Наследие

— Нам необходимо как можно скорее заключить союз с южанами. Чем дольше мы тянем, тем больше у них соблазна отказаться от сделки! — Вам и без того прекрасно известно, что время не играет нам на руку, кхун Вичиен! Мы не сможем предпринять никаких действий до тех пор, пока у Властелина не появится подходящий наследник. Южане никогда не примут правителя, что не имеет их плоти и крови, а значит, победа в войне утекает от нас сквозь пальцы кровью наших солдат! — В таком случае кхуну Вегасу не стоит быть столь избирательным в поисках омеги! Любая сучка с южной кровью подошла бы для того, чтобы понести наследника! Кинн глубоко вдохнул пропитанный досадой и негодованием воздух, что наполнял зал. Вот уже почти час в нем шло собрание Совета, где приближенные к власти альфы вершили дела принадлежащих ему земель. Гнев закипал в нем с каждой минутой все больше, и его желание покинуть эти стены становилось почти невыносимым. Не первый десяток лет его королевство пыталось добиться союза с Южными землями. На первый взгляд это казалось лишь выгодным торговым сотрудничеством, которое могло позволить королевству Кинна закупать у южан цельное зерно куда более высокого качества, чем могли дать почвы в их местности. На самом же деле дела обстояли куда сложнее. Кинну нужен был сильный, могущественный союзник в войне с Востоком, которая началась по вине его отца, когда тот еще сидел на троне. Годами он вел переговоры о том, чтобы заручиться поддержкой южан в этой войне, которую ненавидел всем своим существом, но из которой не мог выйти победителем. Но их политика была принципиальной и не знала компромиссов: они признавали только своих и не готовы были умирать на поле боя ради чужака, в чьих жилах не течет их кровь. Именно поэтому Совет годами сводил Кинна с ума необходимостью исправить столь невыгодное положение, испытывая его терпение на прочность. Проблема состояла лишь в том, что Кинн не мог просто поиметь любую из омег с Юга, но ему также было недостаточно и найти Высшую омегу, чтобы зачать ребенка. Чтобы союз с южанами был успешно заключен и Север мог рассчитывать на их поддержку в войне, Кинну нужна была лишь Высшая омега, принадлежащая к их народу, а найти такую казалось почти невозможным. Высшие омеги были исключительно редкими созданиями, как, впрочем, и Высшие альфы. Горький опыт заставил его понять, что он не сможет связать себя ни с кем иным, и потому его положение долгое время было сомнительным и незавидным. Ближайшие соратники Властелина потратили пять лет на поиски подходящей омеги в самых дальних южных землях, чтобы в конце концов найти практически у себя под носом. Мысли Кинна почти незаметно утекли от пререкающихся друг с другом членов Совета к воспоминаниям о заднем дворе дома, где на каменном полу преклонив колени его ждала его омега. Кротость Порша, с которой тот встретил его, оставила столь же неизгладимый след в его памяти, как и пылающий взгляд, который он поднял на Кинна, не взирая на правила. Около недели миновало с их встречи, а Кинн все не мог перестать вспоминать его чарующий запах, мягкий голос и огонь в прекрасных карих глазах. Прошлой ночью, сжимая в руках податливое тело омеги из Внутреннего дворца, он непроизвольно представил, насколько темнее будет кожа Порша в приглушенном свете свечей в его покоях, как нежны будут изгибы его тела и как будет звучать его страсть, его похоть и желание впервые в жизни отдаться своему альфе. Принять метку Властелина и стать его. Но сколько бы раз Кинн ни вспоминал их встречу, он не мог простить себя за то, как глупо и безвольно он отзывался на эту омегу, как позволял ей то, чего не допускал почти ни с кем в своей жизни, — своеволие, дерзость, столь колкие слова в свой адрес. Ему было плевать, если Порш считал его жестоким и бессердечным, ведь именно таким его считало большинство его подданных, не видящих в нем никого более, чем монстра. Но он не мог позволить кому-то столь открыто заявлять о своем пренебрежении, словно виной жестокости Кинна был лишь он сам. И уж тем более не мог позволить этого омеге, с которой должен был вступить в союз. Носить его метку и вынашивать в своей утробе ребенка Властелина должно было быть честью, которую ему следовало бы заставить Порша оценить. В жизни Кинна было достаточно желающих узреть проявление его слабости и лишить его власти. Меньше всего на свете он хотел видеть отражение этого желания в глазах омеги, что должна была подарить ему долгожданного наследника. Голоса членов Совета, разносящиеся по просторному