Наследие

***

— Ким, наглый ты паршивец, не могу поверить, что ты это сделал! — Раз уж Кинн развлекался со своей омегой, кто мог запретить и нам немного развлечься? К тому же, дяде Кану полезно иногда напоминать, что за ним присматривают. — Твои проделки когда-нибудь загонят всех нас в могилу! Молись, чтобы Кинн не узнал об этом, а не то— Ох, Кинн! Голоса двух его щебечущих друг с другом братьев доносились до Кинна с тех пор, как он вошел в небольшой садик, расположенный в Левом крыле замка — его собственный таинственный уголок, что служил единственным пристанищем для Кинна в минуты его беспокойства. Территория сада была закрыта почти для всех слуг и защищена от незваных гостей, скрывая собой тайны, о которых Властелин не мог позволить себе обмолвиться и словом. Никому кроме его семьи не было позволено приходить туда без его приказа. Сам же Кинн находил в этом саду свою отдушину, бережно охраняя ее от чужаков. В ней, среди зелени и звуков природы, он всегда мог ненадолго остаться в одиночестве и сбросить оковы своего правления. Побыть вдали от обязанностей и интриг королевства, и лишь его самые близкие люди могли составить ему компанию. Кинн весьма ревностно относился к тому, чтобы сохранять свой сад нетронутым и не впускать в него холод и тьму, что жила в других уголках замка. Его братья привычно завтракали в его саду этим утром, испытывая не меньшую привязанность к этому зеленому островку замка. Подле фонтана на небольшой солнечной поляне они расслабленно наслаждались едой, сидя за круглым столиком, скрытые от взглядов чужих глаз и дворцовых условностей. Зеленая трава мягко укрывала землю под их ногами, а аккуратные кустарники и высокие деревья образовывали вокруг сада естественные границы, которые словно охраняли это место от всей остальной части замка. Все в нем было неброско и спокойно, даже ярких цветов было не найти. Только глубокие оттенки зелени, что успокаивали душу и создавали ощущение вечного спокойствия. Кинн поспешил присоединиться к братьям, ощущая себя необычайно легко в собственной шкуре, чего не случалось с ним, кажется, уже очень давно. Он не знал почему, но одна только мысль о том, чтобы провести в одиночестве это утро оказалась для него нестерпимой. Он чувствовал себя буквально на вершине, одолеваемый сладостными воспоминаниями о прошедшей ночи. Его омега выжила, приняв его метку, его узел и семя, и ничто теперь не могло остановить его на пути к его заветной, столь долгожданной цели. С каждым шагом, что он ступал по мягкой траве сада, он представлял себе как наступает на лица своих бесчисленных врагов, и томительное предчувствие скорой победы заставляло его внутреннего зверя в предвкушении притаиться, готовясь к финальному броску. — О чем я не должен узнать? — подозрительно прищурившись, Кинн заглянул в глаза своему старшему брату, омеге, чей вид тут же стал предельно невозмутимым. Конечно, их младший брат и не думал брать с него пример. — Прошлым вечером я проследил за Каном и видел, как он передал вести из замка восточным псам, — самоуверенно заявил Ким, задирая подбородок и нахально подергивая бровями в ответ на закатанные глаза Кхуна. — Я послал ему ответную весточку, но, черт, с каждым днем он предает нас все больше! Как долго, по-твоему, Кинн должен его жалеть? Присаживаясь за стол рядом с братьями, Кинн невозмутимо схватился за довольно внушительную миску с рисом, стоящую на накрытом столе, тут же организуя себе завтрак из всего, на что падал его взгляд. Он был безумно голоден, если не сказать смертельно. — Если бы дело было только в жалости! — стоял на своем Кхун, всплеснув руками от возмущения. — Объясни ему, Кинн! Сделав глубокий размеренный вдох и не отвлекаясь от своего занятия, Кинн смерил старшего брата беглым взглядом, не понимая, почему вообще должен участвовать в их пререканиях. Ему было плевать на то, что Ким делал в отношении их дяди до тех пор, пока ублюдок был жив и строил свои козни прямо у него под носом. — Может быть наш отец не был прав во всем, — сказал он, принимаясь за трапезу. — Но он всегда учил меня, что держать своего врага нужно как можно ближе к себе. Так ты сможешь быть уверен в том, что когда он нанесет удар, ты будешь готов к этому. — Поэтому он заставлял тебя годами стоять рядом с троном, на котором сидел? — язвительно ответил Ким, заставляя брата все же обратить на себя внимание. Его взгляд встретился со взглядом Высшего альфы, и на несколько секунд он смог совладать с инстинктом подчинения, который тот подстегивал в нем. Ким не был слаб, он знал это. Он мог выдержать тяжелый, пристальный взгляд Кинна куда дольше других альф, но природа Кинна все же была сильней, и он вынужден был считаться с этим. Дернувшись, как от ожога, Ким отвернулся с раздраженным хмыканьем. — Хватит, вы оба! — нарушил их молчаливое столкновение Кхун, довольно бесцеремонно хватая Кинна за подбородок и заставляя его обратить взгляд на себя. — Что ты здесь делаешь? Почему ты завтракаешь с нами, а не со своей омегой? Без удовольствия вырвавшись из цепких пальцев брата, Кинн вернулся к своей пище, некоторое время игнорируя