Наследие

***

Уже трое суток в столице беспрестанно шел дождь. Тучи серели и становились все гуще вместе с тем, как ухудшалось настроение Порша, а его тревога и страх становились все ощутимее. Стоило только его голове коснуться подушки после многих часов, что он проводил в танцевальном классе с Йок, изнуренный не столько физически, сколько от без конца пожирающих его мыслей, как любая сонливость мгновенно покидала его, оставляя на волю самоистязания и беспокойства о собственном будущем. За эти три дня Порш так ни разу и не видел Властелина. Он проводил ночи в полудреме, вздрагивая каждый раз, когда за дверью его спальни слышались чьи-то голоса или шаги. Он знал, что это было неразумно, ведь его запах мог становиться более ярким оттого, что его тело реагировало на шум. Кто-то мог учуять его страх и… Нет. Порш как мог старался убедить себя в том, что Пит был прав и ему ничего не угрожало, иначе бы подобные опасения свели его с ума. А ведь причин для этого и без того было предостаточно. Каждый из прошедших дней, пока слуги занимались подготовкой брачной церемонии, Порша обучали. Йок рассказывала ему о том, как устроена иерархия в замке, кому он должен был подчиняться, как вести себя во время официальных приемов, с кем и о чем разговаривать. Поршу казалось, что он и до этого был неплохо воспитан, но здесь порядки были куда строже, а ошибки могли стоить ему чего угодно, даже самой жизни. — Тебе, как Высшей омеге Властелина, не обязательно присаживаться в поклоне, если с тобой заговорит кто-то из господ, достаточно лишь опустить глаза, — объясняла Йок, то и дело поправляя позу Порша, которую он репетировал, кажется, до тех пор, пока его колени не начали дрожать. — Но если к тебе обратится член Совета, ты должен будешь присесть и преклонить голову, вот так, — ее рука легла на его затылок, заставляя его склонить голову вниз. — Не следует поднимать ее до тех пор, пока он не окончит разговор. — Как я пойму, что ко мне обращается член Совета? И кто они такие, чтобы я преклонялся перед всеми ними? — недоумевая спросил Порш, обращая взгляд на Йок, за что тут же получил от нее сердитое похлопывание по затылку. — Ну, ну, дорогой, не поднимай голову! — в который раз ругала она его. — Ох, как я с тобой намучилась, а мы ведь еще только начали! Таких строптивых омег мне еще обучать не доводилось… В первый день обучение касалось в основном придворных обычаев и правил, традиций, которые были установлены в стенах замка и за его пределами. Пит и Йок посвящали его в историю правящей семьи, называли десятки имен, которые от Порша ожидалось запомнить, снова и снова заставляли повторять вслух правила, что он обязан был соблюдать. — Ты должен вести себя прилежно, — в который раз повторила Йок, смотря на Порша с присущей ей суровостью. — Осознавая преимущества своего положения демонстрировать величие мягко, с изяществом, а не прожигать всех горящим взглядом так, словно вокруг тебя одни враги! — Я не… — О, ты думаешь, я слепа и не вижу этого?! — воскликнула она в ответ на попытку Порша отстоять себя. — Твои глаза говорят все за тебя! Но, мой дорогой, ты ведь Высшая омега. Кому, как не тебе понимать, как устроен этот мир и что нужно делать, чтобы преуспеть в нем? Зачем еще ты здесь по-твоему? Порш не хотел произносить ответ на ее вопрос вслух. Все прекрасно знали, зачем он прибыл в этот замок, и Йок скорее пыталась заставить его подчиняться правилам, которые были здесь установлены, нежели действительно открывала ему глаза на его положение. Несколько секунд она смотрела на Порша прямым взглядом, словно стараясь пробраться в самые дальние уголки его подсознания и понять, что на самом деле скрывалось за гордо приподнятым подбородком и мятежным взглядом, которым он смотрел на нее. Словно бы она точно знала, что за ними было что-то еще. Жажда свободы. Отчаяние. Страх. — Послушай мудрую тетушку Йок, Порш, — наконец произнесла она спокойным, ровным тоном, в котором слышались отголоски заботы. — Чем раньше ты поймешь, что твой единственный путь здесь лежит только вперед, тем меньше ошибок наделаешь. Ты должен принять то, кем станешь, и научиться использовать это себе во благо. Твоя судьба теперь зависит только от тебя… Проблема заключалась в том, что Порш не чувствовал, что его судьба, его будущее хоть сколько-нибудь ему подвластны. Он ощущал себя заложником этих холодных, безжизненных стен замка, которые были теперь его единственными компаньонами. В них тоска и одиночество становились все сильнее с каждым прожитым днем, и тот факт, что самое страшное все еще не было им познано и ждало его впереди, не приносил ему облегчения. Оттого время в ожидании предстоящей церемонии было для Порша почти невыносимым. На второй день обучения Йок познакомила его с учителем танцев, зрелой и статной бетой по имени Май Кру Фикун. Ее цепкий внимательный взгляд не сходил с Порша с тех пор, как он вошел в ее танцевальный класс, и до той поры, пока он, измученный и уставший, не вернулся оттуда в свои покои. Никогда раньше Поршу не доводилось изучать основы традиционных танцев, которые было принято исполнять на официальных приемах высшего света. Пусть и не обделенное природной омежьей грацией, его тело все равно не желало двигаться в том равномерном и неспешном ритме, в котором музыка лилась из-под умелых пальцев придворных музыкантов. — Держи спину идеально ровной, — снова и снова повторяла учительница. Твердые нотки ее голоса не оставляли ни капли сомнений в том, что она не впервые тренировала неумелого новичка. — Помни, что танец – это способ выражения достоинства, искусство возвышения над обыденным и дань морали и нравственности, которую не многим дано познать. Каждое твое движение должно петь песнь о возвышении, а не вызывать страх, что ты вот-вот переломаешь себе ноги… Смотря на поджатые в недовольстве губы учителя, Порш понимал, что никто и не тешил себя надеждами, что он освоит искусство танца так быстро. Тем не менее, ни кхун Фикун, ни Йок не могли позволить, чтобы он ударил в грязь лицом перед Властелином, если тот пожелает насладиться его успехами собственными глазами, а потому закончили обучение лишь тогда, когда время начало двигаться к