердечного альфы, коим был Властелин. В дверь его спальни тихонько постучали, заставляя неудержимый поток его мыслей наконец замереть. — Кхун Порш, — услышал он тихие шаги юной служанки Мэй, дочери их главного повара. Дядя Ати не мог позволить себе много слуг, но с удовольствием пользовался трудом тех, кто готов был работать на него почти за бесценок. — Ваш дядя желает видеть вас. Обернувшись, Порш слегка улыбнулся девушке, и та улыбнулась ему в ответ. Она была всего на пару лет старше Че, но ее омежья уязвимость была такой же искренней и очевидной, как и та, что была присуща его младшему брату. Еще одна душа, за которую Порш бесконечно беспокоился. — Спасибо, Мэй, — ответил он, снова отворачиваясь к окну. — Я найду его позже. — Боюсь, что он не может ждать, — снова проговорила омега, и в ее тоне зазвенели волнение и тревога. — Он требует, чтобы вы немедленно спустились к нему. Закатив глаза, Порш тяжело вздохнул и медленно слез с подоконника. Мэй отвела его вниз на первый этаж, где вовсю уже трудились нанятые для приема слуги. Они готовили, убирали, расставляли украшения и оформляли каждый угол в доме. Решив, что теперь он практически баснословно богат, дядя Ати не скупился больше ни на что, что должно было послужить удовлетворению вкусов Властелина. Выйдя на задний двор, Порш почти сразу нашел глазами своего дядю, окруженного суетящимися слугами, которым он раздавал указания. Рядом с ним на широком диване, который предназначался для Властелина и его ближайших гостей, расположился тот самый альфа, которого Порш видел покидающим их дом чуть больше недели назад. Именно с ним в его жизнь пришли ужасные известия о том, что он больше никогда не будет свободен и не сможет принадлежать самому себе. Цепкий взгляд неизвестного альфы тут же остановился на Порше, заставляя его почувствовать себя как никогда уязвимым и встретившим чей-то загадочный и опасный вызов. — Где Че? — Порш обратился к служанке, явно выдавая напряжение в своем голосе. Она бросила на него взгляд из-под ресниц, не смея больше поднять головы. — В библиотеке в другой части дома, кхун, — тихо произнесла Мэй. — Он занимается с учителем Яйем. — Хорошо. Когда их урок подойдет к концу, запри дверь в его спальню и проследи, чтобы он ни в коем случае не спускался во двор сегодня. Дождавшись молчаливого кивка, Порш двинулся в сторону дяди и его загадочного гостя. Он и не думал опускать глаза, гордо задрав подбородок и смотря на незнакомца прямым взглядом. — А вот и мой племянник, — с довольной ухмылкой огласил его приближение дядя Ати. Вот только улыбка не тронула его глаз, сверкнувших раздражением от одного вида его непокорности. — Простите мне его грубость, кхун Вегас. С этими Высшими омегами нелегко совладать. Порш не шелохнулся и после брошенных дядей извинений, продолжая держать голову высоко поднятой, а взгляд — намеренно прямым и непоколебимым. Его поведение было вопиюще бесцеремонным, и Порш знал это, но ему было все равно. Возможность насолить дяде в последние дни пребывания в его доме привлекала его вместе с шансом, что, увидев его неповиновение и нежелание подчиняться, приближенный к Властелину альфа решит, что Порш не заслуживает внимания, а после отправится искать ему омегу в другом месте. Этот шанс был таким же призрачным, как ветерок, обдувающий золотистую кожу Порша, пока яркое летнее солнце освещало город, позабыв о нем и став безразличным к его судьбе. — Ничего страшного, — ответил незнакомец, чьи губы растянулись в такой ухмылке, словно он наблюдал за корчащимся в предсмертных муках животным, которое в панике все еще надеялось на спасение, не осознавая, как стремительно утекают сквозь пальцы последние минуты его жизни. — Мне не нужно, чтобы он был покладистым со мной. А уж Властелин сможет с легкостью переломить его характер. Уверен, его это даже позабавит. — В таком случае, мы сделаем все возможное, чтобы Властелин был доволен, — сладким голосом произнес в ответ Ати. — Правда, Порш? Порш промолчал, не отводя взгляда от альфы, с усмешкой смотрящего на него в ответ. Он ненавидел этот взгляд, превращавший его из человека в глупую игрушку, созданную лишь для того, чтобы тешить самолюбие любого альфы, что решит потратить на него свое время. Взгляд, красноречиво говорящий о том, что чувства и желания Порша значат столько же, сколько песок под его ногами. Упоминание Властелина из уст незнакомца заставило сердце Порша пропустить удар. Уже совсем скоро он должен был оказаться в абсолютной власти человека, о котором не знал ровным счетом ничего. До Порша доходили одни только слухи о его военных победах, о том, как он был безжалостен, не оставляя за собой в живых ни единого врага, забирая их жизни все до единой. И о том, как в день, когда тот пожелал занять трон своего отца, все улицы были окроплены кровью точно так же, как маленький дом Порша, в котором он хотел лишь провести свое детство в покое и безопасности. — Надеюсь, ты будешь точно так же держать свой рот на замке, когда он будет перед тобой, — сквозь зубы прошипел дядя Ати ему на ухо прежде, чем направиться прямо к слугам, занимающимся в этот момент украшением столов пестрыми скатертями. Порш тяжело сглотнул, поворачивая голову ему вслед, только чтобы перестать смотреть в пронзительные глаза Вегаса. Насмешливо улыбаясь, тот не сводил с него взгляда, наблюдая снизу вверх и все равно всем своим видом демонстрируя свою власть над ним. — Тебе понравится жизнь во дворце, — обратился он к Поршу, растягивая губы в ухмылке еще сильнее. — Тебя будут ждать роскошные наряды, драгоценности и празднества… В общем, все, о чем омега вроде тебя может только мечтать. Едва удержавшись от того, чтобы не закатить глаза, Порш вернул альфе холодный взгляд, полный скептицизма. — У вас довольно узкое представление об омегах, если вы всерьез считаете, что драгоценности и наряды – это все, о чем мы способны мечтать, — с легкостью парировал он. — Впрочем, я был бы куда больше удивлен, если бы услышал от альфы вроде вас что-то иное. — Красивое личико и острый язычок. Уж не думаешь ли ты, что обретешь там свою любовь? — усмехнулся в ответ мужчина, сделав язвительный акцент на последнем слове. — В нашем мире это слишком большая редкость. — Как и Высшие альфы, тем не менее, один из них вам прекрасно известен. — Мне говорили, что ты отличаешься от других омег, — Вегас вновь осмотрел Порша с ног до головы беглым взглядом, заставив его почувствовать себя неуютно в собственной коже. Альфы никогда не смотрели на омег иначе, чем на вещи, но Поршу казалось, что он никогда не сможет смириться с этим так же, как это получалось у большинства других. — Я слышал достаточно слухов о твоей красоте, чтобы поверить в них. Я рад узнать, что они оказались правдивы, ведь Властелин любит красивые безделушки. Но что до твоей строптивости… Поднявшись с дивана, мужчина медленно и тихо сделал несколько шагов навстречу Поршу, поравнявшись с ним и окинув внимательным взглядом его открытые плечи и шею. Мягкая хлопковая ткань его домашней одежды не могла скрыть их от ищущих взглядов. Удовлетворенный собственными наблюдениями, Вегас встретился взглядом с Поршем. — Едва ли кто-то из тех, кто болтал о ней, способен был укротить тебя. Но я точно знаю того, кто сможет, — сказал он, и его тихий, вкрадчивый голос заставил Порша ощутить дрожь по телу. — Приготовься ко встрече со своим новым хозяином, маленькая омега. Он прибудет с визитом в эту дыру сегодня вечером, чтобы наконец взглянуть на тебя лично.