повисшую между ними тишину. — Моя омега находится там, где и должна быть, — ответил он, сглатывая, и запил самодельное блюдо из стоящей неподалеку чашки Кима. Проследив это движение, тот мгновенно поморщился, как от чего-то мерзкого. — В своих покоях в противоположном крыле замка. — Почему ты не поселил его во Внутреннем дворце? — спросил Ким, глаза и уши которого по обыкновению находились в каждом чертовом уголке замка, где любая мелочь тут же становилась ему известна. — Что за глупости?! — вновь всплеснул руками в ответ Кхун. — Только представь, что сделали бы с ним другие омеги, попади он к ним в руки! Бедное дитя и без того наверняка все еще не пришло в себя, а ты спрашиваешь, почему его не отдали на растерзание этим змеям?! — Ты не слишком высокого мнения о собственных подопечных, как я посмотрю, — ядовито усмехнулся Ким. — Разве Высшая омега не способна поставить их всех на место? — Ты был на церемонии, мой дорогой, — с грустью ответил Кхун, делая глоток крепкого свежего чая. — На бедняжке совсем не было лица. При всей его баснословной красоте он был так отчаянно напуган, что я боялся, что его сердце выпрыгнет из груди прямо в чашу со священной водой. — Он будет в порядке, — решительно отрезал Кинн, натягивая привычную маску безразличия и звуча несколько более сурово, чем того требовали обстоятельства. Этим утром воспоминания о прекрасной омеге, что стояла перед ним у алтаря и после стала его, о золотистой коже Порша и о мягких, сладостных стонах, что не переставая лились из его чувственного рта, захлестывали Кинна всякий раз, когда его мысли утекали в неверном направлении. Но он не мог позволить себе мечтания и глупые фантазии, и потому поспешил как можно скорее закрыться от них, стоило им только начать зарождаться. К сожалению, присутствие Кхуна и его пронзительный взгляд, смотрящий прямо в душу, совсем не помогали Кинну в этом стремлении, и он снова и снова становился жертвой собственных страстей и красочных образов прошлой ночи, от которых зверский голод внутри него лишь распалялся сильнее. — Неужели? — с саркастичной ухмылкой обратился к нему в ответ Кхун, прекрасно осознавая, что тем самым он шел против воли Кинна не поднимать тему новой омеги вовсе. — Думаешь, ему придется по душе проснуться одному в холодной постели на утро после своей свадьбы? Разве это справедливо по отношению к юноше, которого ты насильно сделал своим партнером? Назидательный тон брата заставил Кинна почти ощетиниться, чувствуя нелепую инстинктивную потребность отразить атаку. Никто не имел права отчитывать его за решения, которые он принимал. Порш теперь целиком и полностью принадлежал ему, и только он мог решать, как ему обращаться со своей собственностью. — Твоя пресловутая справедливость не входила в мои планы, когда я заключал сделку на жизнь этой омеги. Порш занял свое место в моей постели лишь для того, чтобы родить наследника, и ни для чего больше, — вновь отрезал он, смотря на старшего брата прямым взглядом, в котором клокотала нарастающая злость. — Я никогда не искал партнера, чтобы теперь твое сердце так болело за справедливость для него. — Кого же ты искал? Еще одну шлюху в свою постель? — Пусть будет так, — огрызнулся Кинн в ответ на очередной укор в голосе Кхуна. Удовлетворение от завтрака в компании его братьев было безвозвратно уничтожено настырными попытками вразумить его, о которых он, разумеется, не просил, и он раздраженно поднялся из-за стола, собираясь убраться из сада как можно дальше. — Оставь морализаторство для Кима, а я и минуты больше не стану это слушать. — Какого черта ты меня приплетаешь?! — зашипел на него в ответ обескураженный альфа, прожигая прищуренным взглядом его удаляющуюся спину. Кинн думал, что Кхун так и не удостоит его ответом, ощущая повисшее в воздухе едкое молчание как знак капитуляции и собственной вожделенной свободы, которую вновь и вновь приходилось выгрызать зубами у каждого, кто считал, что лучше знает, что ему делать. Кинн ненавидел это. Пока он изо всех сил старался не стать чудовищем, его снова и снова окунали лицом в кровь и смерть, заставляя давиться ими, вынуждая сначала стать им причиной, а после упиваться их неотвратимыми последствиями. Но стоило ему признать, что он и был монстром, которым его считали, как вдруг все стали ждать от него благородства и чести? В пекло все это. Его единственной целью было и остается выиграть войну. Ему до глубины души осточертело без конца бороться еще и за то, кем он казался и кем был на самом деле. Нога Кинна уже почти ступила за пределы сада обратно в темные коридоры первого этажа замка, а разъяренный взгляд поспешно заблуждал по каменным стенам, когда он наконец услышал ответ. — Кинн... — позвал его надтреснутый голос Кхуна, в котором больше не слышались наставления или вызов, но звучала грусть и, может, капелька разочарования, как скрип поломанного механизма, который уже не подлежал починке. Он так устал разочаровать тех, кто был ему дорог. Куда проще было вырвать себе сердце и сжечь его, чтобы ему наконец стало все равно. — ...А что, если бы на его месте был я? В пекло.