залу, звучали для Кинна белым шумом. Тех все еще не оставил пыл спора, и оттого его раздражение становилось все более ощутимым, почти нестерпимым. Еще больше злило молчание дяди Кана, который, несмотря на довольно широкую ухмылку, вел себя необычайно тихо на протяжении всего собрания. Это вызывало определенные подозрения и тем самым только заставляло внутреннего зверя Кинна рваться напролом, утробно рыча, ломая грудную клетку и уничтожая все на своем пути. — Достаточно, — прогремел на весь зал приказ Властелина, мгновенно заглушая бесконечные пререкания и вынуждая сидящих за столом альф непроизвольно потупить глаза на несколько секунд. Медленно поднявшись со своего места во главе стола, Кинн продолжил: — Подписание соглашение с Южанами не заставит долго ждать. Высшая омега, которую я искал, уже на пути в столицу, и церемония бракосочетания вскоре состоится. Нет нужды и дальше тратить мое время на эти нелепые дискуссии. Собрание Совета на этом окончено, господа. Испытывая невероятное облегчение оттого, что это балаган мог наконец подойти к концу, Кинн одним лишь кивком головы приказал всем разойтись и удалиться. Не двигаясь с места, он наблюдал за тем, как альфы поспешно встают и покидают зал, склоняя головы в поклоне перед ним. Их запахи были смешанным коктейлем из удивления, торжествования и вместе с тем озлобленности, которую Кинн мог очень хорошо почуять несмотря на то, как сильно некоторые ее обладатели желали ее скрыть. О, как он ненавидел большинство из этих мерзких притворщиков, игравших свои роли лишь для того, чтобы заручиться его покровительством. Они с тем же успехом вонзили бы ножи ему в спину, с каким теперь кланялись ему, в страхе опуская свои пустые глаза. — Какая неожиданно приятная новость, дорогой племянник, — раздался рядом вкрадчивый голос дяди Кана, единственного из членов Совета, кто не убрался с его глаз долой после свирепого выпада Кинна. — Как нелегко тебе, должно быть, пришлось так долго скрывать ее от всего замка! Едва сдержав слепой порыв закатить глаза, Кинн глубоко вдохнул знакомый запах дяди, едва уловимый и единственный, не несущий в себе ничего определенного. Серый и с трудом узнаваемый, как и сам мужчина. Все, что думал или делал этот человек, всегда было покрыто таинственной дымкой. И несмотря на то, что из всего Совета он был Кинну самым близким по крови, он же был и его самым смертоносным врагом. — Не стоило давать людям ложную надежду до тех пор, пока решение не было принято окончательно, — неторопливо ответил Кинн, глубоко дыша и не позволяя своему дяде увидеть в нем хоть каплю неудовольствия от этого фальшивого разговора. — Я удивлен, что слухи не просочились, — продолжал Кан, подходя ближе и смотря в глаза Кинну нечитаемым взглядом, на глубине которого плясали искры. — За столько лет мы почти отчаялись в ожидании того, когда ты наконец найдешь подходящую омегу, что способна будет дать тебе наследника. Ощутимо сжимая челюсть, Кинн сдержал усмешку от такой открытой, явной провокации дяди. Разумеется, тот прекрасно знал о том, что Вегас нашел омегу и вел переговоры, ведь именно его кроты были одними из лучших в замке, а его молчание на собрании Совета не зря показалось Кинну подозрительным. Притворство, с которым они оба делали вид, будто ни один из них не подозревает об осведомленности другого, было достойно высочайших похвал. Но Кинн не обманывался, считая дядю своим соратником и человеком, которому мог доверять. Он знал, что тот с радостью потанцует на его костях в том случае, если он проявит хоть каплю слабости или проиграет войну, ведь до тех пор, пока у Кинна не было наследника, именно его дядя был первым претендентом на его трон. — В таком случае ты должен быть счастлив, дядя, — прохладная ухмылка непроизвольно растянула губы Кинна, делая его выражение лица еще мрачнее и смертоноснее, чем прежде. — Вскоре после рождения наследника соглашение будет подписано, и мы наконец покончим с этой бесцельной войной. Холодные и пустые, глаза дяди Кана вновь сверкнули в ответ едва заметной искрой, но сам он остался беспристрастным. И только неизменная ухмылка продолжала сиять на его губах, скривляя длинный уродливый шрам на его лице, заставляя Кинна ощущать себя зверем, которого хотели хитростью и обманом загнать в клетку, из которой не было выхода. — О, разумеется, — ответил мужчина, складывая перед собой руки в молитвенном жесте. — Твой отец гордился бы тобой, Кинн. Не правда ли? От одного лишь упоминания об этом по его телу пробежала до одури знакомая дрожь.