***

Всего раз в жизни Поршу удалось понаблюдать за тем, как альфа из благородной семьи ухаживал за омегой прежде, чем сделать ее своей. Ухаживания перед проведением брачной церемонии не были обязательны, и для того, чтобы сделать омегу чьей-то собственностью в глазах общества достаточно было лишь оставить метку на ее шее. Лишь некоторые из господ удостаивали своих омег чести получать ухаживания перед тем, как клеймили их и заполняли своим семенем. А в простом народе и вовсе считалось позорным уделять омеге больше внимания, чем требовало использование ее тела для удовольствий. Большинство омег, выросших в мире, в котором уважение и почитание предназначалось исключительно альфам, никогда не мечтали о большем. Цель их жизни, ведомой инстинктом принадлежать, сводилась к тому, чтобы привлечь самого сильного самца, чей авторитет не вызывал сомнений. Альфам, обладающим влиянием и властью, они отдавались так легко, словно никогда и не мечтали о большем. Их запах и феромоны сводили омег с ума, но никогда не трогали ни единой струны в душе Порша. Сколько бы раз он ни чувствовал запах разгоряченного альфы, берущего омегу прямо на людях ради признания и славы, он никогда в жизни не желал оказаться на ее месте. Эта картина была ему отвратительна. Лин, миловидная девушка, с которой они соседствовали с тех пор, как Порш с младшим братом остались на попечение дяди, была единственной омегой, которая была похожа на него. Ее высокая фигура и длинные рыжие волосы всегда привлекали к ней особое внимание, а большие живые глаза громче слов заявляли о том, каким наполненным и волевым человеком она была. Умная и увлеченная, она проводила часы в библиотеке своего отца, читая романы и мечтая однажды встретить свою любовь так же, как десятки героинь ее завалявшихся на пыльных полках книг. Поршу нравилось сбегать из дома по вечерам и слушать, как она читает для него вслух. Он мало что запомнил из тех историй, потому что не верил, что хоть одной из них суждено сбыться, но мягкий голос Лин, напоминающий ему голос мамы, до сих пор порой звучал в его сердце. «Я не могу дождаться, когда наконец встречу его», — мечтательно говорила она, закрывая глаза и представляя альфу, которого надеялась однажды обрести. — «Я уверена, что только лишь когда найду его, смогу почувствовать себя цельной, понимаешь? Настоящей собой, а не пустым сосудом, который не чувствует ничего, кроме тоски по чему-то большему. Я не хочу быть одной из этих глупых омег, что не могут сопротивляться природе, отдаваясь на милость одной только физической силы. Я хочу найти свою настоящую любовь и посвятить себя тому, кто будет меня достоин. Кто найдет путь к моему сердцу и воспримет меня на равных». «Как ты можешь всерьез желать кого-то из них?» — в непонимании слушал ее Порш. Ему тогда было всего пятнадцать лет, но ненависть к альфам, так жаждущим подчинить его своей воле, уже постепенно начинала зарождаться в нем. — «Все они просто жестокие, эгоистичные создания. Я предпочел бы умереть в одиночестве, чем принадлежать им». «Ох, Порш»,— смеясь, отвечала ему Лин. «Уверяю, однажды ты встретишь одного из них и больше не сможешь сказать ничего подобного…» Много лет минуло с того дня. Когда Лин стала совершеннолетней, она встретила альфу по имени Хиран, ненадолго приехавшего в их небольшой город из столицы по делам короны. Он был намного старше девушки, высокий и довольно приятный в сравнении с большинством куда более приземленных альф. Увидев Лин на улице, он не смог пройти мимо и уже на следующий день приехал в ее дом на обед. Из всех мужчин, что Поршу доводилось встречать в жизни, он был самым вежливым и образованным, но даже к нему Порш, уже представившийся Высшей омегой, не почувствовал ни капли влечения. Тогда он впервые подумал, что, возможно, что-то в нем было сломано. Альфа ухаживал за Лин две недели прежде, чем пожелал сделать ее своей. Каждый день Порш наблюдал из окна, как статный мужчина приезжает в дом по соседству с цветами и подарками, а затем уезжает ближе к ночи. О, как переменилась тогда Лин... Ее щеки зацвели бутонами, запах стал слаще и нежнее, а улыбка светила ярче солнца. Уже тогда Порш понимал, что она была влюблена, но не способен был пожелать ей счастья. Мысль о том, что он будет вынужден потерять не только родителей, но и единственную подругу, беспощадно рвала его сердце. Порш хорошо помнил день, когда Лин обняла его в последний раз перед тем, как сесть в экипаж к Хирану и навсегда покинуть свой дом. Ее легкое белое платье, в которое было принято наряжать омегу перед тем, как она станет принадлежать своему хозяину, развевалось на ветру и вместе с ним уносило девушку в новую жизнь, о которой она так мечтала. Тогда Порш не до конца верил, что этот союз станет счастливым, потому что жизнь научила его тому, как мало счастья могло быть в этом мире у омег. Когда несколько лет спустя он узнал, что избранник Лин был жестоко убит Властелином за предательство, а их дом сожжен дотла вместе с Лин и ее ребенком, запертыми им внутри, Порш перестал верить вовсе. Теперь, стоя перед широким зеркалом в собственной спальне и одетый в белое, он представлял свое будущее таким же горящим в адском пламени, какой была смерть Лин, которую он любил как сестру. Тонкая атласная туника, перевязанная поясом, вышитым позолоченными нитями, струилась по телу Порша, подчеркивая его формы. Ее полы мягко расходились на груди, открывая шею и острые ключицы, плавно обхватывая плечи и спускаясь по спине почти до пят. Его ноги были скрыты широкими штанами в тон, а на ступнях блестела легкая открытая обувь, украшенная золотым орнаментом. Небольшие изящные украшения обвивали его шею и переплетались с его волосами. Тонкие запястья обнимали браслеты, что всегда сопровождали его, когда он выходил из спальни в мир, полный жестокости и бесчестия. Он чувствовал себя вещью, не принадлежащей самому себе. Его глаза были пусты, от жизни в них, казалось, не осталось и следа — так много он беззвучно плакал в эти дни, прячась под одеялом и надеясь, что полотно плотной ткани скроет его от его судьбы. С