***

Когда тем же утром Порш проснулся в своей постели в стенах собственных покоев, где был предусмотрительно разожжен камин, он поднял голову с подушки словно в бреду, ощущая как та будто бы наливается свинцом. События прошлой ночи казались ему лихорадочным сном. Множество образов, запахов, звуков метались в его сознании, и от попытки собрать их в единую череду событий голова разболелась только сильнее. На ватных ногах Порш поднялся с постели, чувствуя как тянет каждую мышцу в теле. В горле пересохло настолько, что, казалось, там что-то сдохло, и он медленно двинулся в сторону стола, на котором слуги оставили для него кувшин с чистой питьевой водой. По его телу струилась все та же легкая полупрозрачная ночнушка, в которой он спал с тех пор, как стал узником в этом замке, вот только Порш не мог вспомнить, как надевал ее. Его глаза бесстрастно устремились к горящим в камине языкам пламени, пока он делал болезненные глотки воды, а фантомные образы продолжали закручиваться в спираль в его памяти. Порш чувствовал усталость столь сильную, что ничего не желал больше, чем вернуться обратно в постель, но пока он пил, его желудок успел дать о себе знать противным урчанием, прогремевшим в комнате. Его организм изнывал от голода, ведь он не съел ни крохи с утра свадебной церемонии. Ступая босыми ногами к двери, он слегка приоткрыл ее, тут же встречаясь с Прим, что везла тележку с едой в его покои. Полное смятения выражение ее лица при одном только взгляде на Порша не осталось им незамеченным, но служанка быстро опустила глаза, тараторя: — Добро утро, кхун Порш! Я надеялась, что вы уже проснулись, и принесла для вас завтрак! Мне накрыть для вас прямо сейчас, или вы желаете для начала переодеться? Поршу не сразу удалось выдавить из себя хоть звук, но, прочищая пересохшее горло, он мягко кивнул, пропуская служанку в свои покои и тем самым давая ответ на ее вопрос. Он молча наблюдал за тем, как девушка суетливо расставляла по столу блюда, раскладывала вокруг них приборы, так ни разу больше и не взглянув на Порша, пока он нелепо переступал с ноги на ногу подле нее и теребил длинные рукава ночной рубашки в попытке понять, почему его тело так сильно изнывало от незнакомой ему прежде боли. В этот момент его глаза непроизвольно скользнули по их отражению, видневшемуся в старинном зеркале неподалеку, и сердце Порша, кажется, пропустило удар. Несмело ступая навстречу открывшейся ему картине, он протянул подрагивающую ладонь к своей шее, где прямо посередине с правой стороны синел огромных размеров глубокий укус, расходящийся кровоподтеком вверх до самого подбородка и вниз к ключицам. Под слоем багровой запекшейся крови виднелись четкие, безобразные следы зубов, из-за которых шея Порша выглядела так, словно голодный, обезумевший зверь пытался выдрать из нее кусок живой, трепещущей плоти. В этот момент осознание произошедшего накрыло Порша словно раскат грома, заставивший его, ошеломленного, рвано выдохнуть раскаленный воздух из легких. Он выжил. Он пережил метку Властелина и остался жив. Теперь его тело окончательно и бесповоротно принадлежало Высшему альфе, и не было ничего, что он мог бы сделать, чтобы противостоять этому. Вместе с тем, как потрясение продолжало сокрушать и без того смятенную душу Порша, боль в его теле начала приобретать куда более определенные очертания. От лопаток она стремилась к пояснице и ниже, туда, где его ягодицы горели, а жжение между ними нельзя было спутать ни с чем иным, как с последствием первой в его жизни сексуальной близости с альфой. Ни капли не заботясь о присутствии в спальне служанки, Порш с осторожностью приподнял полы ночной рубашки, оголяя бедро и изгиб талии с одной стороны, чтобы снова едва не потерять остатки самообладания, лицезрея на них внушительные синеющие пятна, кое-где до того сильные, что в лучах полуденного солнца они отливали разными оттенками фиолетового. Все его ноги были покрыты яркими болезненными отметинами, и даже на щиколотках виднелись следы от чужих пальцев, что сжимали его словно оковы и будто символизировали его заточение в объятиях Властелина до конца его дней. Одно лишь лицо Порша со впалыми щеками и темными кругами под глазами осталось прекрасным и нетронутым, но его тело было словно растерзано, изуродовано и искалечено диким зверем. И хуже всего было то, что Порш не помнил ни капли той боли, что Властелин, должно быть, причинял ему, потому что был опьянен силой его феромонов настолько, что принимал все в вожделенном беспамятстве, желании и страсти. Гнев и ярость мгновенно заполнили собой все сознание Порша. Он не мог думать ни о чем кроме того, что заплатил собственным телом, всей своей жизнью за глупые цели бессердечного монстра, коим был Властелин, и он не был способен допустить и мысли о прощении за подобное обращение. Ненависть к Высшему альфе, что прежде уже начала формироваться в душе Порша, казалось, стала физически ощутимой, заполняя его словно сосуд, до основания. — Что он сделал со мной?.. — эхом прозвучал в ушах его собственный голос, надтреснутый и хрупкий, как никогда прежде. Бешеный ураган эмоций начал подниматься в нем, и Порш уже не мог сдержать его, чувствуя, как пальцы до боли сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в кожу ладоней. Вся одухотворенная прелесть его образа, что еще вчера делала его подобным божеству, сегодня была сорвана с него и стерта с глаз. Вместо нее остались лишь синяки на теле, тупая щемящая боль в каждой клеточке и тошнотворное чувство абсолютной беспомощности перед лицом силы, которой он был подчинен. Впервые в жизни ощущая себя настолько слабым, незначительным и безвольным существом, Порш думал, что, оказавшись в руках бессердечного чудовища и растерзанный им, он словно был брошен умирать в одиночестве и боли. Участи хуже этой он для себя представить уже не мог. — Кхун Порш… — Что он сделал со мной?! — взревел Порш, будучи не в силах слушать нелепые причитания служанки, которая ничего не могла сделать для того, чтобы облегчить его страдания. В этот момент в его