полуночи. Весь день руки Порша были крепко и надежно перевязаны лентами, которые выворачивали его кисти наизнанку по направлению к локтю. Каждая мышца, неестественно и беспощадно изогнутая в незнакомом положении рук, ныла от боли. Но, как Порш узнал позже, его ситуацию можно было счесть весьма удачной, ведь его ладони по крайней мере не обливали кипятком, чтобы не испортить трофей Властелина прямо перед бракосочетанием. — Во время церемонии ты не будешь танцевать для Властелина, — сообщила ему Йок во время одного из непродолжительных перерывов, когда от усталости Порш уже не мог пошевелиться, усевшись на пол и прислонив голову к прохладному камню стены. — Ему, разумеется, известно, что ты только начинаешь свое обучение и тебе понадобится время для того, чтобы достичь того изящества и умения владеть своим телом, которое есть у профессиональных танцоров или омег, обучающихся этому здесь уже долгое время. Но тебе лучше стараться усерднее, чтобы кхун Фикун позволила тебе продемонстрировать ему твои успехи как можно скорее. — Мне придется танцевать для него? — неверяще взглянул на нее Порш, стараясь осмыслить все, что только что сказала ему наставница. — Ну конечно же тебе придется, дорогуша! — всплеснула руками в ответ Йок. — И не только танцевать, но и делать многие другие вещи, которые будет ожидать от тебя Властелин! Такова судьба, для которой ты был избран. Выходом отсюда может послужить лишь смерть, мой милый, но я молюсь о том, чтобы Боги помиловали тебя… После этих слов Порш думал, что испытал худшее. Его сны, пришедшие тогда к нему в ночной полудреме, были темнее и загадочнее, и он проснулся с рассветом, измотанный еще сильнее, чем прежде, с руками, изнывающими от боли. Он ощущал себя куклой, созданной для того, чтобы ею играли без капли сострадания, вот только у кукол не было тех желаний и чувств, что были у Порша. И заставить их исчезнуть было невозможно. Когда наступил последний день перед церемонией и третий в его обучении, Порш ожидал, что он снова увидит учителя танцев, а его кисти перемотают лентами. Но то, что его ждало на самом деле, оказалось куда хуже растянутых мышц и затекших пальцев. Это было хуже, чем все, что он мог себе представить. — Как ты знаешь, церемония бракосочетания с Властелином состоится уже завтра, — сообщила Йок, осматривая его ровно стоящую фигуру, облаченную в костюм из полупрозрачной бирюзовой блузы и длинных легких штанов в тон. — И к этом моменту тебе осталось обучиться лишь самому важному. Тому, как ублажить Властелина на брачном ложе… Этой ночью, когда он лежал в постели, Поршу казалось, что он не сомкнул глаз ни на минуту. То и дело переворачиваясь с боку на бок, он следил за тем, как размеренно поигрывали языки пламени в камине, слушал, как стучали поленья, и без конца вспоминал обрывки прошедшего дня так, словно продолжал мучать себя намеренно, будучи не в силах прекратить эту пытку. — Существует несколько непреложных правил поведения в покоях Властелина, которые ты должен запомнить, — невозмутимо продолжала Йок, будто бы не замечая того, насколько Поршу захотелось вылезти из собственной кожи от одних только ее слов. — Во-первых, тебе непозволительно делать что-либо без его приказа. Ты должен быть смиренен и сдержан до тех пор, пока Властелин не потребует от тебя иного. Уже от одного лишь этого правила Поршу стало дурно. Значит, Его Величество-надутый-павлин действительно возбуждался лишь от полного безволия своих омег? В чем же тогда заключалась хваленая сила Высшего альфы, если он не способен был воспринимать равными тех, с кем хотел делить постель, лишая их воли целым списком глупых правил?.. — Прекрати это, — смерила его строгим взглядом Йок, прервав его поток внутреннего негодования. — Что прекратить? — Прекрати мысленно закатывать глаза! — манерно всплеснула руками женщина. — С твоим характером тебе будет непросто выполнить и первое правило, но я настоятельно рекомендую тебе слушать меня крайне внимательно и следовать всему, что я говорю! Ты обязан проявить покорность и быть прилежной омегой для своего господина, дорогуша, а иначе пеняй на себя! В этот момент, кажется, Порш по-настоящему закатил глаза… Тяжело вздохнув, он отвернулся от камина и лег на спину, устремив пустой взгляд в высокий потолок спальни. Он уже не мог, не хотел думать обо всем, что ему предстояло, но мысли все равно закручивались вихрем в голове, не отпуская и не давая ни мгновения на то, чтобы освободиться. — Опустись на пятки и разведи колени в стороны, — дала указание Йок, и Порш нехотя подчинился, тяжело сглатывая и ощущая себя уязвимым настолько, что ему тут же захотелось прикрыться. Полупрозрачная ткань блузы не скрывала даже ореолов торчащих от прохлады сосков, не говоря уже о том, что он даже не мог носить белья. — Шире, мой дорогой, ты же соблазняешь Властелина, а не молишься перед монахами! Еще шире! Под строгим взглядом Йок Порш развел бедра в стороны, усаживаясь на пятки. Между его коленями теперь вполне мог встать еще один человек, и тогда носки его ботинок касались бы того места, где под тонкой тканью свободных штанов Порша виднелись очертания его мягкого члена. От этой мысли его щеки почему-то начали наливаться краской, и он посмотрел на Йок так, словно виной его стыда была только она и никто другой. — Теперь положи руки на колени ладонями вверх и опусти голову, — она не подала виду, что заметила его горящий взгляд. — Второе правило гласит, что ты не должен поднимать глаза на Властелина, если он не прикажет тебе иного. Даже если он обращается к тебе или касается тебя, твои рефлексы не должны брать верх над твоим поведением. — Что же он сделает, если я подниму глаза? — бросил вызов Порш, отрывая взгляд от пола и смотря на Йок прямым немигающим взглядом. — На твоем месте, милый, я не стала бы проверять это в вашу первую брачную ночь, — со вздохом ответила она. Ее взгляд на него был полон жалости и тоски, но Порш не осмелился предполагать тому причину. — Властелин уже очень давно нуждается в наследнике, но именно ты был избран, чтобы подарить его ему. Потому я надеюсь, что он не будет груб с тобой, но это также не означает, что он позволит тебе те вольности, что позволяю