каждым следующим днем Порш все крепче обнимал брата, мечтая остановить время и остаться в ним навсегда. Смотрел в окно за горизонт мимо невысоких домов в округе, и жажда улететь как можно дальше душила его так безжалостно, что он не мог дышать. Молился усерднее, чем когда-либо в жизни, стараясь достигнуть небес и убедить богов не лишать его жизни, обрекая на муки и страдания, который ждали его в руках Властелина. Но его время вышло, объятия и молитвы не способны были изменить будущее, а праздник на заднем дворе дома уже начался. Из открытых окон до Порша доносились громкие звуки музыки, возгласы приглашенных гостей, звон бокалов и посуды. Поршу казалось, что, если он съест этим вечером хоть кусочек, его стошнит. Двое слуг порхали вокруг него, завершая последние приготовления к появлению Порша на празднике в честь его бракосочетания с Властелином. Все вокруг словно искрилось от ожидания, волнение и страх перед предстоящими событиями ощущались в каждом уголке доме, где в этот вечер кипела жизнь. Слуги передвигались почти бесшумно, пока гости кричали и праздновали нарочито громко, стараясь задобрить хозяина дома, наслаждающегося особым отношением к своей персоне. Вовсе не Порш был центром внимания этим вечером, а его дядя — альфа, совершивший, вероятно, самую успешную сделку из возможных, и, разумеется, Властелин, удостоивший того вниманием и заполучивший в свою власть столь редкую вещь, как Высшая омега. Закончив все преображения, слуги наконец повели Порша вниз по широкой лестнице, украшенной коврами, только недавно купленными у торговцев лучшими изделиями. Его ноги утопали в их мягком ворсе, но каждый шаг ощущался как шаг на смерть. И, чем громче становилась музыка, тем сильнее слышался шум в ушах Порша, как будто его барабанные перепонки грозились взорваться, окропив кровью все вокруг. — Идемте сюда, кхун Порш, — услышал он тихий голос Мэй, которая указывала ему на распахнутые двери, ведущие в сад, полный незнакомых людей, звуков и запахов. Только теперь, по-настоящему взглянув на двух омег рядом с собой, Порш заметил, как необычно они были одеты в этот вечер. Плотные закрытые одежды сменились тонкими, едва прикрывающими их тела полупрозрачными нарядами, которые не способны были скрыть ни капли тела и демонстрировали фигуры мужчин и женщин настолько бесстыдно, насколько это представлялось возможным. Все слуги в их доме были одеты точно так же, и Порш с ужасом подумал, с каким удовлетворением, должно быть, его дядя услаждал взоры гостивших у них на празднике сильных мира сего подобным образом. С сочувствием взглянув на Мэй, Порш с достоинством проследовал за девушкой на задний двор, где празднование его скорого бракосочетания с Властелином было в самом разгаре. Все вокруг пестрело яркими свежими цветами, вокруг фонтана танцевали полураздетые танцоры, среди которых были только беты и омеги, а запах вина и альф, возбужденных и довольных происходящим, забивался в ноздри и не давал дышать. Самого виновника торжества, ради которого дядя Ати так расстарался, очевидно, все еще не было, иначе все присутствующие вынуждены были бы преклонить головы или и вовсе пасть перед ним на колени. Пользуясь своей свободой, альфы расслабленно разваливались на диванах, ели, пили, кормили с рук сидящих у их ног омег, носящих их метки. Некоторые из них вели себя прилично, другие уже были изрядно пьяны, вальяжно и бесцеремонно лаская танцующих юношей и девушек и стараясь затащить их к себе на колени. Порш не слишком часто становился свидетелем распутства альф и их открытого вожделения. На улицах он мог позволить себе избегать подобных зрелищ, но торжества вроде этого развязывали им руки куда больше обычного. Альфы чувствовали себя почти всесильными, пьяные и имеющие доступ к чужим телам, легко поддающим их напору от бессилия и невозможности противостоять их феромонам. Порш не мог и представить, как ему повезло быть абсолютно невосприимчивым к альфам. Как бы сильно они ни старались подавить его волю, воздействовать запахом или физической силой, ничто не могло заставить его потерять себя и превратиться в безвольный сосуд, мечтающий быть заполненным, или в трепещущую кобылу, ждущую, когда найдется тот, кто сможет ее объездить. Лишь за это он ценил свою природу Высшей омеги и лишь за это мог теперь благодарить богов. Но все же он не мог не понимать, какая участь ждала его после того, как он станет собственностью Властелина. Жестокий и безжалостный, тот едва ли будет считаться с его желаниями или позволит ему самому распоряжаться своей судьбой. Куда проще было бы сбежать и скитаться по лесам до тех пор, пока смерть не заберет его в свои объятия, чем найти спасение от этого человека. Как и все эти господа, что обращались со своими омегами как со скотом, Властелин наверняка собирался посадить его на цепь у своих ног, удовлетворяя этим лишь самого себя и никого больше. — Я был чертовски удивлен, когда услышал, что этот прохвост Ати сумел пристроиться так удачно, — проходя мимо Порш услышал разговор нескольких альф, издалека наблюдавших за тем, как хозяин дома провозглашает тост для гостей, сидящих неподалеку, среди которых был и Вегас, ставший причиной всех бед Порша. — Если бы я знал, что сам Властелин захочет трахать его сучку, я бы и сам заплатил ему за то, чтобы забраться на нее первым! — И он бы согласился! — засмеялся в ответ его собеседник. — Такой, как он, пойдет на все ради пары лишних сотен в кармане... Порш поморщился, стараясь уйти как можно дальше, чтобы не слышать больше этот разговор. Он не хотел знать, почему эти альфы пришли в этот дом, не испытывая ни капли уважения к его хозяину, но он и сам не мог сказать, что его дядя заслуживал иного. Стараясь не дышать глубоко, чтобы не вдыхать наполненный запахами незнакомых альф воздух, он двинулся вглубь двора, ближе к саду, где за раскинувшейся листвой деревьев скрывались ворота, ведущие в переулок. Ворота манили и взывали к Поршу, но он не был глупцом. Он понимал, что стоило ему сделать хоть шаг за пределы дома в этот вечер, и его будет ждать не только гнев дяди, но и