покои ворвался Пит, словно каким-то образом предвидев то, что произойдет. Одним коротким кивком прогоняя Прию прочь, он устремил свое внимание на Порша, что заходился коротими рваными выдохами, словно бьющаяся в конвульсиях, несчастная птичка. — Успокойся, — велел ему Пит, подходя ближе и протягивая к нему руки. Порш оттолкнул их, ощущая как одна только мысль об еще одном прикосновении к его измученному телу заставляла его сильнее сходить с ума. — Ты будешь в порядке. Твоя метка скоро заживет, она— — Я не хочу, чтобы она заживала! — истошно закричал Порш в ответ, срывая голос до хрипа, пока укус на его шее пульсировал оттого, с какой яростью он прислушивался к ощущениям внутри себя и как боль словно бы становилась сильнее с каждой минутой. — Я хочу, чтобы она исчезла! Чтобы все это исчезло и провалилось пропадом! Я ненавижу, ненавижу это место и всех вас тоже! Тело Порша содрогалось от мелкой дрожи, которую он не мог контролировать также, как и слова, что безумным потоком извергались из его рта. Он зарылся пальцами в волосы, сгибаясь пополам в приступе тошноты, и вместе с тем, как его ослабевшие ноги перестали держать его, ему показалось, что он падает. Рухнув на колени, он ощутил как боль в пояснице пронзила его с новой силой, и от этого глаза запекло так, будто он готов был вот-вот заплакать. — Заткнись и послушай меня! — рявкнул на него в ответ Пит, повалившись на пол и стараясь заглянуть в глаза Поршу, что бился в агонии перед ним. — Ты прямо сейчас возьмешь себя в руки, справишься с этим дерьмом у себя в голове и снова будешь в порядке! Чтобы когда Властелин призвал тебя вновь, ты был готов исполнить свой долг. — Никогда, никогда, — в полубреду шептал Порш, хотя ему казалось, что его голос продолжал срываться на крики. Он бездумно мотал головой из одной стороны в другую, пряча лицо в ладонях, и молился только о том, чтобы боги дали ему сил не заплакать. — Никогда, никогда. Я никогда больше не позволю ему прикоснуться ко мне, насиловать меня… — Властелин не насиловал тебя, ты отдался ему добровольно, — раздраженно закатил глаза Пит, словно внушал простую истину неразумному ребенку. Но его слова, произнесенные холодным, вразумляющим тоном, ощущались как звонкая пощечина на лице ошалевшего Порша. — Ваша первая брачная ночь прошла настолько сносно, насколько это было возможно с учетом множества паршивых обстоятельств, в которых все мы находимся. И ты должен быть счастлив тому, что не умер в муках, как другие омеги до тебя, которых он пытался связать своей меткой. — Так я должен быть благодарен?! — шипя, Порш встрепенулся в ответ на эти пугающе циничные слова. — Должен пасть ему в ноги за то, что он выбрал меня? Лишил меня семьи и дома, поселил в этой клетке и сделал своим рабом?! — Ты ни черта не знаешь о настоящем рабстве, чтобы думать, что здесь ты находишься в нем. Властелин мог быть куда более непредсказуемым и жестоким, но вместо этого он заставил тебя стонать, как течную суку, и на твоем лице после не было ни капли сомнения в том, что ты хотел того, что он с тобой делал, — все продолжал давить на него Пит. — Поверь мне, я был там. Поршу потребовалось несколько мгновений тишины, прерываемой лишь его тяжелым дыханием, чтобы переварить сказанное. — Это ты принес меня сюда после… После того, что он сделал? — Разумеется, это был я, — вновь закатила глаза омега. — Ты – мое бремя в этом замке, и мне придется нянчиться с тобой по крайней мере до тех пор, пока ты не родишь Властелину наследника и не поселишься во Внутреннем дворце. — Так если… Если ты был там, как ты можешь говорить что-то о моей воле?! — очередная волна ярости накрыла Порша, и он мог только слышать как собственный голос снова стал срываться на исступленный крик, не поддаваясь контролю. — Неужели ты не видел, что я был не в себе? Как ты можешь думать, что я позволил бы ему все это, не лиши он меня рассудка?! Этот ублюдок использовал свои феромоны, чтобы подчинить меня, и я позабыл даже собственное имя, находясь в его объятиях! Еще несколько томительных секунд давящая тишина господствовала в стенах покоев Порша, прежде чем приглушенный голос Пита вновь ее нарушил. Его глаза встретились с глазами Порша, проницательные и суровые, и Поршу показалось, что в них скрывалось так много тайн и загадок, что ему не хватило бы жизни, чтобы все их разгадать. — Это то, что делают с нами альфы, Порш, — устало произнес Пит, отпуская напряжение в плечах, словно бы вмиг оставшись без сил держать на себе груз целого мира. — Они приходят и так или иначе все равно забирают у нас все, что мы способны им дать, не отдавая ничего взамен. А мы подчиняемся, потому что не можем позволить себе ничего другого, потому что у нас нет шанса сделать иной выбор. По крайней мере, тебе повезло испытать это с твоим партнером, но не всем везет точно также. И несмотря ни на что мы продолжаем жить дальше. Как продолжишь и ты рано или поздно. Дрожащий выдох сорвался с губ Порша в ответ, и он закрыл глаза, растворяясь в ощущении абсолютной беспомощности и могучего течения времени, над которым он был не властен. В этот момент чужая рука легла на его запястье — Пит провел по нему своим собственным несколько раз туда и обратно, смешивая свой запах мяты с горьковатой и терпкой вишней. Порш хорошо знал этот прием — так старшие и более опытные омеги всегда успокаивали младших, даря комфорт и ощущение безопасности, когда те нуждались в нем. В последний раз Порш чувствовал нечто подобное еще когда был ребенком, просыпающимся среди ночи от сильной грозы. Его мама присаживалась на его постели и ласково перебирала его волосы, потираясь запястьями о виски, шею и плечи Порша, позволяя своим феромонам окутать его и даруя покой маленькой испуганной омеге внутри него. Почувствовать подобное вновь было сродни чуду, и Порш на несколько мгновений задержал дыхание, растворяясь в ощущении такой чужой, но такой необходимой ему близости. К тому моменту, как они с Питом наконец поднялись с пола, не говоря друг другу больше ни слова, еда Порша уже совершенно остыла.