я. — Если ему так нужен был наследник, почему же он не завел его раньше? — огрызнулся в ответ Порш, ощущая, как внутри него снова волной поднимаются раздражение и злость. — Неужели он настолько ужасен, что не нашлось желающих по собственной воле лечь в его постель? — Дерзкий мальчишка! — прошипела Йок, несколько раз шлепая его импровизированной указкой по плечу. Она добыла этот прут во второй день тренировок Порша, чтобы то и дело хлестать его за огрехи и дерзости, и с тех пор он начал чувствовать себя глупой кобылой, которую пытались приструнить. — Лучше бы тебе не произносить этого при членах высшего света! Властелин не будет мягок к тебе, если ты станешь унижать его подобными высказываниями в глазах его подданных. — Так значит, его эго столь хрупко, что его можно унизить одним лишь предположением?.. Позже Порш еще много раз за день возвращался воспоминаниями в тот момент, когда Йок все же ответила на его вопрос. Высшие альфы были существами столь большой редкости, словно всего лишь призраками, мелькающими вне времени и пространства. Они были наделены настолько большой силой, что победить их могли лишь им подобные. Другие альфы, чья сила была несоизмеримо меньше, были вынуждены подчиняться, лишенные воли противиться, а омеги и вовсе сходили с ума, теряя себя от той власти, что имел над ними Высший альфа. Их тела были способны принять и удовлетворить его, но его метка или узел были для них смертельны. Властелин мог завести наследника, лишь связав себя с Высшей омегой, созданием равным ему и не восприимчивым к его силе настолько, чтобы та могла отнять жизнь. — Как жаль, что он смог понять это лишь тогда, когда было уже поздно, — тяжело вздохнув, прошептала Йок так, чтобы звук ее голоса не было слышно в коридорах замка. — Те бедные омеги… Даже несколько часов спустя Порш чувствовал, как стынет кровь в его жилах от воспоминаний об этих словах. Неужели альфа, которому суждено было стать его господином, убивал своих омег в попытках зачать дитя? Мог ли он быть жесток настолько, чтобы снова и снова делать попытки оплодотворить их несмотря на то, что те не были способны понести от него? И сколько на самом деле было этих попыток, прежде чем он осознал, что только Высшая омега сможет дать ему то, что было ему так необходимо? Только лишь Порш?.. Слезы подступили комом к горлу, и Порш крепко сомкнул веки, стараясь заставить их исчезнуть. Он не позволил себе заплакать ни разу с тех пор, как прибыл в замок, и не хотел поддаваться слабости теперь. Он знал, видел во взгляде Йок океан неуверенности и жалости к нему, но ранее не понимал, откуда тот берет свое начало. Теперь же все становилось очевидным — она не знала, что произойдет с Поршем после того, как Властелин наконец заклеймит его собой. Никто не мог быть уверен, что ему хватит сил, чтобы справиться со столь могущественным альфой, что тело Порша примет его. Теперь он и сам не был уверен в этом. Ко всем сомнениям и страхам, что мучали его раньше, теперь добавился и страх лишиться жизни в руках жестокого альфы, который должен был вот-вот стать его хозяином. Порш ничего не мог поделать с тем, что представлял себе картины, в которых омеги умирали в постели Властелина одна за другой, истерзанные его зубами и истомленные феромонами, и в которых глубокие темные глаза мужчины были последним, что те видели прежде, чем навсегда покинуть этот мир. Разве Порш мог не бояться, что они станут и его смертельными спутниками? Размышляя о том, что его жизнь могла оборваться уже очень скоро, он не мог не думать о Че, которого грозился оставить сиротой. Порш и не надеялся, что их дядя должным образом позаботится о его младшем брате и устроит ему счастливую жизнь. Скорее, лишившись привилегий, что обещал ему Властелин за утробу Порша, он поспешит как можно скорее продать юную, нетронутую никем омегу любому ублюдку, что заплатит больше. И тогда не только Порш, но и Че проживет полную страданий, короткую жизнь, после которой смерть станет благословением. — Если Властелин заговорит с тобой, ты должен проявлять учтивость и предельную кротость, — продолжала давать бесконечные наставления Йок, вставая позади Порша и кладя ладони на его плечи. Ее руки были теплыми, но от этого он лишь почувствовал себя промерзшим до костей. — Выпрями спину и держи ее идеально ровной. — Что нужно будет делать дальше? — подал голос Порш, не отрывая взгляд от собственных подрагивающих на коленях пальцев. — Властелин сам отдаст тебе приказ, — ответила Йок, но ее слова лишь разбудили в Порше и без того бушующее пламя. — Тебе лишь нужно будет молча подчиниться. — Скажи же мне хоть что-нибудь, чтобы я был готов! — встрепенулся он, разрушая свою идеально выверенную, преклоненную позу. — Мне нужно будет трогать его? Как? Что именно делать?! Собственный вопрос испугал Порша до дрожи. Он не собирался звучать так, словно хотел быть готовым к тому, что его ожидало, но слова было уже не вернуть назад. — Властелин не позволяет омегам прикасаться к себе, — Йок смотрела на него в ответ нечитаемым взглядом, обходя по кругу и вставая прямо перед ним. — Я понимаю, милый, что ты хочешь получить ответы на все вопросы, но даже я не смогу подготовить тебя к тому, что будет ждать тебя в покоях Властелина. В самом простом из случаев ты будешь приходить к нему, и он будет заполнять твое тело своим семенем до тех пор, пока ты не начнешь носить его ребенка. Видят боги, я хочу, чтобы это было так. — А после? Что будет после того, как я забеременею? — не унимался Порш, требуя от женщины ответов, которых, он знал, у нее не было. — Он оставит меня в покое? — Я полагаю, что да, — сдержанно ответила Йок. — Властелин предпочитает никогда не оставлять омег в своей постели надолго… Мысли Порша без конца витали вокруг этого мужчины, утекая в сторону, но затем снова и снова возвращаясь и не оставляя его в покое. Властелин был для него загадкой, сложной и не имеющей подсказок, но от ее решения словно бы зависела вся его жизнь. Порш знал о нем так мало, но чем больше узнавал, тем хуже понимал. По какой причине Властелин пришел тогда на задний двор его дома, в сад, намеренно затерявшись в толпе ради того, чтобы поговорить с ним? Их разговор