самого Властелина. Он не был уверен, что кара Высшего альфы за побег была бы менее ужасна, чем его желание владеть им, но не был готов испытывать судьбу. В конце концов, в стенах этого дома от его покорности зависела не только его жизнь, но и будущее Че. — Эти ковры наверняка сделаны из дерьма, — снова донесся до Порша чей-то голос. — Ати и бата не заплатил бы сверху за то, на что Властелин и не взглянет! — Может и взглянет, если хоть на минуту оторвет глаз от своего избранника, — ответил другой. — Эта Высшая омега прекрасна! Только посмотри на него! Я никогда не видел ничего подобного… Подойдя к столу, полному разнообразной еды и вина, Порш решительно взял бокал, наполнив его багровой жидкостью, чей сладкий виноградный аромат на несколько мгновений перебил сводящую с ума какофонию других, куда менее приятных запахов. Пригубив вина, Порш внимательно следил за танцующими посреди двора омегами, чьи тела двигались под громкую музыку плавно и мягко, словно и вовсе не состояли из костей. Неподалеку двое музыкантов играли на тафоне, отбивая сильными руками ритм мелодии, что разливалась от струн суенга и отдавалась тревогой в душе Порша. Каждый следующий удар словно приближал его к концу, но он был слишком напуган, чтобы думать о себе. Вместо этого он думал о судьбе несчастных омег, сидящих в ногах у их господ, не смеющих поднять глаза без позволения и не знавших мира за пределами их потребностей. Они казались ему птицами, запертыми в клетках, чьи крылья были закованы в цепи, а голоса отняты, чтобы они не могли петь свои прекрасные песни. Некоторые из омег были беременны, но все так же сидели на ледяном каменном полу, без шанса когда-либо занять место рядом с альфой. Порш ненавидел это, но еще больше он ненавидел то, что даже свободные омеги были здесь просто утехой, как их красивые танцы то и дело прерывали чьи-то жадные прикосновения, как их лишали их сказочных одежд и заставляли танцевать обнаженными, не оставляя от их танцев ничего, кроме шлейфа похоти и унижения. — Разве это не прекрасно? Бархатный мужской голос прозвучал прямо рядом с Поршем в тот миг, когда он остро ощутил чужое присутствие рядом с собой. Не оборачиваясь на незнакомца, он сделал глоток вина, усмехаясь словам, и тут же произнес: — Не вижу ничего прекрасного в том, как эти грязные животные наслаждаются собой, пороча и извращая искусство. В этот момент один из альф, расположившихся неподалеку от юного танцующего омеги, поднялся с дивана и начал двигаться ему в такт. Их бедра тесно прижались друг к другу, а руки мужчины жадно обхватили его обнаженную спину и ягодицы, проводя по ним ногтями и заставляя омегу запрокинуть голову, сдаваясь под этим натиском. — Не стану лгать, что говорил о танце, — произнес в ответ незнакомец, и Поршу показалось, что вместе с тем, как его голос обрел приятные низкие нотки, в нем прозвучала улыбка. — Но разве он не заслуживает того, чтобы им наслаждаться? Этот союз власти и повиновения… Что, если не это, способно тронуть даже самые ледяные сердца? Обернувшись, Порш на мгновение забыл, что собирался ответить. Его сердце пропустило удар, трепетно забившись в груди от одного взгляда на стоящего рядом с ним мужчину. Его необычайно темные глаза были глубоки и бездонны, но отражавшийся в них огонь от горящих по всему саду свечей обещал столь многое, что даже опасность сгореть в нем дотла на мгновение померкла перед этим обещанием. Высокий и статный, он лишь слегка возвышался над Поршем, но скрывал его от глаз всех остальных гостей широтой своих плеч и мощью груди. Его бледная, как мрамор, кожа выдавала в нем человека, принадлежащего к высшим слоям общества, а безупречная манера держать себя считывалась мгновенно. Уверенность и ощущение опасности его персоны были неоспоримы, что означало, что этот мужчина определенно был сильным альфой. Он имел некую особую, таинственную ауру, требующую разгадки, но Порш не смог уловить даже его запах, словно его у того не было вовсе. — Быть может, равенство? — парировал Порш, поднимая голову вверх и смотря в темные неумолимые глаза без капли страха. — Возможность быть единым целым без стремления одного подчинить другого, даже пусть оба партнера почти невыносимы? Вновь обращая взгляд на танцующую пару, Порш почувствовал, как под кожей будто заплясали искры и как забурлила бегущая по венам кровь. Он так редко позволял себе произносить вслух то, что думает, невзирая на общественные взгляды и устои, еще реже говорить об этом с кем-либо, кроме слуг или младшего брата, знавших о его мятежном духе. Но его время в этом доме и в этом городе подходило к концу, а ожидавшая его судьба была куда ужаснее последствий, которые ему мог принести один невинный разговор с таинственным альфой, которого он видел впервые в жизни и больше, вероятно, не увидит никогда. Разве не мог он позволить себе в последний раз быть собой рядом с кем-то? — Вряд ли хоть кто-то из них воспринял бы всерьез подобную идею, — ответил незнакомец, обводя взглядом полный двор гостей, ни один из которых не обращал на них ни малейшего внимания. Мужчина выглядел расслабленным и невозмутимым, но в то же время сдержанным настолько, что не представлялось возможным прочитать ни единой эмоции на его красивом лице. — Равноправие в нашем обществе невозможно, ведь наша природа стоит выше нас. Мы созданы теми, кто мы есть, и будем ими до тех пор, пока нам дарована жизнь. — Но не природа управляет нами, указывая, кому распоряжаться властью, а кому быть лишь вещами в чужих руках, — фыркнул в ответ Порш, всплеснув руками и развернувшись к незнакомцу так, чтобы отчетливо видеть задорно блещущие огоньки на глубине его темных глаз. Мощная аура этого человека буквально пленила Порша, и он не мог заставить себя вновь обратить внимание на что-то другое. — А тот, кто сидит на троне. Ему, способному наслаждаться лишь подчинением себе существа более слабого, должно быть чертовски одиноко жить в этом мире. Бросив на Порша беглый взгляд, выражение которого тот не смог распознать, альфа словно бы на несколько секунд задумался, прежде чем вновь заговорить. — В