***

После того, как Пит оставил его наедине с его болью и безмерной жалостью к себе, предупредив, что у него будет не больше пары дней, чтобы восстановиться перед следующей встречей с Властелином, Порш сокрушенно забрался обратно в постель, стараясь отключить сознание и забыться беспробудным сном. Когда он разлепил веки в следующий раз, замок уже окутала темнота переходящего в ночь прохладного вечера. Его желудок сводило от невыносимой боли, и он скрепя сердце заставил себя съесть приготовленный для него слугами ужин. Время текло для него так, как расходился бы вокруг ядовитый туман, медленно окутывающий собой все пространство спальни, проникая с воздухом в его ноздри и заполняя все его существо. Медленный и тягучий, забивающий его легкие парализующей отравой, он лишал Порша всякой воли и заставлял бесцельно проводить часы в одиночестве. Устроившись на софе напротив камина и завернувшись в плед, он мог лишь коротать часы, наблюдая за танцующими в камине языками пламени. Стоило его векам устало закрыться, как перед глазами точно также начинали плясать предательские образы прошлой ночи, что он провел в настойчивых, грубых руках Властелина. Чем больше времени проходило с тех пор, как он осознал все то, что с ним произошло, тем четче он вспоминал каждый момент: требовательные прикосновения к его ягодицам и бедрам, властные движения рук там, где сам Порш прикасался к себе лишь в течку, чувственные движения горячего члена внутри него и толстый, тугой узел, что приковал его к чужому телу и не позволял пошевелиться, удерживая густое семя в нем как можно дольше. Но как бы он ни старался, он не мог вспомнить ни лица Властелина, ни выражения темных глаз, смотрящих на него. Повернутый к нему спиной, прижатый лицом к мокрым от его пота простыням, Порш помнил себя лишь стоящим на коленях у края постели, где альфа порывисто и ритмично вбивался в него, беря его сзади. Они не разделили ни одного поцелуя, ни единого взгляда глаза в глаза. Словно бы их первая близость была ничем большим, нежели не имеющим значения удовлетворением чужой животной потребности в разрядке и исполнением долга, за гранью которого не было ничего, кроме пустоты. Осознание этого было противным до тошноты. Он чувствовал себя использованной куклой, поломанной и отброшенной прочь. Его судьба в этом замке была теперь ему ясна как день — Властелин будет продолжать насиловать его до тех пор, пока он не забеременеет, и его тело будут истязать, пока сам он будет находиться в беспамятстве, вынужденный подчиняться чужой силе и отдаваться в чужую власть. Одна только мысль о том, чтобы оказаться в покоях Властелина снова вызывала в Порше множество смешанных чувств. Часть его хотела, чтобы его беременность наступила как можно скорее и чтобы Высший альфа оставил его в покое, наконец получив то, чего он так страстно желал. Другая его часть надеялась, что он никогда не приведет ребенка в мир, в котором ему придется наблюдать, как тот растет чудовищем, подобным своему отцу. Его сердце едва способно было выносить столь много ненависти и гнева, и вместе с тем страдать от беспомощности и тоски. Будучи омегой, Порш ничего не мог поделать с тем, как его сущность взывала к близости и ласке, умоляла о том, чтобы быть нужной и желанной. Ему было жизненно необходимо заботиться о ком-то и строить вокруг себя маленькое теплое гнездышко, которое он мог бы называть своим домом. Такова была его природа, и даже его сильный характер не был способен заглушить ее. Но в неприступных стенах замка он ощущал себя предельно одиноким и покинутым, лишенным главного смысла своего существования и потерявшим всякую цель в нем. И пока глупая омега внутри него тихонько поскуливала, взывая к альфе, которому она теперь принадлежала и чьей любви отчаянно жаждала, разум Порша был наполнен непреодолимым отвращением к этому мужчине и презрением таким сильным, что он потерял способность чувствовать что-либо кроме них. Порш не знал, как долго он сможет жить вот так. И сколько он сможет вынести, прежде чем его силы иссякнут.

***

Сколько бы Кинн ни старался, он снова и снова мысленно возвращался в сад, в котором эхом звучал голос его собственного брата, пропитанный горечью и осуждением. Он хотел бы, но не способен был сделать хоть что-нибудь, чтобы заставить этот голос умолкнуть. И потому тот мучил его весь оставшийся день и последующую за ним ночь, а затем и следующий день, снова звуча в его голове во время собрания Совета, приема послов, переговоров и бесконечной деловой переписки, бередя душу образами, что настигали его как наяву, так и во сне. Кинн не жалел о том, что был слишком резок или заставил брата страдать от его холодности и равнодушия. Он жалел лишь об одной вещи. О том, как позволил его внутреннему зверю реагировать на омегу, ставшую теперь его собственностью. Кинн бы солгал, сказав, что ночь с Поршем не отличалась от множества ночей, что он проводил с омегами прежде. Он никогда не был святым. Через его постель их прошло так много со времен его юности, когда он еще представлял своего отца в войне с Востоком, что он едва ли смог бы вспомнить лицо хоть одной из них. Все те омеги, с кем он был на фронте, как и те, кого после содержали для него в стенах Внутреннего дворца, ничем не отличались друг от друга, в большей степени являясь лишь временным средством утолить животный голод, что всегда разрушал Кинна изнутри. Ни одна из омег, как бы красива и мила ни была, каким бы манящим запахом ни обладала, не могла по-настоящему удовлетворить ту тьму, что жила в нем. Эта тьма лишь поглощала свою добычу, но никогда не испытывала насыщения после. Как если бы он, погибающий от жажды, пил лишь соленую морскую воду, что только продлевала его муки, но не в силах была