был приятным и волнующим настолько же, насколько Порш никогда не смог бы и представить его таким. Он видел в темных глазах напротив искорки удовлетворения и забавы в ответ на свои порой даже излишне дерзкие слова. Разве допустил бы их человек настолько же ограниченный и жестокий, каким ему представлялся Властелин? Но вместе с тем Поршу было очевидно, что те мгновения, что они провели вместе до того, как он узнал с кем говорил, не оставили у мужчины ни капли заинтересованности в нем, ведь в противном случае тот удосужился бы хоть раз встретиться с ним с тех пор, как он прибыл в замок. Теперь для Порша словно бы существовало два разных человека: Властелин, хладнокровный и безразличный, и незнакомец, которого он встретил в саду, что заставил Порша впервые почувствовать влечение к альфе. Ему казалось, что второй определенно не мог быть частью первого, а в первом невозможно было бы найти и крупицы второго. И оттого он чувствовал себя настолько потерянным и запутавшимся, что это становилось почти невыносимо. “Властелин не позволяет омегам прикасаться к себе,” — вспомнились вдруг слова Йок, произнесенные так строго и сдержанно, как если бы были безусловны. Одно только представление о том, что кто-то может заниматься с ним сексом, избегая его прикосновений, или что его собственный альфа никогда не захочет принять его ласк, по-настоящему ужасало что-то мягкое, нежное внутри Порша, что в тайне нуждалось в этом. Каким бы ужасным ни было его положение, он все еще оставался омегой, которая нуждалась в том, чтобы заботиться о ком-то, лелеять и отдавать себя. Раньше у него был Че, чтобы заботиться, оберегать и создавать теплый, безопасный дом вокруг него. Теперь же Порш принадлежал лишь самому себе, и омега внутри него страдала от своей неприкаянности и ненужности. Еще один тяжелый вздох вырвался из груди Порша, когда его беспокойства вновь унесли его в спальню Властелина, рисуя в его воображении яркие образы их первой ночи вместе. Никогда раньше в его жизни не было близости с альфой, но его первый раз грозился кончиться для него погибелью, от которой его некому было спасти. В этот момент за массивными дверьми его покоев раздался тихий, едва-едва слышный шорох шагов. Каждый следующий подбирался все ближе к его спальне, так, что, казалось, кто-то прямо сейчас войдет в эту дверь, нарушая его покой. Порш почувствовал, как от страха напряглась каждая мышца в его теле. Поджав под себя ноги, он плотнее закутался в одеяло, стараясь дышать как можно медленнее и глубже, чтобы его запах не выдал того, как сильно он испугался. В его голове набатом билась тревога, что это был кто-то чужой, кто-то, кто пришел взять его силой или даже убить. Его сердце лихорадочно билось в груди, а сознание упорно подкидывало ему разного рода мысли о том, что некто пришел ночью в его покои не просто так. Что этот человек стоит прямо за его дверью, чувствует, как исказился от страха его запах, и ждет. Ночь в стенах замка еще никогда не казалась ему такой темной. С каждым вдохом Порш и сам старался почувствовать запах, что мог исходить от чужака за дверью, но не ощущал ничего, кроме собственного ужаса. Он пытался убедить себя, что это был лишь стражник, но ощущения ползущего по коже испуга это нисколько не умаляло. Какая-то часть его просто знала, чувствовала каждой клеточкой, что там, за дверью, был вовсе не стражник. Это был кто-то другой. И, казалось, прошла целая вечность прежде, чем в оглушающей тишине коридоров призрачный шорох шагов раздался снова, и под дверью в спальню Порша проскользнула размытая темная тень. Веки Порша сомкнулись от усталости ближе к рассвету, когда его сердце перестало биться в груди так сильно, что грозилось проломить ему ребра.

***

Собственный тихий шепот казался ему чужим. “Нет, нет, нет, прошу…” — слышал он снова и снова, но эта мольба растворялась в бесконечном пространстве, не услышанная, не понятая. Ветер не разносил ее по округе, и все вокруг словно замерло, встало на паузу и потеряло последние краски. Все, кроме одной. Багровая кровь стекала по его лицу, вязкими каплями падая на лежащее в его руках тело. Бездыханное и холодное, оно уже не могло ни молить о помощи, ни чувствовать боли. Та боль теперь всецело принадлежала тому, кто отнял его жизнь, кто вырвал его сердце цепкими когтями и разорвал в клочья. Тому, кто сжимал его мертвое тело в ладонях, тряся и моля очнуться, но все это было тщетно. “Вернись, вернись ко мне, молю… Прости меня… Я не хотел…” Все должно было быть не так. Он не должен был, не мог убить, но доказательства собственных деяний были прямо перед ним, и от них нельзя было скрыться. Все вокруг него было омыто кровью. Мертвые тела еще недавно чьих-то отцов и матерей были теперь ничем иным, как пылью времени, ставшей ему вечным напоминанием о собственной жестокости, что не имела никаких границ. И все равно он будто слышал, как раздавались в пустоте их бесцветные голоса, повторяющие слова, которые он так ненавидел. “Монстр” “Убийца” “Чудовище” Нет, все должно было быть не так! Он не хотел, не мог так поступить! “Нет, нет, нет, умоляю,” — без конца повторял он, отчаянно сжимая родное тело в ладонях и чувствуя, как соленые капли текут по его щекам. Он плакал навзрыд, прижимаясь лицом к груди человека, который стал жертвой его беспощадности, и знал, что сам не заслуживал ничего больше, чем смерть. “Чудовище” “Чудовище” “Чудовище” “Нет, пожалуйста”, — продолжал молить он, ощущая, как каждая клеточка в его теле сгорает в агонии, разрываясь от боли. Он не мог смотреть в пустые, раскрытые в ужасе глаза, и видеть в их отражении тот же образ, что был создан гудящими голосами толпы. “Умоляю, прости меня… Я не хотел…” Чудовище. Он был чудовищем. Он должен был гореть в аду. Его отчаянный крик прорезал пустоту, распространяясь на сотни тысяч километров, туда, где никто уже не мог его услышать. Никто больше не мог придти и спасти его от боли, одиночества, тоски и этой давящей, мерзкой пустоты, в которой правили тьма и злоба. Только один человек остался рядом с ним, но его ярость и безумие заставили его отнять и эту жизнь. Теперь лишь смерть была его вечным спутником. И у нее было лицо его старшего брата.