одиночестве есть своя прелесть, — ответил он наконец, блуждая взглядом по залу, полному людей, еды и напитков, но не задерживаясь ни на чем и секунды, будто все это его совсем не привлекало. Холодность, с которой он воспринимал все вокруг, столь ярко контрастировала с огнем в его глазах, горящем от взгляда на Порша, что это сводило с ума. — Как и тьма, оно дает достаточный простор для размышлений и возможность быть самим собой, выпуская на волю своих демонов без страха, что они могут причинить кому-то вред. Слова, произнесенные этим загадочным мужчиной, проникли в самую душу Порша, заставив его полностью сосредоточить все свое внимание лишь на нем одном, забывая о празднике в честь своего будущего брака, о Властелине, который должен был прибыть с минуты на минуту, о собственном положении и о том, что готовило для него его будущее. Вся омежья сущность Порша вдруг обратилась к одному только этому мужчине, потянулась так рьяно и бесстрашно, словно желала заполнить собой всю ту безграничную пустоту, что создавал собой его образ. Словно чувствовала себя причастной к ней. — Можно сколько угодно убеждать себя, что человек способен жить во тьме, но стоит ему только раз ощутить тепло солнечного света, как без него ему в ней уже не найти покоя, — ответил он, отчего-то смущаясь собственной дерзости и отводя взгляд. Ему показалось, что незнакомца удивил его ответ, и, наслаждаясь тем, что он сумел пробиться через стену отчужденности и разбудить в нем интерес, Порш удовлетворенно обратился к своему бокалу. Вино на этот раз показалось ему особенно вкусным, но осознание того, что кроме запаха сладкого винограда он не ощущает больше ничего, заставило его вновь обратить все свое внимание к находящемуся рядом альфе. — Должен сказать, это довольно дерзкие слова для омеги, — тот улыбнулся уголками губ, и Порш не смог сдержать ответную лукавую улыбку. Лицо этого мужчины было настолько приятным, что Порш поймал себя на мысли, что не хотел бы смотреть ни на кого другого в этот вечер. — Вашему дяде, должно быть, нелегко совладать с этим огнем, что горит в вас. Любой альфа счел бы своим долгом завладеть той силой, что способна его обуздать. — Что ж, мой дядя с удовольствием предоставил эту возможность худшему из них, — Порш едва сдержал желание закатить глаза, ощущая пристальный взгляд темных глаз альфы, в которых скрывался, казалось, бесконечный океан загадок и тайн. — Он отдал меня, возможно, единственному мужчине, которого я предпочел бы не знать вовсе. — По крайней мере, одному из нас повезло, — не без доли ехидства заметил незнакомец. Порш хотел бы знать, кто он такой и как его имя, но это было бы лишь глупой и безнадежной попыткой убежать от реальности, в которой для него не могло существовать шанса кем-то взаимно увлечься. Если бы только этот интригующий, притягательный альфа встретился на его пути раньше! — В таком случае помолитесь за то, чтобы он думал так же, — ответил Порш, искренне улыбаясь мужчине и поднимая свой бокал на манер тоста. Его случайный собеседник так и не притронулся ни к вину, ни к еде, проведя все время на этом празднике подле него. Это странным образом заставляло сердце Порша трепетать в груди, да и терпкое, крепкое вино делало свое дело. Он с удивлением осознал, что мог бы быть даже очарован, сделай этот мужчина еще несколько попыток расположить его к себе. Но в этот момент, когда Порш, кажется, сильней всего ждал ответа от мужчины, он вдруг поймал на себе гневный взгляд дяди Ати и понял, что тот направлялся прямо к нему. Он было хотел заранее извиниться перед их гостем за то, что тому придется увидеть, но, обернувшись, Порш осознал, что рядом с ним никого уже не было. — Почему ты стоишь здесь, черт возьми?! — грозно прошипел альфа, хватая Порша и крепко сжимая его запястье. — Властелин здесь, а ты занят неизвестно чем, болтаясь повсюду! — Он здесь? — с тревогой вздохнул Порш, следуя за дядей через толпу гостей. Его сердце в одно мгновение начало биться чаще, но на этот раз это было продиктовано страхом. Ему вот-вот предстояло встретиться лицом к лицу со своей судьбой. — Кхун Вегас отправился встречать его, — услышал он ответ дяди, спешащего как можно скорее к тому дивану, что предназначался для Властелина. Заставив Порша опуститься на пол рядом с ним, Ати строго произнес: — Встань на колени и не издавай ни звука, пока Властелин не позволит тебе открыть рот. И, ради бога, не вздумай поднимать глаза! Поршу казалось, что вместе с тем, как дядя оставил его приклоненным к каменному полу, музыка стала звучать громче, но ее мягкие переливы приобрели леденящие душу нотки. Его сердце тревожно билось в груди, пока он слышал, как суетятся гости, шепча другим о появлении главного виновника торжества. «Властелин здесь», — то и дело раздавались эти слова вокруг, и Поршу казалось, что вместе с тем, как он слышал их, приближался его конец. Все альфы, как один, подобрались и стали приводить себя в порядок, а их омеги разом склонили головы и потупили взоры. Танцоры опустились на колени, теряя остатки гордости и стати, которую боялись показать перед жестоким и чопорным правителем. Мир вокруг него словно бы пошатнулся, стоило ему осознать, что Властелин наконец вошел в сад. Воздух в легких Порша, казалось, горел огнем, и весь он обратился в слух. — Добро пожаловать на наш скромный праздник в честь вашей помолвки, Властелин, — прозвучал вдалеке вкрадчивый голос Вегаса, заключившего сделку на жизнь Порша для своего господина. — Ваше появление – большая честь для хозяина этого дома и его омеги. Безотрывно смотря на свои ладони, тревожно ерзающие по ниспадающей белоснежной ткани туники на бедрах, Порш чувствовал, что от нетерпения и страха перед встречей со своим будущим его тошнит. Выпитое несколькими минутами ранее вино стояло комом в горле, его плечи мелко дрожали, и сознание старалось уловить каждый шорох, каждый звук, каждую новую нотку запаха. Ему казалось, что в такой толпе альф невозможно различить какой-либо определенный запах, но, когда Властелин прошел на задний двор и его твердая, размеренная поступь