спасти его. Он никогда не понимал природу этой тьмы, не знал, чем заслужил ее, но вынужден был следовать на ней след в след, утоляя ее голод кровью, смертью и сексом, порой опасно граничащим с извращенной жестокостью. Из этих трех вещей секс был самой простой — когда что-то в нем отзывалось на омегу, он позволял своей тьме завладеть ею. Он отпускал себя, давал зверю внутри него сорваться с цепи и сделать с желанной жертвой все, что ему будет угодно. И после, когда он чувствовал, как напряжение уходило из каждой клеточки его тела и безжалостные когтистые лапы переставали терзать его изнутри, он мог выдохнуть с облегчением. Наконец-то. Вот только это чувство было мимолетным и покидало Кинна всякий раз, когда от дурманящего голову оргазма не оставалось ничего больше воспоминания, не имевшего по существу никакого значения. Он изливался в жаркое, трепещущее тело под ним резко и грубо, заставляя омегу вобрать в себя как можно больше, освобождая его от его напористого желания и остервенелого голода, а затем терял всякий интерес к тому, что было с этой омегой после. Его больше не привлекали ни красота, ни прелесть форм, ни даже запах, что становился безразличен, если не абсолютно отвратителен. Кинн редко проводил ночи с кем-то, чье лицо видел не впервые. И никогда не чувствовал, чтобы эти ночи значили для него что-то большее, чем попытку заткнуть дыру в груди, которую бесконечно разъедала тьма и бесконтрольная ярость. Часть его знала, что этому не дано измениться. Он давно уже не строил иллюзий о том, что заслуживал участи лучше, чем собственными руками уничтожать все то, к чему он прикасался. Чудовище. Монстр. Он больше не питал бессмысленных надежд. Он знал, что одиночество станет его извечной карой и единственным спутником жизни, смертоносной хваткой впивающимся в его нутро до тех пор, пока от него еще что-то оставалось. Вот только ночь с Поршем заставила его поставить собственные убеждения под сомнение. То, что он ощутил, держа в своих руках мягкое, податливое тело Высшей омеги, принимавшее всего его без капли отвержения, то, что испытал зверь внутри него, не было похоже ни на что, что он испытывал раньше. И это чертовски его беспокоило. Стоило Кинну увидеть его прекрасного Порша, ожидающего его в стенах его покоев, как все внутри него словно взревело. Прямой бесстрашный взгляд карих глаз с горящим в них бурным, мятежным огоньком будто пленил его, и когда Порш без колебаний предложил ему выпить с ним, Кинн почувствовал, как кровь начала бурлить в его жилах в стремлении подчинить этот огонь своей воле. Было непросто заставлять себя держать бесстрастное лицо, когда все в нем так сильно взывало к Поршу, жаждало увидеть эту омегу на коленях — беззащитной, обнаженной и сдавшейся в его власть. Но Порш не желал сдаваться и вел себя не менее уверенно и дерзко, чем в доме его дяди во время их первой встречи, когда ему еще не было известно, кем Кинн являлся на самом деле. Казалось невозможным представить, что кроткое создание, в которое он превратился сразу после, стоя на коленях посреди двора со смиренно опущенным взглядом, способно будет снова занять оборону в ту же секунду, когда сотни пар глаз перестанут внимательно наблюдать за ними. Кинн бы солгал, сказав, что столь яркий контраст в поведении Высшей омеги не забавлял его, но вместе с тем он заставлял желание подчинить себе строптивое, гордое создание расти с немыслимой силой. И как бы любопытно ему ни было узнать, чем еще Порш мог бы удивить его, позволь Кинн ему и дальше думать, что он может управлять своим положением, все же его внутренний зверь не желал слишком долго играть с добычей. Лишь ощутив стремительно меняющийся запах Порша он осознал, что его феромоны начали распространяться по покоям, вторя ему и неумолимо сплетаясь с ним воедино. Их запахи, став единым целым, заставили Кинна почти потерять самообладание, забирая у омеги все то, что так давно и так отчаянно желала поглотить его тьма. Упоительный, мускусный аромат нарастающего желания Порша, что так замысловато и изящно сплетался с запахом возбуждения самого Кинна, его сдавленные, пронзительные стоны, чувственные губы, что распахивались от блаженных вздохов каждый раз, когда Кинн погружался в его тело резко и глубоко — все это заставило его впервые в жизни наконец почувствовать, как опасно близко насыщение Поршем граничило с тем, чего всегда так отчаянно и яростно жаждала его тьма. Поначалу он думал, что ему показалось. Но чем дольше он вдыхал сводящий с ума аромат смазки Порша, чем дольше слышал его стоны, чем сильнее вбивался в его тело, тем ярче и ощутимее становилось осознание. Его внутренний зверь не желал разорвать свою добычу на куски. Он желал сохранить ее, сделать ее своей, слиться с ней воедино и позволить ей заполнить ту разъедающую пустоту в грудной клетке, где он давным-давно обосновался, лишенный всякого тепла, света и звуков. И теперь, спустя почти два дня с тех пор, как Кинн впервые испытал не мимолетное облегчение, а настоящее удовлетворение от близости с омегой, которого не ощущал еще никогда, он чувствовал, как оно начинало постепенно покидать его. Небывалая легкость и та удивительная, непостижимая заполненность, что ему подарила ночь с Поршем, все больше и больше растворялись, тонули в пучине вечной агонии и неиссякаемой ярости, такой знакомой ему, но одновременно такой чужой и ненавистной. Все существо Кинна почти содрогалось от желания почувствовать близость его омеги снова. Он должен был убедиться, что это не было вечным спасением от боли. Он должен был снова увидеть Порша, почувствовать его и оказаться внутри него, чтобы кажущееся таким реальным избавление перестало терзать его ложными надеждами, которые он так ненавидел. По этой причине