***

Летнее солнце стремилось к закату, забирая с собой мягкий золотистый свет и уступая место опускающейся на город тьме. Ни одной звезды еще не было видно на небе, но Порш упорно смотрел вдаль в надежде, что те укажут ему путь в эту минуту, когда он казался себе самым потерянным созданием на свете, лишенным всякого смысла своего существования на этой земле. Сидя на полу своей спальни перед сундуком, заполненным его скромными одеждами и парой украшений, которые едва ли могли сравниться с роскошью и величием тех, что мог предложить ему Властелин, Порш заканчивал последние приготовления к отъезду. С минуты на минуту здесь должны были появиться слуги, чтобы забрать оставшиеся вещи и погрузить их в повозку, держащую путь в столицу. Сердце Порша нестерпимо болело, и ему казалось, что никогда прежде он не испытывал той агонии, что сжигала его изнутри от одной мысли о том, чтобы навсегда покинуть свой дом и расстаться с братом. Дядя Ати смотрел на него с укором, и, хорошо зная строптивый характер племянника, не мог ждать, что тот осознает, как ему на самом деле повезло. «Все, что тебе нужно будет сделать, это как можно быстрее подарить Властелину щенка», — говорил он, стараясь вселить в племянника собственные надежды и убеждения. «Как только он получит то, что хочет, ты будешь свободен и сможешь безбедно доживать свой век в стенах дворца, в комфорте и безопасности. И тебе даже не придется изображать наслаждение, пока он будет иметь тебя, ведь его привлекательность – настоящее везение…» Воспоминания о словах дяди заставили Порша ощутить приступ тошноты. Слыша их отголоски в своей голове снова и снова, он не мог не представлять аристократичные, мягкие черты лица Властелина, которого он по ошибке принял за обыкновенного гостя их торжества. О, какие ужасные слова он говорил, ощущая свою нелепую свободу! Как самонадеянно и глупо они, должно быть, звучали для человека, к которому по незнанию были обращены! Если бы его дядя только знал, что он был столь неосторожен, что позволил человеку, владеющему его судьбой, узнать все его тайные помыслы и взгляды, обращенные к нему же, то, вероятно, выпорол бы его на глазах у всего города за эту ошибку. Порш и сам предпочел бы физические страдания душевным, которые теперь не давали ему покоя. Целыми днями он мог думать лишь о том, что сделает с ним Властелин после того, как Порш раскритиковал его так жестоко. А ночью в его память пробирались мгновения, разделенные на двоих, когда в ответ на суровые слова Порша мужчина лишь слегка улыбался, позволяя искоркам задора танцевать на глубине его темных, таинственных глаз. Что, если на самом деле он был вовсе не таким, каким Порш его представлял? Он слышал так много злых, оскверняющих его поступки рассказов, что не мог поверить, что именно то чудовище, о котором говорили люди, стояло рядом с ним в тот вечер, так бесстрастно и мирно выслушивая глупости, которые сам Порш говорил о нем. Будь он на самом деле столь жесток и безжалостен, стал бы он внимать суждениям омеги, позволил бы ей эти вольности? Разве могло быть в его словах, обращенных к Поршу в ответ, столько очарования и притягательной силы? Порш чувствовал себя абсолютно потерянным. Он всегда считал себя куда умнее большинства омег, и, о чем уж говорить, большинства альф и был убежден, что прекрасно разбирается в людях и способен быстро отличать хорошее от плохого. Но Властелин оказался для него неразрешимой загадкой. Мягкое тепло, что исходило