***

Кинн подорвался с постели от шума собственной крови в ушах. Его сердце билось в груди в сумасшедшем ритме, а по лицу стекали противные, липкие капли пота. Лицо Кхуна, безжизненное и далекое, все еще плясало под веками, и он понял, что его сны снова сковала агония, от которой он не сможет больше сомкнуть глаз. За окном стояла глубокая ночь. Дождь, заливающий город третьи сутки подряд, наконец перестал стучать в окна, погружая его просторную спальню в глухую тишину. Большая часть свечей уже потухла, и вокруг царил полумрак. Кинн инстинктивно осмотрелся, с облегчением осознавая, что пол вокруг него не был усыпан трупами, а на его руках не было крови. И чужого тела в них тоже не было. Он знал, что, вероятно, этой ночью уже не заснет. Это всегда происходило одинаково, разве что менялось лицо человека, чью жизнь он раз за разом отнимал в своем сне — оно всегда принадлежало одному из его братьев. Лекарства, которые по началу помогали ему перестать видеть эти сны, уже давно перестали на него действовать, и он был обречен проживать этот кошмар снова и снова, из ночи в ночь, как некую форму проклятья, созданную специально для него. Тяжело вздохнув, Кинн поднялся с постели и надел поверх спальных штанов свободный черный халат, крепко перевязав его поясом на талии. Серебряные нити, украшавшие его, блекло переливались в свете луны, пробирающейся в окна. Ему чертовски хотелось выпить, а еще — броситься в спальню Кхуна, чтобы убедиться, что его брат был в порядке и спокойно спал в своей постели, не потревоженный его кошмаром. Он уже делал так раньше, и это всегда заканчивалось тем, что Кхун просыпался от его вторжения, а его проницательный взор моментально улавливал состояние Кинна. После они могли часами сидеть в саду, пока на горизонте не начинало светать, и Кхун как мог старался спасти от саморазрушения то, что еще от него осталось. Но после нескольких таких ночей Кинн перестал приходить. Ему не нужно было, чтобы кто-то спасал его от его тьмы. Он сам был этой тьмой, и ему не оставалось ничего другого, кроме как смириться с ней и принять ее, перестав отрицать ее существование. Вот только ноги отчего-то все равно понесли его в Правое крыло замка, а тихие шаги не привлекли ненужного внимания стражи и слуг. Он отправился туда по потайным коридорам, которыми почти никогда не пользовались, и прошел по ним, оставшись незамеченным для ненужных глаз. Даже если он сам не пойдет к Кхуну, болтливые слуги расскажут ему, что Кинн шатался по замку глубокой ночью в гордом одиночестве, и тот сразу же все поймет. Ему не нужны были няньки. Дверь в потайные коридоры находилась недалеко от спальни Кинна и вереницей лестничных пролетов и длинных переходов вела в несколько разных мест в замке, в том числе ко входу во Внутренний дворец. Раньше их использовали для того, чтобы правитель мог самолично появляться в омежьем крыле и отдыхать во Внутреннем дворце, ублажаемый омегами, которых он желал. Даже сейчас Кинн без труда мог бы пройти туда и приказать слугам привести к нему любую омегу, чтобы он мог выпустить пар, но отчего-то он знал, что это не поможет. Это никогда не было тем, что было ему так отчаянно нужно. После кошмарного сна его буря бушевала по-странному покорно, словно бы увиденные картины и пережитые эмоции вытянули из него все силы, оставив лишь звенящую пустоту внутри. Словно бы у зверя в нем не осталось ни злости, ни ярости, только боль, звенящая в бескрайней кромешной темноте. Из потайных коридоров он вышел на улицу, двигаясь по освещенным лунным светом аллеям к лестницам, ведущим на второй этаж правой части замка. Его шаги и шорох длинных полов халата были едва слышны здесь в этот час, где жизнь оставалась тиха и спокойна вплоть до наступления рассвета. Заметив, что на его пути вновь не было ни слуг, ни стражи, Кинн двинулся прямиком туда, куда неосознанно направлялся все это время. Двери в покои Порша были наглухо закрыты, а рядом с ними не находилось ни души. В крохотную щель из его спальни проникала слабая, едва заметная полоска света, что создавалась от горящего внутри камина. Увидев ее Кинн вдруг отчего-то пожалел, что в коридоре было так прохладно. Он понятия не имел, зачем был здесь. Оставалось меньше суток до того, как их брачная церемония должна была состояться, а Порш — стать его. Теплый и трепещущий, тот готовился вот-вот впервые испытать близость с альфой, отдаться ему. Познать, каково окончательно и бесповоротно потерять контроль над собственным телом, передавая его тому, кто был создан владеть им. И эта мысль приласкала нечто внутри Кинна, заставила его почувствовать удовлетворение и неспешно сделать пару шагов к двери, чтобы оказаться прямо напротив нее, уткнувшись лбом в твердую деревянную поверхность. Крепко втянув прохладный воздух в легкие, он почувствовал едва-едва пробивающиеся в нем нотки белых цветов вишни, и его внутренний зверь зашевелился где-то в районе грудной клетки, потягиваясь и таясь. Реакция собственного тела, сознания на эту омегу удивляла Кинна и будоражила. Порш бесспорно был красивейшим созданием, которое ему доводилось видеть в жизни. Роскошные одежды и украшения, которые для него приготовили слуги, ничуть не испортили его внешний облик, а лишь раскрыли его красоту и сделали ее еще более притягательной. Кинн всего раз издалека увидел Порша, когда тот изучал основы танца вместе с госпожой Фикун, но замер на несколько мгновений и был не в силах отвести глаз — настолько эта омега была прекрасна. А от воспоминаний о том, какой силы пламя бушевало внутри Порша, Кинн чувствовал, как начинали покалывать кончики его пальцев от желания поскорее укротить его, подчинить себе и поглотить собой все, что было в Порше, окончательно и бесповоротно завладев всем его существом. Вот только это была всего лишь омега, ведь так? За свою жизнь Кинн встречал сотни из них, и трахал каждую, к которой испытывал хоть малейший интерес или желание. Для него не существовало запретного плода, и, будучи Властелином, он привык всегда получать все, что хотел, так быстро, как это было возможно. Но, может быть, подумал Кинн, дело было именно в этом. Он вынужден был так долго искать омегу, подходящую по происхождению и способную выносить для него наследника, что несколько последних дней ожидания стали для него особенно сложны. Он не мог дождаться, когда сможет наконец сделать Порша своим и начать приводить планы по завоеванию доверия Юга в исполнение. Втягивая глубже тусклый запах прохладного воздуха коридора, Кинн вновь ощутил в нем тончайшие переливы вишневых цветов, и его зверь словно бы изогнулся внутри, вытягивая крупные когти и впиваясь ими в его грудную клетку, полосуя ее изнутри. Жажда вместо этого впиться в прекрасные бедра омеги, натянуть на себя мягкое, нежное тело и утонуть в наслаждении казалась при этом такой ощутимой и такой всеобъемлющей, что ее можно было потрогать руками — в шелковых спальных брюках Кинна становилось теснее и жарче. Пришлось приложить больше усилий, чтобы сдержать собственный запах в узде и не дать ему потревожить сон Порша, не дать ему понять, что Кинн был здесь. Нужно было подождать всего несколько часов, чтобы наконец получить то, чего он желал так долго. Кинн думал, что с приближением каждого следующего часа буря внутри него станет распаляться только сильнее, но отчего-то она замерла в ожидании, словно бы мягкий пленительный аромат Высшей омеги на этот раз заставил ее не свирепеть, а, наоборот, поддаться. Он не знал, сколько времени провел, прижавшись лбом к двери в покои Порша, но одно понимал совершенно точно — пока он тихо ступал обратно в свою спальню, его внутренний зверь отчего-то скулил от тоски.