уже к обеду следующего дня Кинн отдал приказ Йок явиться к нему незамедлительно. — Вы хотели видеть меня, Властелин, — смиренно произнесла бета, присаживаясь в низком поклоне и устремляя глаза в пол. Она носила на себе запах множества омег из Внутреннего дворца, и даже чуткое обоняние Кинна не смогло уловить среди них тот единственный аромат, который интересовал его больше всего. — Моя Высшая омега уже пришла в себя после церемонии? — задал вопрос он, сохраняя прохладную небрежность в тоне и внимательно вглядываясь в выражение лица беты с высоты своего трона. — Порш постепенно восстанавливается, мой господин, — сдержанно ответила Йок, но Кинн не позволил себе разочароваться отсутствием каких-либо более волнующих подробностей. Его внутренний зверь противно зашевелился внутри, недовольно скребя когтями по его грудной клетке и своевременно напоминая о себе и своей нарастающей нужде, что ощущалась более явственно, когда желанная омега стала предметом его разговора с наставницей. — Его метка? — Она более болезненна, чем предполагал лекарь, но постепенно заживает, — добавила она. — Смею предположить, что потребуется больше времени, чтобы метка смогла выглядеть достойно для вас, Властелин. — Если с ней он способен говорить, есть и раздвигать ноги, то меня не волнует, как она выглядит, — нетерпеливо бросил Кинн в ответ. — Что-то еще о нем, что мне следует знать? — Нет, мой господин, — занервничала бета, комкая в ладонях полы своей полуоткрытой одежды. От взгляда на ее сжатую в волнении фигуру Кинна затошнило, и он раздраженно прикрыл глаза. — Мы делаем все возможное, чтобы Порш получал достаточно пищи и воды. Его покои содержат в тепле и чистоте. Его психика стабильна, и кровотечений нет. Через несколько дней он сможет снова вернуться к обучению, и— — Я рассчитываю, — жестко перебил он, будучи не в силах дослушать ответ до конца, подгоняемый нарастающим внутри напряжением, рвущимся на свободу. — Что если с этой омегой будет происходить что-то, требующее моего особого внимания, ты будешь своевременно сообщать мне об этом. — Разумеется, Властелин. — Пусть Порша подготовят к сегодняшней ночи, — произнес он, поднимаясь с трона. Его спину и плечи неприятно тянуло оттого, что он давно не тренировался, занятый делами прибывших на церемонию гостей. — После ужина я хочу видеть его в своих покоях. — Как вам будет угодно. В этот момент в его мыслях вновь зазвучал необрительный голос Кхуна, взывающий не то к его здравомыслию, не то к жалости, и Кинн раздраженно закатил глаза, останавливаясь на полпути и возвращая взгляд преклоненной перед ним женщине. …А что, если бы на его месте был я?... Сделав глубокий вдох и изо всех сил стараясь удержать под контролем накатывающую с новой силой слепящую ярость, он вновь представил перед собой податливое, совершенное тело Порша и его смуглую кожу, переливающуюся жидким золотом, где теперь пылала метка Кинна. Ему вдруг пришло в голову, что он хотел бы, чтобы эту шею украшало еще одно его клеймо. — Пусть ему преподнесут подарок от меня, — добавил он, ощущая как хищный оскал растягивает его губы в предвкушении. — Скажем, то изумрудное ожерелье с золотым крестом. Оно одно из лучших среди наших семейных реликвий. — Н-но… Разве оно не принадлежало вашей матери, Властелин? — несмело попыталась возразить бета, выдавая тревогу легкой дрожью в голосе, который теперь звучал тише. — Ранее вы приказывали, чтобы оно никогда не покидало ее спальн— — Убедись, что ожерелье будет на шее омеги сегодня ночью, — вновь перебил ее Кинн, не желая вспоминать собственную минутную слабость, вынудившую его отдать тот нелепый приказ. — Это все. — Конечно, мой господин, — Йок поклонилась ниже, тут же поспешив скрыться с его глаз как можно скорее. Кончики пальцев Кинна начало покалывать оттого, какой ощутимой вдруг стала необходимость как можно скорее почувствовать под собой свою омегу, на которой не будет ничего, кроме его подарка.

***

— Властелин может им подавиться. Порш без капли сомнения отверг ожерелье, которое Пит преподнес ему как символ благосклонности Властелина. Один взгляд на роскошное золотое украшение с крупным чистым изумрудом в центре небольшого креста заставил его почувствовать тошноту, а перспектива надеть его только для того, чтобы снова оказаться в руках его жестокого хозяина без шанса на проявление собственной воли, и вовсе вызывала в Порше неконтролируемый гнев. И так как самого виновника его непомерных страданий не было рядом, объектом этого гнева стал, разумеется, Пит. — Я понимаю твое недовольство, но это приказ, которого ты не можешь ослушаться, — бесстрастно возразил тот, по-прежнему держа в руках открытую шкатулку с аккуратно разложенным в ней ожерельем, которое должен был вручить Поршу в качестве подарка от Властелина. — Ты не способен понять меня, — негодующе прошипел в ответ Порш, бросая испепеляющий взгляд на дорогое украшение, задевающее своим существованием последние остатки его гордости. — Не тебе придется снова оказаться в руках Властелина, удовлетворяя его извращенные желания и потребности. — Большинство омег считает это честью, — парировал Пит, саркастично приподнимая брови. Поршу показалось, что с тех пор, как Пит поддержал его в момент, когда он лишился самообладания и потерял контроль над своими чувствами, атмосфера между ними начала становиться чуть менее удушающей. Но что бы ни почувствовал Пит, глядя на то, как разрушается что-то в Порше от свалившегося на него бремени, он все еще оставался его надзирателем в этом замке, и потому его долгом было беспрекословно исполнять повеления Властелина. — В таком случае они куда лучше подойдут для того, чтобы согревать его постель, — хмыкнул Порш, раздраженно закатывая глаза. — Не стоит