от него во время их первого знакомства, в одно мгновение показалось Поршу смертельным холодом в момент, когда он неосторожно поднял на него глаза при официальном представлении. Его пристальный, пронизывающий взгляд непомерной силой придавливал Порша к земле. Он ощущался грузом небес на плечах, удушающей цепкой хваткой на горле и жадным, трепещущим демоном, похищающим его душу. В этом взгляде не было жизни, лишь бесконечная бескрайняя темнота, заложником которой Порш был обречен стать. Это был взгляд чудовища из легенды, живущего без сердца и питающегося слабостью других, того, кто не знает любви, жалости и сострадания. Мысль о том, чтобы стать наложником такого человека, заставляла кровь в жилах Порша леденеть от ужаса. Спустя три недели с тех пор, как он узнал о том, что покидает родной дом, он уже не мог плакать, потому что слезы совсем его иссушили. Теперь его питали лишь страх, и, на его собственную беду, мучительное любопытство. Он жаждал знать, каков был Властелин на самом деле и что скрывала собой непроглядная тьма в глубине его глаз. Он хотел снова ощутить себя центром вселенной этих глаз и узнать, как глубоко она поглотит его. Волнение и трепет перед путешествием и новой встречей с Высшим альфой окончательно захлестнули его тогда, когда за спиной послышался тихий стук и в спальню прошла служанка. Ее привычный, почти родной запах мгновенно разнесся по небольшому пространству спальни, и Порш с тоской вдохнул поглубже, надеясь сохранить его в памяти. — Кхун Порш, — голос Мэй прозвучал тише, чем прежде. — Повозка прибыла, и слуги Властелина уже ожидают вас внизу. Сердце Порша, кажется, пропустило удар. — Ваши приготовления закончены? Я могу направить их сюда, чтобы забрать ваши вещи? — Скажи им, что мне потребуется еще пара минут, — ответил он, не узнавая свой собственный голос. Хрипотца, появившаяся в нем от волнения и тревоги, делала его грубее и жестче, словно бы он отдавал приказ. Но, обернувшись к девушке, он постарался смягчить его, тихо шепча: — Прошу тебя, подойди поближе. Наблюдать за робкими движениями кроткого создания, с опаской движущегося к нему, теперь было еще страшнее, чем раньше. Даже несколько дней спустя после торжества ее тонкие руки все еще были покрыты синяками, особенно долго сходящими с запястий, там, где ее держали крепче всего. На шее и плечах по-прежнему виднелись следы от укусов альф, а в глазах – страх от того, что то, что с ней сделали, когда-нибудь могло повториться снова. В их мире едва ли можно было представить себе участь худшую, чем быть омегой в чужом доме, без рода и племени, без гроша за душой. Работая служанкой у высокопоставленного альфы, она могла лишь обрести крышу над головой, но никогда – свободу. И если гости его дома хотели позабавиться с юной, напуганной омегой, еще не знавшей мужских прикосновений, они могли делать это без оглядки на честь или сострадание, удовлетворяя свои животные порывы. Никогда раньше Порш не видел, чтобы альфы вели себя столь открыто в своей похоти и вседозволенности, как в тот вечер в их доме, когда Властелин покинул его. Словно бы до его появления гости ощущали незримый, но тяжкий груз обязательств, лежащий на их плечах, который после, исчезнув, подарил им ощущение необычайной легкости и безудержности. Лишь дядя Ати мог остановить их, но того куда больше волновало, что их бокалы были недостаточно полны вина, чем то, что те насиловали беззащитных слуг и танцоров в его доме. Запертые наверху