***

День брачной церемонии наступил так быстро, что Поршу показалось, что время намеренно ускорило свой бег. Он едва ли спал этой ночью, перепуганный звуками чужих шагов и собственным воображением, но навязчивые мысли не отпускали его даже тогда, когда он проваливался в неглубокую, беспокойную дремоту. В спальне не было холодно, но тело била мелкая дрожь. Ближе к рассвету он завернулся в одеяло и сполз с кровати, топая босыми ступнями к расположенной рядом с камином широкой кушетке, и забрался на нее с ногами, стараясь согреться. Взгляд Порша был обращен на танцующие в воздухе языки пламени, пока его мысли непрерывно кружились в своем собственном танце. Он не понимал, что чувствовать касаемо собственной же судьбы. Этим вечером он должен был оказаться в руках Властелина, позволить ему прикасаться к себе, клеймить себя, принять в себя его семя. Порш не хотел этого, всей душой не хотел, но темные глаза смотрели на него из глубин его памяти пронзительным, испытующим взглядом, и омега в нем, пусть и едва, но все же желала поддаться. Это было безумием, и Порш был зол на себя за эту слабость. Мужчина, купивший его словно безделушку на рынке, не потрудившийся даже поговорить с ним хотя бы раз с тех пор, как Порш оказался в замке, вселяющий страх, ужас и несущий смерть, собирался сделать его своей трофейной омегой и навсегда лишить Порша если не жизни, то той призрачной свободы, которая у него еще оставалась. И, если честно, он понятия не имел, что из этого было худшим. К тому моменту, как его начали тревожить слуги, Порш все еще дрожал. Ему по обыкновению подали чашу с водой, чтобы умыться, а после сытный завтрак вместе с напутствием поесть получше, потому что в следующий раз он сможет сделать это только после брачного обряда. Это было не так уж просто, учитывая, что кусок не лез ему в горло, а от тревоги и страха его желудок закручивался в узел. Он вынудил себя без удовольствия проглотить тарелку сытной каши в надежде, что по крайней мере теперь не упадет в обморок от голода, когда услышал стук в дверь его покоев, и к нему вошел Пит. — Доброе утро, кхун Порш, — поприветствовал тот его тоном, выражающим крайнюю степень безразличия, складывая руки за спиной и смотря на Порша оценивающим взглядом. Разумеется, темные круги под его глазами и слегка впалые щеки не остались незамеченными его преданным надзирателем. — Надеюсь, слуги успели предупредить вас, чтобы вы плотно позавтракали. Сегодня состоится церемония вашего бракосочетания с Властелином. — Избавь меня от оваций по этому поводу, — закатив глаза, ответил Порш, заедая вязкий привкус каши нарезанным манго. — Мне уже сообщили, что будут морить меня голодом во славу моего будущего супруга. В глазах Пита мелькнул огонек то ли задора, то ли раздражения, но его непроницаемое выражение лица осталось неизменным. — К сожалению, это действительно необходимо, чтобы сегодня вы могли провести ночь с Властелином, — беспристрастно сказал он, тем самым заставив Порша почувствовать себя неуютно в собственной коже. Все вокруг смотрели на него, зная, что этой ночью ему придется раздвигать ноги перед их господином. — У нас есть всего несколько часов, чтобы подготовить вас к церемонии. В первую очередь мы начнем с ванны, а после займемся нарядом и украшениями. Я буду ждать снаружи, пока вы оденетесь. С этими словами Пит вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь и снова оставляя Порша наедине с уготованным ему кошмаром. Заев горечь в горле еще одним кусочком спелого манго, Порш понял, что больше не сможет заставить себя съесть ни крошки. Нехотя натягивая на себя полупрозрачную белую рубашку из тонкого кружева и точно такие же штаны, он закатил глаза в ответ на свое отражение в зеркале — эта одежда, как и любая другая, которую ему предполагалось носить в замке, не оставляла ровным счетом никакого пространства для воображения. Он одевался так медленно и неспешно, чтобы нарочно начать раздражать Пита как можно сильнее. Проигнорировав украшения, Порш вышел из спальни, где Пит ждал его вместе с Прией, после чего они втроем направились вглубь замка по коридорам, преодолевая несколько незнакомых Поршу лестничных пролетов. Их путь лежал в просторную купальню с массивными колоннами, устремляющимися вверх под высокие потолки. Алые портьеры были развешаны здесь по всему пространству, скрывая пробирающийся внутрь солнечный свет и создавая легкий полумрак, присутствие в котором ощущалось необычайно интимно. Повсюду горели свечи и факелы, чей свет отражался в кристально чистой воде, что бассейном простиралась прямо посреди купальни. Несколько слуг уже сновали здесь с тканями, различными баночками и корзинками, о назначении которых Порш мог только догадываться, и ему вдруг стало до безобразия неловко от мысли, что ему придется принимать ванну перед всеми ними, словно бы это было еще одним вопиющим нарушением его границ, которые попирал этот чертов замок вместе с его чертовым Властелином. Прежде Прия отводила его в купальни у Внутреннего дворца, где не было ни единой души, что могла бы его потревожить. Но для церемонии, похоже, ему не оставили выбора, и он мог только тихо злиться, чувствуя, как переполняется чаша его терпения. — Прошу вас, господин, — подала голос Прия, указывая на мраморные ступеньки, ведущие прямо в воду. — Вода достаточно теплая, чтобы вам было комфортно. — Все эти люди должны уйти, — Порш упрямо повернулся к Питу, смотря на него молящим взглядом в надежде, что хотя бы в этом омега пойдет ему на уступку. — Я не стану делать это вот так… — Сожалею, кхун Порш, но слуги должны помочь вам осуществить всю необходимую подготовку, — ответил тот, качая головой в отрицании. — Подготовку к чему? — К ночи с Властелином, которая ожидает вас после церемонии. Поршу казалось, что на этот раз он точно готов был заплакать. Все эти глупые правила, существующие, чтобы удовлетворять Властелина, сводили его с ума и лишали остатков самообладания. Он уже пожертвовал своим братом, домом и гордостью из-за этого мужчины, а теперь его хотят лишить и его достоинства? Пререкания с Питом не привели ни к чему кроме того, что Порш почувствовал себя еще более беспомощным, чем прежде. Нехотя стянув одежду, он старался как мог прикрыть себя, но это было почти невозможно, ведь на него смотрели сразу несколько пар глаз. И пусть он видел во взглядах слуг некое подобие восхищения и даже благоговения перед собой, он скорее предпочел бы не видеть все это вовсе. Следующий за этим час был самым странным и необычным опытом в жизни Порша. Слуги обращались с ним так, словно он был принцем: ухаживали, втирали в его кожу мыльную воду и масла, от которых исходил приятный аромат цветов, массировали