стала самым громким звуком в окутавшей пространство тишине, Порш понял, что ошибался. Запах табака с примесью какой-то древесной нотки пропитал воздух в одно короткое мгновение, не успокаивая, а лишь усиливая тошноту и страх Порша перед его обладателем. От силы этого запаха веки Порша сомкнулись, и он почувствовал, как запекло его глаза, словно едкий дым попал прямо в них. Маленькая слезинка образовалась в уголке одного из них, срываясь и бегло стекая по его щеке, лишь слегка тронув легкий макияж, нанесенный ему слугами. Прикусив щеки изнутри, Порш постарался задержать дыхание, чтобы не чувствовать вдруг накатившей на него слабости и уязвимости, которые этот запах рождал в нем, но все было тщетно. Это был запах Высшего альфы, и, как бы он ни старался, он, казалось, был бессилен перед ним. — Благодарю вас за ваше присутствие на нашем скромном празднике, Властелин, — донесся до Порша голос его дяди. — Позвольте мне представить вам моего племянника, которому вы оказали свою благосклонность. Как я и говорил вашему покорному слуге, он был рожден Высшей омегой и никем ранее не был испорчен… Порш не видел ничего, кроме собственных дрожащих ладоней, но неуемное любопытство и жгучее желание увидеть Властелина хоть краем глаза, посмотреть в лицо того, кому ему предстояло принадлежать теперь до конца его дней, были нестерпимы. Он знал, что если посмеет поднять глаза, то его дядя будет в ярости, а Властелин с его мощнейшей аурой, которую Порш ощущал каждой клеточкой своего тела, мог отреагировать непредсказуемо. Он не хотел подчиняться, но разве у него был выбор? Столько людей смотрело сейчас на них, ожидая, примет ли Властелин представленную ему омегу или же откажется от нее. И как бы сильно Порш ни мечтал о том, чтобы потерять интерес Властелина, он боялся за то, какими последствиям это может обернуться для него или для его брата. Он все еще слишком хорошо помнил, как смотрели в пустоту глаза его отца, когда его сердце перестало биться от нанесенных стражниками ран, и как плакала его мать, закрывая их своими руками. О, какая ужасная участь ждала его… Не имело значения, сделает ли Властелин его своим или убьет, его жизнь была кончена. Порш больше никогда не сможет быть свободным, не сможет полюбить и стать счастливым, связать свою судьбу с тем, кто будет заботиться о нем по-настоящему. — Его имя…, — продолжал дядя Ати представлять Порша Властелину, приближаясь вместе с ним к его приклоненной фигуре. Ему казалось, что его сердце перестало биться в то же мгновение, когда запах Высшего альфы достиг его в полной мере, делая воздух вокруг почти осязаемо плотным, а их шаги стихли рядом с ним. — В представлении нет нужды, — решительно перебил речь дяди властный, прозвучавший словно гром среди ясного неба голос Властелина, и Порш вдруг осознал, что уже слышал его раньше. — Я знаю его имя. Знакомые бархатные нотки прорезали его слух, и, не вменяя страху или доводам рассудка, Порш в одно мгновение поднял глаза.

***

Дорога от столицы до богом забытого города, в котором Властелина ожидали на приеме по случаю его скорого бракосочетания, заняла больше времени, чем тот готов был проехать, находясь при этом в здравом уме. И если в начале пути он чувствовал нечто похожее на нетерпение от ожидающей его встречи с омегой, то к концу готов был собственными руками вырвать язык из пасти Вегаса, посмевшего согласиться на посещение этого приема от его лица. С течением времени происходящее становилось куда большей проблемой, чем казалось по началу, и Кинн тяжело вздохнул, смотря в окно повозки без капли заинтересованности. Его взгляд блуждал от массивных деревьев к небольшим домам, окруженным ими, скользил по проходящим мимо жителям, не останавливаясь ни на ком дольше, чем на мгновение. В юности он нередко бывал в отдаленных от столицы землях, наблюдая за тем, как живет там простой народ, и когда-то это даже казалось ему очень важным: чем они заняты, что их заботит, как сделать их жизнь лучше… Но то время утекло сквозь пальцы, и Кинн уже не мог вспомнить, кем был тот человек, что ставил интересы других в приоритет. От него уже давно ничего не осталось. — Повелитель, мы будем на месте с минуты на минуту, — донеслись до слуха Кинна слова извозчика. Не удостоив того ответом, Кинн отвернулся от окна, поправляя манжеты и стараясь увести свои мысли как можно дальше от того места, куда он направлялся. Знакомая буря внутри него поднималась все сильнее с каждой секундой, и ему становилось все сложнее сдерживать ее в узде. Она свирепела, требуя как можно скорее получить то, что по праву принадлежало ей, заставляя его терять терпение. И оттого он только сильнее злился, беря ее под контроль и заставляя затихнуть хотя бы на время. Он слишком долго ждал того момента, когда все это наконец закончится. Совсем скоро у него будет наследник, и тогда Совет с их беспокойством о его конечном правлении, враги с их мятежными помыслами и жаждой забрать у него все, что ему принадлежит, и те, чей взор неустанно ожидает дня, когда время Кинна на троне подойдет к концу, наконец замолкнут, а бесконечная борьба перестанет быть единственным смыслом его существования. Как только омега понесет от него, тысячи голосов в его голове, которые не утихают никогда, наконец-то исчезнут. Одна лишь мечта об этом гнала Кинна к дому, чей белоснежный фасад, увитый плющом, наконец показался перед ним. Громкая музыка донеслась до слуха его прежде, чем один из слуг открыл дверь в повозку и, опустив голову, позволил Кинну выйти на свежий воздух. Множество запахов разносилось повсюду легкими порывами ветра, и Кинн вдохнул полной грудью, ощущая, как жадно его внутренний зверь поглощает каждую нотку, каждый едва уловимый аромат… И как вдруг находит среди них один единственный, который заставляет его вырваться из крепкой хватки своего хозяина, начав сметать все на своем пути, чтобы только до него добраться. Этот аромат ощутимо защекотал его ноздри, и Кинн на мгновение прикрыл глаза, чтобы позволить себе почувствовать его в полную силу. Он поймал его, словно призрачное видение, но, сделав