в своих спальнях, Порш и Че избежали участи стать жертвами их увеселений. — Мне так жаль, что я не смог убедить дядю забрать тебя с собой в столицу, — с тоской прошептал Порш, и его тихий голос заставил девушку поднять на него глаза. — Я не хотел оставлять тебя здесь, но дядя мне не позволил. Он боялся даже дышать в присутствии Властелина, не то что попросить позволения отправить мою служанку вместе со мной. — Все в порядке, кхун Порш, — маленькая улыбка расцвела на губах Мэй, но ее глаза стали лишь печальнее от его слов. — Вам не нужно больше обо мне беспокоиться, ведь в столице вас ждет совсем другая жизнь. А мое место навсегда останется здесь. — Я лишь хотел защитить тебя, — ответил Порш, беря ее маленькую ладонь в свою и легонько сжимая. Все эти годы он относился к этой девушке как к сестре, и пусть потеря ее не была столь же болезненной, как потеря Че, увиденные на недавнем празднестве ужасающие картины с ее участием не оставляли в нем ни капли сдержанности и самообладания. — Позаботьтесь лучше о себе, прошу, — раздался в ответ тревожный шепот Мэй. — А я сделаю все возможное для вашего брата, пока буду способна на это. Я обязана вам своей жизнью за то, что вы были так добры ко мне все эти годы. — Я не мог иначе, — ответил Порш, и в этот момент звуки чужих голосов внизу начали раздаваться громче. Слуги Властелина стали подниматься по лестнице вверх, топот от их шагов предвещал скорое прощание. — У вас доброе сердце, кхун Порш, — улыбнулась Мэй, в последний раз сжимая его ладонь. — Я верю, что Властелин сможет оценить его по достоинству и подарить вам счастье, которого вы заслуживаете. — Ох, Мэй… Мы оба знаем, что это не так, — с чувством абсолютной безнадежности принял Порш ее слова. Как глупо и наивно было полагать, что из всех альф на свете именно самый жестокий и кровожадный сделает его счастливым! Порш не мог позволить себе такой роскоши. — Иногда надежда – это единственное, что у нас остается, — напоследок произнесла омега, выпуская руку Порша и ускользая за дверь спальни, чтобы тут же остановить направлявшихся к ней слуг и дать Поршу те самые минуты наедине с собой, о которых он просил. В последний раз оглядев свою спальню полным тоски и печали взглядом, Порш прошел прямиком к постели, проводя прохладной ладонью по грубой ткани покрывала. Сотни бессонных ночей в ней пронеслись перед его глазами в одно мгновение, и боль от необходимости покинуть это место навсегда сдавила грудную клетку. Он уже давно не был ребенком, но его постель, как и другие вещи в этой спальне, все еще хранила в себе запах его детства и юности, как и бесчисленные воспоминания о родителях, что снова и снова приходили к нему во снах. Пусть он не родился в этом доме и не прожил в нем счастливые безмятежные моменты с самыми любимыми людьми на свете, покинуть его означало навсегда потерять связь с тем, что еще было ему столь дорого. Тяжело вздохнув, Порш прикрыл глаза, на несколько мгновений погружаясь во тьму своего безнадежного будущего. Он не знал, какой теперь будет его жизнь и будет ли он в ней счастлив, но в его душе отчего-то теплились воспоминания о темных глазах красивого мужчины, что смотрел на него загадочным глубоким взглядом сквозь пелену сознания. «Мы созданы теми, кто мы есть, и будем ими до тех пор, пока нам дарована жизнь…» Открывая глаза, Порш наконец сделал шаг и решительно вышел навстречу будущему за дверь спальни, оставляя в ней лишь свои воспоминания и смиренные надежды.