плечи и голову, мягко и бережно пропуская волосы через пальцы. Казалось, что на его теле не осталось ни миллиметра, к которому те не отнеслись бы с особым вниманием, и Порш то и дело краснел от щек до кончиков ушей, ощущая чужие прикосновения там, где прежде касался себя только своими собственными руками: на животе и бедрах, во впадинах подмышек, на каждом пальчике ног. Почти безвольно сидя в теплой воде, он старался отвлечь себя, рассматривая крупные цветки лотоса, плавающие на ее поверхности. Их белоснежные лепестки лишь кое-где были тронуты розоватым оттенком, который был куда более привычен в тех местах, откуда Порш был родом. — Зачем здесь эти цветы? — с любопытством спросил он Прию, нарушая тишину ванной комнаты, где раздавался лишь звук плещущейся воды и аккуратных движений слуг. Девушка оторвала взгляд от его ладони, не переставая массажными движениями втирать в его кожу масляную жидкость, когда он указал ей на проплывающий мимо некрупный цветок. — Лотос является символом безупречности представителя знатного рода, — ответила она. — Он олицетворяет очищение тела и души омеги, готовящейся вступить в брак и разделить ложе со своим спутником жизни. Десятки, а может быть и сотни вопросов вмиг завертелись в сознании Порша, но он не посмел задать их в эту минуту. Вокруг было слишком много народу, да и Пит продолжал наблюдать за происходящим, не двинувшись с места ни на шаг с тех пор, как доставил Порша в купальню. Это раздражало, но он не мог приказать назойливой омеге уйти. За последние дни Порш пробыл в замке достаточно, чтобы понять, что все здесь подчинялись только одну человеку — Властелину, которому вот-вот должен был начать беспрекословно подчиняться и он. Порш с ужасом представлял, что слуги будут прикасаться к нему и в самых интимных местах, но эта участь его миновала. Ему позволили самому помыть себя между полушарий ягодиц, впрочем, даже там от него потребовалось нанести что-то вязкое и имеющее весьма специфический запах. — Но зачем?! — раздраженно спросил он слуг, принимая в руки небольшой стеклянный сосуд с золотистой жидкостью. В этот момент он краем глаза заметил, как Пит закатил глаза, но, возможно, ему показалось – секунду спустя лицо его надзирателя уже было абсолютно беспристрастным. — Не беспокойтесь, кхун Порш, это всего лишь бальзам, — вновь подала голос Прия. — Он поможет смягчить вашу кожу и придаст ей нежный, притягательный аромат розы и кардамона, а также позволит умерить боль во время соития. Уверяю вас, это безвредно. Сделав глубокий вдох Порш решил, что может сделать это, пока не услышал ее следующие слова: — Вот только прежде, чем нанести его, вам необходимо пройти процедуру очистки, — добавила девушка, протягивая ему в ладони предметы, которые Порш никогда раньше не видел. Его сердце, кажется, на мгновение перестало биться. — Я не понимаю, — едва вымолвил он, ощущая как кровь приливает к щекам с новой силой. — Вам необходимо очистить себя сзади, господин, — ответила другая служанка. — Прошу вас, уединитесь за этой дверью и постарайтесь сделать это как можно нежнее, чтобы не навредить себе. И вот чего он действительно не мог, не хотел делать. За те несколько минут, что он проделывал с собой то, что ему велели, он пережил столь сильные неприятные эмоции, что, казалось, он вот-вот умрет от стыда. Никогда раньше от него не требовалось делать подобную очистку, и она оказалась наиболее унизительным опытом, через который ему доводилось проходить в жизни. Но судьба, кажется, была благосклонна к нему взамен на эти чудовищные мучения. Стоило ему вернуться в купальню, как он обнаружил, что никого, кроме Прии, там больше не было. — Что-то случилось? — недоверчиво спросил он служанку, возвращаясь к ней и заворачиваясь в протянутое ему полотенце. — Все в порядке, кхун Порш, — ответила она, присаживаясь на колени перед ним, чтобы приняться ухаживать за его ступнями. — Небольшие неполадки во Внутреннем дворце заставили кхуна Пита и других слуг ненадолго отлучиться. Порш счел, что это был его идеальный шанс для того, чтобы расспросить девушку о том, что не давало ему покоя. — Я ведь смогу вернуться к своему обычному купанию после того, как это сумасшествие с подготовкой к церемонии наконец закончится? — начал он, стараясь звучать как можно менее напряженно и более беспристрастно. — Вы сможете вернуться к нему только тогда, когда Властелин перестанет ожидать вас в своих покоях, — произнесла Прия, намеренно не отрывая глаз от своих занятий. Порш тяжело сглотнул, продолжая. — Но ведь это может наступить очень быстро, не так ли? Например, если я не переживу эту ночь. Прия подняла на него взволнованный взгляд так быстро, словно слова Порша обожгли ее, испугав своей резкостью. Их глаза встретились, и Порш почувствовал, как стремительно слетает его маска безразличия и как быстро она уступает место истинной природе его опасений. — Кхун Порш… — Прошу тебя, скажи мне, — перебил он девушку, понижая голос до едва слышного шепота. — Это правда, что омеги умирали от его метки? Сколько их было? Каковы шансы, что я не стану одним из них? Сердце набатом билось в грудной клетке Порша, пока он молящим взглядом всматривался в обеспокоенное лицо напротив. В эту минуту ему было плевать, что кто-то мог вернуться в купальню и услышать его, ведь его самый большой страх, произнесенный вслух и оттого ставший еще более реальным, накрыл его с головой с такой силой, что он готов был швырнуть его в лицо самому Властелину, а не только его слуге. — Кхун Порш, я умоляю вас, не говорите об этом, — бегло прошептала Прия, сжимаясь как будто в попытке стать меньше и незаметнее. — Это запрещено, и вас могут жестоко наказать за это. — Мне все равно! Какая разница, если я все равно рискую распрощаться с жизнью через несколько часов в постели убийцы? — Кхун Порш… — Неужели он правда так жесток и бессердечен? Ему все равно, какой ценой он получит наследника, ведь так?! Накопившаяся ярость и раздражение последних дней клокотали в шепоте Порша, но ему казалось, что он кричит, разрывая себе глотку, и что она горит огнем. — Моя жизнь ничего для него не значит?! — Послушайте, все не совсем так… — Разве нет?! Он— Его шепот надорвался вместе с тем, как дверь в купальню открылась и в нее вернулся Пит. Словно бы подарок судьбы Порша был отнят у него в наказание за нетерпимость. И если тот и заметил две пары испуганных глаз, в панике метнувшихся к нему в тот момент, когда он вошел в купальню, то не сказал ни слова, а выражение его лица осталось почти таким же непроницаемым, как и раньше. Поршу казалось, что в этот момент оставшееся ему время жизни начало утекать сквозь пальцы, как вода с танцующими на ней цветками лотоса.