следующий вдох, уже не смог почувствовать снова. Альфа внутри него сорвался к этому запаху с такой силой, что Кинну не оставалось ничего, кроме как повиноваться этому инстинкту. — Оставайтесь здесь и ждите моего приказа, — холодно произнес Кинн, обращаясь к слугам. — Не сообщайте никому о моем приезде, пока я не вернусь. — Да, Властелин, — в унисон произнесли приклонившие перед ним головы беты, не смеющие поднять на него взгляды, полные недоумения. Одним из неоспоримых преимуществ Высшего альфы было сильнейшее обоняние, и Кинн поспешил воспользоваться им для того, чтобы снова почуять сладкие нотки, что взбудоражили его внутреннего зверя. Сделав несколько шагов по направлению к дому, он осознал, что не только не стал ближе к заветной цели, но и вовсе потерял ее след. Это заставило его испытать раздражение и вместе с тем повернуть в другую сторону, направившись прочь от повозки на поиск притягательного аромата. Обойдя окруженный высоким забором дом, он смог вновь уловить тот самый запах и различить его среди сильного запаха цитрусов, цветущих в саду. Сжав ладони в кулак, Кинн уже было пришел в ярость от того, что тот показался ему ничем иным, как ароматом распустившихся на деревьях белых цветов, что на мгновение сбили его с пути к намеченной цели. Но что-то внутри него словно бы знало, что этот запах не мог принадлежать цветам. Он не мог этого объяснить, но в играющих в нем нотках чувствовалась жизнь и даже горела страсть. Словно играя собственную мелодию, они переливались с томных и глубоких к легким и воздушным, почти не слышным, чтобы затем снова стать куда насыщеннее и ярче, заставляя испытать жажду почувствовать их снова. Кинн был немало удивлен тем, как в момент удивительно яркого их перелива он явственно ощутил насыщенный аромат ягод вишни и слепо пошел на него, позволив себе забыть обо всем на свете. Этот изысканный букет мог принадлежать лишь омеге, но Кинн мог поклясться, что ни одна омега из всех, что он встречал, не могла обладать столь дурманящим, дразнящим запахом, от которого бушевала его кровь. Он знал, что совершает ошибку, позволяя такой вздорной мелочи сбить его с пути и потратить его драгоценное время. Что бы ни ждало его за задними воротами дома, куда тянул волнующий запах омеги, это не было тем, ради чего он приехал в этот город. Все, что ему было нужно, это отдать дань уважения хозяину дома и взглянуть на Высшую омегу, что должна была как можно скорее родить ему наследника. Он знал, что должен был поступать разумно. Но его рука непроизвольно потянулась к воротам, открытым для гостей торжества, и Кинн вошел внутрь, пользуясь своим положением: лишь единицы из множества находящихся на празднике людей знали, кто он такой, другие же оставались в полном неведении относительно его персоны. А собственный запах он взял под полный контроль, несмотря на то, как жаждало его существо слиться им с манящими белыми цветами вишни, не позволяя тому распространиться по заднему двору дома и одурманить им кого-то другого. Даже в незнакомом месте в толпе гостей Кинн четко и ясно ощущал благоухание омеги, которое привело его туда. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, откуда исходит желанный запах, и наконец отыскать глазами его обладателя. Высокого роста прекрасный молодой мужчина стоял поодаль от всех, но так близко к Кинну, что он без труда мог рассмотреть даже черты его лица. Мягкие и утонченные, они были слегка тронуты макияжем, подчеркнувшим высоту его скул, полноту губ и узкий разрез глаз, напоминающий кошачий. Темные волосы, украшенные едва заметно вплетенными в них цветами, в легком беспорядке спадали на его лицо, отбрасывая тень и делая взгляд омеги глубже и загадочнее. Он увлеченно наблюдал за танцующей парой, не замечая ничего вокруг, и выглядел при этом абсолютно совершенно, но вместе с тем так неприступно, что едва ли кто-то из гостей торжества решился бы потревожить его своим вниманием. Сглотнув образовавшийся вдруг ком в горле, Кинн жадно вобрал в себя образ прекрасной омеги, который видел перед собой: стройную фигуру юноши, его изящную шею и оголенные плечи, мягкую белую ткань его наряда, что струилась по удивительно тонкой талии и округлым бедрам, скрывая под полупрозрачной вуалью его длинные ноги. Его кожа отливала золотом в теплом свете заходящего солнца, и Кинн непроизвольно подумал, что никогда еще не видел создания прекраснее, чем омега перед ним. Заглушая все доводы рассудка, Кинн сделал шаг к нему, не выпуская мягкие черты лица омеги из-под своего проницательного взора. Из всех присутствующих только эта омега была одета в белый, и Кинн мгновенно осознал, что, отдавая дань восходящим к векам традиционным устоям, юношу не случайно нарядили в цвет невинности и чистоты. Именно этой омегой Кинн должен был с этого дня всецело и безгранично владеть. — Разве это не прекрасно? — вслух озвучил он свою мысль, подходя как можно ближе к удивительному созданию, от одного вида которого буря внутри него разбушевалась с новой силой. Грудь Кинна словно горела огнем от упоительного запаха омеги, а его руки жаждали прикоснуться, но он надежно спрятал их за спину, стараясь изо всех сил взять свою сущность под контроль. Несмотря на то, что его постель всегда была полна омег и он мог получить любую из них без условий, Кинн никогда прежде не встречал Высших. Он уже был наслышан о красоте своего избранника от Вегаса и слуг, что путешествовали с ним, но даже не представлял себе, насколько недооценивал их слова. Прекрасная омега перед ним в легком белоснежном наряде, открывающем вид на его раскинутые словно крылья ключицы, напоминала ему изящнейшего лебедя, от которого невозможно было отвести глаз. И вместе с тем, как Кинн старательно впитывал в себя это видение, ему пришлось испытать немалое изумление, когда оказалось, что у мягкого и нежного создания были такие острые зубки. — Не вижу ничего прекрасного в том, как эти грязные животные наслаждаются собой, пороча и извращая искусство. Удивленно обращая взгляд на пару, чей танец настолько увлек омегу, что та даже не посмотрела в сторону