***

Прямо перед парадными воротами дома стояла внушительная светлая повозка, чей неброский, сдержанный орнамент был словно соткан из золота. Весь ее вид кричал о достатке и изобилии, и одна только мысль о том, как дешевая, испорченная песком и пылью подошва обуви Порша испачкает ее, внушала смятение. Вместе с тройкой белоснежных лошадей она была подарком Властелина в честь его признания Порша своей будущей омегой перед церемонией бракосочетания, которая должна была состояться в столице сразу по его приезде. Когда несколько дней спустя после официального знакомства подарок был доставлен к их дому вместе со слугами, сообщившими, что Властелин желает как можно скорее забрать свою омегу в столицу, дядя Ати стал счастливейшим человеком на свете. Он приказал собственной прислуге начищать каждый уголок внутри повозки и снаружи, чтобы почтить Властелина за столь щедрый дар. Он не сомневался, что стоимость одного только этого дара оценивалась выше всего состояния, которое он имел. Сам Порш не мог разделить восторги дяди. Ему казалось, что если Высший альфа и был способен проявить к нему еще большее безразличие и нежелание относиться к нему как к чему-то большему, чем к вещи, то он почти полностью исчерпал свой лимит столь бездушным, пренебрежительным жестом, заставив Порша вновь потерять всякую надежду на лучшее будущее. Согласно древней традиции ухаживаний, существовавшей в те времена, когда к омегам еще относились с почтением, как к существам, дарующим жизнь будущим поколениям, альфа, желающий сделать омегу своей, должен был принести ей в дар нечто, что выражало бы его чувства к ней. В случае, если омега могла счесть подарок достойным и соглашалась принять его, они сочетались браком. Если же подарок не удовлетворял вкусы омеги или не был сочтен ею достойным ее руки, альфа терпел поражение и должен был отступить. Но десятки лет подчинения и унижений лишили омег не только шансов на надлежащие ухаживания, но и права выбирать себе спутника жизни. Закованные в цепи, стоящие на коленях и используемые лишь для удовлетворения чужих потребностей, большинство из них и вовсе утратило желание становиться объектом почитания и лишилось каких-либо притязаний на более достойное отношение. И пусть Порш не относился к большинству, крайне глупо было ожидать, что Властелин станет беспокоиться о подходящем подарке для него, как для своей омеги. — Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе о том, чтобы в замке ты вел себя прилично, — голос дяди Ати прервал поток мыслей Порша, с волнением наблюдавшего за тем, как слуги грузили его вещи в повозку. — Не каждый альфа отличается терпением, которым я награждал тебя все эти годы. А Властелин уж тем более не подарит тебе такой роскоши, ты ведь понимаешь это? — Понимаю, дядя, — нехотя ответил Порш, переводя взгляд на стоящего рядом мужчину. — Тебе оказана великая честь. Жить во дворце при короне, не знать ни голода, ни бедности, ни страданий… — Только лишь быть безделушкой жестокого человека, которому от меня нужно не больше, чем мое тело, не важно хочу я того или нет. По-твоему, это не страдания? — вся сущность Порша восставала против равнодушных слов дяди. — Ты и понятия не имеешь, что такое настоящие страдания, если думаешь, что это так, — ответил Ати, переводя на него раздраженный взгляд. — Ты всерьез полагаешь, что раз ты родился особенным и тебе хватало сил противостоять мне, то твоя жалкая жизнь чем-то отличается от жизней всех других омег, которых стадами сгоняют на рынки. Вот только это не так, мой дорогой племянник. И если тебе не хватило мудрости понять этого легким путем здесь, в этом доме, то в столице тебе придется испытать трудный. Там будут добрые сотни тысяч таких, как ты, возомнивших себя особенными, но все равно прибитых к земле. Если бы Порш не знал своего дядю так хорошо, как это было возможно лишь живя долгие годы под одной крышей, эти слова могли бы произвести на него неизгладимое впечатление, навсегда оставшись болезненным шрамом на его сердце. Но, вопреки мнению своего дяди, Порш пусть и считал себя лучше других, он не был глуп. Он знал, что в столице останется совершенно один, и никто не позаботится о нем и его благополучии потому, что он не будет ничего значить. — Спасибо за столь ценные наставления, дядя, — с безразличием в голосе произнес он, отворачиваясь. — Я их не забуду. Вдруг его внимание привлек шум открывающейся двери дома, из которой навстречу ему выбежал Порче. Взъерошенный, очевидно едва поднявшийся с постели, он представлял