***

Ожидание заставляло его кровь кипеть, но Кинн не позволил ни единой эмоции промелькнуть на его лице. Несколько слуг сновали вокруг него в его покоях, чтобы как можно скорее подготовить его к церемонии. Смотря в собственное отражение в зеркале он видел человека, что наконец обрел пункт назначения в пути, который пытался преодолеть годами, но горящая в его глазах надежда была надежно скрыта от чужих глаз. Он не мог позволить ей стать заметной ни единой живой душе. Ведь если ничего не выйдет, как сможет он смотреть в глаза людей, которыми он правит? Все решения, что Кинн принимал теперь, были лишь его собственным бременем, как и жизни, которые от него зависели. Пусть его боялись, пусть ненавидели, но он должен был исполнить свой долг, который тяжким грузом давил на его плечи с тех пор, как он лишил собственного отца трона. У него не было пути назад. Тонкие руки юноши-слуги порхали по его груди, застегивая одну за другой пуговицы на его наряде. Глаза омеги были опущены вниз и не поднялись ни на секунду с тех пор, как он вошел в покои Властелина, как и глаза других слуг в комнате. Эта покорность услаждала зверя внутри как ничто иное, и Кинн не представлял себе большего удовольствия, чем подпитывать его этой покорностью еще и еще сильнее. Воздух вокруг был пропитан страхом. Он чувствовал запах каждой омеги в комнате и знал, что стоило ему хоть на мгновение отпустить контроль, как все они, покорные и трепещущие, падут перед ним, потеряв рассудок и позабыв обо всем на свете. И знал, что очень скоро он заставит не только своих слуг, но и врагов наконец пасть, отнимая у них то единственное, что давало им силу все это время — их ложное чувство превосходства. — Что ты наделал?! — врезался вдруг в его память возглас дяди Кана, что налетел на него в коридоре замка, разъяренный и взбудораженный. — Кинн, ты что, сошел с ума?! — Что такое, дядя? — ответил он, сохраняя идеально выдержанную маску полного безразличия к происходящему. — Как ты мог пригласить на эту церемонию восточных псов? — прошипел тот. — Мы столько лет ведем войну, которую не можем выиграть, а ты приглашаешь их в замок, чтобы ткнуть лицом в свою омегу с южной кровью?! — Но разве это не забавно? — с усмешкой парировал Кинн, смотря прямо в глаза мужчине немигающим взглядом. — Я не сторонник того, чтобы хранить грязные секреты от своих врагов. Пусть они видят, что я готов на все, чтобы выиграть в этой войне. — А если это не сработает, и эта сучка тоже умрет, что ты будешь делать тогда? — вопрос был плевком в его душу, но Кинн отмахнулся от неприятной попытки унизить его напоминанием о его прошлых ошибках. Он не мог допустить, чтобы Кан решил, что ему удалось задеть его за живое. — Ты будешь выглядеть слабым, а наша семья станет предметом насмешек! Наши враги перестанут считать тебя достойным противником, и мы все погибнем под их натиском. Ты хоть понимаешь, чем рискуешь?! — О, поверь мне, дядя, — прохладно ухмыльнулся Кинн, ощущая, как свирепеет буря внутри него, волнами скользя под кожей и почти срывая зверя с цепи. — Я более чем понимаю, что поставил на карту. Это подходящий момент для того, чтобы сделать заявление… Чужое покашливание вырвало Кинна из воспоминаний об утренней неприятной стычке, и он отвел взгляд от собственной фигуры, отраженной в гладкой поверхности старинного зеркала, встречаясь им со стоящим позади кузеном, что пришел в сопровождении своей омеги. — Твое лицо до отвращения хмуро, но разве не ты сегодня сочетаешься браком? — с усмешкой бросил ему Вегас, при этом все же прилежно склоняя голову в поклоне. — Ваша мантия для церемонии готова, Властелин, — сообщил Пит, не отрывая глаза от пола. — Прикажете позволить слугам надеть ее на вас? Коротко махнув рукой Питу и давая позволение закончить сборы, Кинн вопросительно поднял брови, ожидая от Вегаса более содержательных выражений. — А знаешь, мне даже жаль твою маленькую красивую штучку, — Вегас манерно закатил глаза в ответ на его молчание, но те все равно продолжали искрить задором. — То, что он получит от этого союза… — Вегас, — ледяным тоном оборвал его Кинн, начиная терять терпение. — Заткнись и переходи к делу. Бегло оглянувшись на слуг, которые были отправлены Питом за мантией для завершения парадного наряда Кинна, Вегас удовлетворился тем, что в комнате не осталось больше никаких лишних ушей, кроме его и его омеги. Пит при этом лишь сдержанно раскладывал на бархатной подставке украшения, ведя себя исключительно примерно и стараясь не подавать виду, что хоть сколько-нибудь заинтересован в происходящем. Что он нашел в наглом, самоуверенном и резком Вегасе, Кинн никогда не в силах быть понять. — Я получил пару назойливых писем от родственника твоей голубки, — сообщил Вегас таким тоном, что не оставалось сомнений – он не желает, чтобы подобное продолжалось и дальше. — Он жаждет получить свое место при дворе в качестве платы за свой товар. Ублюдок до отвращения настойчив, и это начинает действовать мне на нервы. Может быть у вас найдется для него подходящий ответ, Ваше Превосходительство? Кинн предпочел бы и вовсе избавиться от этого человека, а не вести с ним переговоры. Скользкие и жадные до власти, подобные альфы не были его любимым типом людей для взаимодействия. Ему не нужно было знать дядю Порша дольше пары минут, чтобы понять, из какого теста тот был сделан. Но даже пусть Кинн был выше того, чтобы судить Порша по его родственным связям, он не мог позволить себе иного, нежели ответить холодно и беспристрастно, лишая своего собеседника шанса увидеть в нем даже каплю склонности к омеге. Не позволяя этой капле найти место в самом себе. — Скажи ему, что прежде чем он получит плату за омегу, я должен удостовериться в ее пригодности, — наконец ответил Кинн. — Если Порш не переживет мою метку или окажется не способен зачать, я позабочусь о том, чтобы именно он лично поплатился за это сполна. Равнодушие в собственном тоне осело тенью на выражении лица Кинна, что не изменилось ни на мгновение от произнесенных им слов. Даже если он и заметил, как Вегас и Пит с опаской переглянулись в ответ на его слова, он не позволил и капле сомнений овладеть собой. И никогда не позволит.