Кинна, он стал не менее внимательно наблюдать и за ней. Неизвестный ему альфа, на вид принадлежащий к наиболее знатным жителям этого города, прижимал к себе одну из омег-танцоров, сжимая полуголые ягодицы танцующего юноши в своих руках и заставляя двигаться в такт своим бедрам. Чарующая музыка делала их движения так похожими на секс, что Кинн не смог отказать себе в удовольствии представить, как очень скоро он сможет точно так же наслаждаться чувствительным телом омеги, которая будет принадлежать только ему. «Имя Высшей омеги, которая станет твоей, Порш»,— вспомнил он слова Вегаса, с довольной ухмылкой докладывающего об успешно завершенных переговорах о будущем браке Властелина. — «Лучше бы тебе запомнить это, чтобы не испортить впечатление юного создания о себе слишком быстро». Голос Порша, пусть и пропитанный цинизмом и раздражением, ласкал слух Высшего альфы и заставлял его внутреннего зверя утробно рычать от желания как можно скорее подчинить себе желанную добычу. Тот предпочел бы слышать жаркие стоны и вздохи вместо этих резких слов об их природе. Кинн был немало удивлен тем, что столь незначительную, бесправную омегу могло волновать устройство мира, о котором даже боги позабыли и думать. — Не стану лгать, что говорил о танце, — с улыбкой ответил Кинн, подчиняясь любопытству и желанию узнать, что еще было скрыто за красотой и обманчивой беспристрастностью. — Но разве он не заслуживает того, чтобы им наслаждаться? Этот союз власти и повиновения… Бросая мимолетный взгляд на альфу, что сжимал танцора в жарких объятиях, Кинн сосредоточил все свое внимание на Порше, чей запах начал приобретать все более глубокие, насыщенные оттенки вишни и некий мятежный дух, что будоражил его кровь. — Что, если не это, способно тронуть даже самые ледяные сердца? — спросил он, на мгновение удивляя самого себя. — Быть может, равенство? Возможность быть единым целым без стремления одного подчинить другого, даже пусть оба партнера почти невыносимы? — бесстрашно ответил Порш, наконец поднимая глаза и позволяя Кинну впервые почувствовать, каково быть центром вселенной внутри его карих омутов. Ответ Порша удивил и даже слегка позабавил его. За всю жизнь Кинн знал лишь одну омегу, которая могла позволить себе говорить о равенстве в его присутствии, не скрывая своих взглядов на то, как отвратительно было устроено общество, в котором они жили. Другие же всегда были лишь тенью самих себя, покорные, молчаливые и желающие лишь удовлетворить его, как и было положено им по статусу. Он не мог не задастся вопросом, понимал ли Порш, с кем говорил? И был бы он столь же живым и откровенным, если бы знал, что рядом с ним стоит Властелин? Человек, слухи о кровожадности которого давно достигли даже самые отдаленные земли. Но ответ пришел к нему сам собой, когда Порш отозвался о нем с холодом и животрепещущим негодованием в голосе. «Тому, кто сидит на троне…» «…способному наслаждаться лишь подчинением себе существа более слабого, должно быть чертовски одиноко жить в этом мире…» «Мой дядя отдал меня, возможно, единственному мужчине, которого я предпочел бы не знать вовсе...» Естественная природа Кинна решительно протестовала против того, чтобы позволить омеге, принадлежащей ему, говорить о нем столь уничижительно. В самом деле, он собирался забрать Порша в столицу, позволить ему жить во дворце, ни в чем не нуждаясь, иметь столько воды, пищи, драгоценностей и нарядов, сколько он пожелает, и за это он просил от омеги лишь одного — чтобы та исполнила свой долг, с гордостью отдавшись своему альфе и подарив наследника. Чего еще Порш мог желать, учитывая его незавидное положение? Ведь его дядя, будучи продажным ублюдком, едва ли позаботился бы о нем лучше, чем сумел бы сам Кинн. Не отыщи Вегас его красивое лицо среди сотен тысяч других омег, Порш мог попасть в руки куда более неприятного альфы в десятки раз старше его, жестокому или, еще хуже, бедному, кто не смог бы даже обеспечить ему достойное существование. Но решительный протест Порша против будущего с таким альфой, как Кинн, вызывал лишь негодование и даже ярость. Но, разумеется, их союз не должен был начинаться с ненависти, порожденной неведением. Пусть Кинн и не собирался отдавать этой омеге свое сердце, Порш был великолепен в своем искреннем бесстрашии. Кинн готов был пережить пару его цепких слов ради того, чтобы посмотреть, какой эта омега будет после того, как поймет, с кем именно состоялся этот увлекательный разговор. Изменит ли он себе, покорно склонившись перед альфой, к которому не испытывает ни капли уважения? Или же останется неприступным, делая свое подчинение еще более желанным для Кинна? — По крайней мере, одному из нас повезло, — произнес он закравшуюся в голову мысль о будущем, которое ему готовила встреча с Поршем. — В таком случае помолитесь за то, чтобы он думал так же, — ответил тот, салютуя ему бокалом с мягкой улыбкой, растянувшей его пухлые губы, покрасневшие от вина. На мгновение Кинн подумал о том, чтобы признаться дерзкой омеге в том, кто он. Но, обремененный маской, уже давным-давно ставшей самой его сутью, он уже не мог позволить себе иного, чем действовать так, как было должно. Почувствовав на себе знакомый пронзительный взгляд, Кинн встретился глазами с Вегасом, вальяжно раскинувшимся на одном из больших удобных диванов на другом конце заднего двора. Расслабленность и легкость, навеянные окружавшим его мягким запахом белых цветов, вмиг покинули его, и каждая мышца в его теле напряглась, словно приготовившись обороняться. Увидев, как Вегас обращается к незнакомому мужчине, что тут же, словно бы испугавшись, бросился прямо к ним, Кинн вынужден был ускользнуть за ворота цитрусового сада так же стремительно, как несколько минут назад вошел в них. Вернувшись к повозке, он выпустил из легких пропитанный вишневыми цветами воздух, выпрямляя спину и смотря в полные самодовольства глаза Вегаса, что тут же поспешил склониться перед ним в насмешливом поклоне. Властелину оставалось лишь официально встретиться с уже ожидавшей его омегой, чтобы наконец сделать ее своей.