собой картину, от которой покидать дом становилось куда тяжелее, чем Поршу казалось на первый взгляд. — Хиа! — позвал он, с разбегу падая в раскрытые объятия Порша и сжимая его плечи тонкими руками. О, как тяжело было осознавать, что это объятие должно было стать их последним… — Неужели ты уже уезжаешь? — Слуги Властелина больше не могут ждать, — ответил Порш, чувствуя противную горечь, что комом встала в горле, не давая сглотнуть. — Боюсь, что наше время истекло. — Я буду молиться о тебе богам каждый день, — пробормотал мальчик, пряча лицо в дорожной мантии Порша и оставляя на плотной серой ткани темные пятна от слез. — Я никогда тебя не забуду, слышишь? Никогда! — И я никогда тебя не забуду, — прошептал Порш в ответ, прижимаясь губами к растрепанной темной макушке. Родной запах малины, всегда сопровождавший Че, теперь казался ему куда тяжелее и горчее, и от причины этой перемены Порша затошнило еще сильнее. Всю его жизнь после смерти родителей его младший брат был смыслом его существования, предметом его самых больших страхов и надежд, и расставаться с ним теперь значило для Порша потерять самую важную, самую драгоценную часть себя. Он чувствовал, как упрямые слезы стекали по его щекам, падая на черные волосы мальчика, и молился всем богам, которых знал, о том, чтобы они позволили им однажды встретиться снова. Он знал, что в будущем не будет ни дня, когда он не будет скучать по Порче, по их родителям и дому своего детства. Пройдет целая жизнь прежде, чем все они смогут снова обрести друг друга на небесах, но Порш знал, что этого стоило ждать. — Не забудь, что обещал писать мне, хорошо? — с надеждой в голосе напомнил он, стараясь заглянуть в большие оленьи глаза брата. — Я хочу знать обо всем, что будет у тебя на сердце. — Как и я, Хиа, — закивал Че в ответ. — Ты тоже должен пообещать, что будешь рассказывать мне обо всем без утайки! Порш мог лишь с трудом представить, что за жизнь будет ждать его в замке рядом с Властелином. Еще такому юному Че не нужно было знать о том, как ужасно могло быть существование за пределами родных стен, в месте, где ты никому не нужен и некому дать тебе ни любви, ни заботы. Но разве он мог отказать? — Обещаю, — прошептали словно мантру губы Порша, и он с чувством глубочайшей вины на сердце поднял глаза к небу, прося прощение у богов за лживые обещания, которые, как он знал, он не сможет исполнить. Даже если его гордость будет у него отнята, а сам он будет сходить с ума от боли, его брат не заслуживает страдать от того, что будет знать об этом, но не сможет ничем помочь. Для самого себя участи хуже Порш и не мог представить. — Господа, нам пора ехать, — раздался позади них голос слуги, отвечающего за скорое прибытие Порша в столицу. — Если не успеем выехать сейчас, то ночь настигнет нас раньше, чем мы пересечем леса, а Властелин этого не одобрит. От ощутимого страха слуг вызвать хотя бы намек на неодобрение этого человека Порш едва не фыркнул, но пристальный взгляд дяди почти кричал ему о необходимости повиноваться, и он сумел сдержать свое презрение. Еще раз поцеловав Порче в макушку, он мягко погладил порозовевшую от слез щеку брата, шепча: — Я люблю тебя, мой родной. — Я тоже тебя люблю, — как завороженный прошептал Порче в ответ, делая смиренный шаг назад и окончательно выпуская Порша из объятий. В этот момент теплый солнечный луч скользнул по его фигуре, касаясь висящего на шее мальчика зеленоватого кулона, что на мгновение блеснул и тут же исчез в складках его одежды. Че носил его подарок с тех пор, как получил его, и от этого простого наблюдения сердце Порша болезненно заныло в груди. Смотря на брата, он теперь чувствовал почти то же самое, что в день прощания с их родителями, когда монахи провозглашали свои речи об ушедших. Ничего не хотелось сильнее, чем плакать горькими слезами, как и в тот день, когда самая счастливая глава его жизни подошла к своему завершению. Теперь кончалась еще одна, и вновь вместе с новой страницей его жизни Порш терял самое дорогое, что у него было, чтобы оказаться в неизвестности и тоске. Что же еще будущее могло отнять у столь бедного, обездоленного создания, оставшегося на этот раз ни с чем, кроме себя самого? Усаживаясь в повозку и слыша первые удары копыт о мощеную камнем дорогу, Порш думал, что вместе с тем, как из вида пропал полный печали и любви взгляд Че, из его жизни ушел и свет. Теперь, закрывая глаза, он видел лишь отражение чужой тьмы, глубокой и таинственной, конца которой, казалось, не существовало вовсе.