переживать об этом. Омеги из Внутреннего дворца не дадут его постели остывать долго, но только с тобой он может зачать наследника, — монотонно произнес Пит, не реагируя на сарказм Порша и его брошенный в упреке яростный взгляд. От мысли о других омегах в постели Властелина Порш испытал весьма неоднозначные чувства, но предпочел проигнорировать это. — Я оставлю подарок здесь и прослежу за тем, чтобы ты надел его сегодня вечером. Упрямо сложив руки на груди, Порш отвернулся, не желая наблюдать за тем, как Пит опускает шкатулку с украшением на стол, прежде чем молча удалиться. Стоило двери за ним захлопнуться с глухим звуком, как сознание Порша тут же наводнили десятки мыслей о том, что ждало его уже в ближайшие часы. Несмело подойдя к зеркалу, он осмотрел с ног до головы свою фигуру, по прежнему одетую в одну полупрозрачную ночнушку, спадающую с его плеч и доходящую ему почти до щиколоток. С тех пор, как он проснулся прошлым утром после церемонии, он так и не смог найти в себе силы переодеться или даже приказать слугам отвести его в купальни. Когда он надел эту ночную рубашку впервые, он почувствовал себя в ней обнаженным и едва мог находиться под взглядом чужих глаз. Теперь же ему становилось все более безразлично, что кто-то мог разглядеть через тончайшее белое кружево рельефные очертания его тела. Заклейменное и изуродованное, оно больше не принадлежало Поршу, став лишь собственностью Властелина, которому не было никакого дела до его состояния до тех пор, пока оно могло стать бездушным сосудом для его ребенка. Если Властелин желал, чтобы он носил одни только эти пошлые, вульгарные наряды, то должен был смириться и с тем, что его тело было выставлено на всеобщее обозрение, как товар, коим Порш здесь и являлся. Двух прошедших дней было недостаточно, чтобы многочисленные темные отметины на его коже сошли и излечились. Этим утром Порша осмотрел придворный лекарь — пожилой мужчина-бета с густой седой бородой и глубокими голубыми глазами — и сделал заключение, что уродливому клейму на его шее потребуется не менее недели, чтобы зажить. После этого слуги стали приносить Поршу настойки, резких запах трав которых помогал ему лучше спать, но все же они не были способны как по волшебству восстановить его тело после нанесенного ему ущерба. Огромные синяки по обеим сторонам бедер с яркими фиолетовыми следами от чужих ладоней все еще выглядели пугающе. Ноги Порша по прежнему ощущались ватными, а жжение в заднем проходе без конца давало о себе знать каждый раз, когда он присаживался на стул, кресло или постель. Но все это было мелочью по сравнению с тем, как разъедала его шею метка Высшего альфы, превращая ее правую сторону в месиво из запекшейся крови и бордовых и фиолетовых подтеков. Состояние его шеи пока не становилось лучше. Кое-где под синяками начали проступать голубые полосы бьющихся жилок и воспаленных вен. Это было чудовищное зрелище. Чем дольше Порш смотрел на свою метку, не отрываясь, тем сильнее его тошнило. Ему было так страшно от мысли, что еще ему придется вынести в этих стенах… С того момента, как Пит покинул его покои, время вдруг начало нестись с неимоверной скоростью, и Порш не сумел осознать его, когда слуги уже вели его в купальню, чтобы провести полную подготовку к его следующей ночи с Властелином. Они снова раздели его догола, игнорируя последствия проявления страсти их господина, заставили опуститься в теплую цветочную воду и вымыли дочиста, после увлажнив ему кожу разного роды пахучими маслами и бальзамами. Он думал, что будет кричать от боли, когда вода или жирные масла попадут на его истерзанную шею, но не почувствовал почти ничего, как если бы все нервные окончания в месте, где зияла безобразная рана, полностью атрофировались, и он перестал ощущать что-либо вовсе. После купания его отвели в просторные покои, в которых он никогда прежде не был. Это были пустые, нежилые комнаты, больше похожие на театральные костюмерные, и от многообразия одежд и украшений в них у Порша разбегались глаза. Прия сообщила, что в этих комнатах омег подготавливали ко встрече с Властелином: для них подбирали наряды, драгоценности по его вкусу, наносили подходящий макияж. Как оказалось, за спрятанными внутри дверями одна из комнат была отведена специально для Порша. Там теперь обретались сшитые для него наряды и подарки от гостей с Юга. Йок нашла его там, когда слуги уже почти закончили его приготовления. Порш был необычайно молчалив и послушен, казавшись покоренным и лишенным своего обыкновенного своеволия. Он смотрел потерянным взглядом в пол, в отчаянии представляя, как снова окажется жертвой холодных, безжизненных глаз Высшего альфы, и как тот будет без конца мучать его до тех пор, пока он не забеременеет. — Будь покорным, — повторяла Йок, кажется, в тысячный раз, и ее голос, сотканный из множества других, услышанных им в прошлом, набатом звучал в ушах Порша, пока паника подступала все ближе и застревала неприятным комом у него в горле. — Не поднимай взгляд и беспрекословно исполняй приказы Властелина. Молчи, пока он не позволит тебе говорить. Помни непреложные правила и не нарушай их, и тогда все будет хорошо. Каждое из этих непреложных правил Порш ненавидел всеми фибрами своей души. Он мечтал бросить их все в отстраненное, безразличное лицо Властелина, причинить ему столько же боли, сколько тот причинял всем вокруг. Он мечтал увидеть, как этот человек падет жертвой собственной жестокости, растерзанный снаружи точно также, как Порш ощущал себя внутри. Одна мысль о том, что этот мужчина снова прикоснется к его телу, снова воспользуется своей сокрушительной силой и возьмет его против его воли, одурманенного действием феромонов, ужасала. Обеспокоенный взгляд Йок, который бета то и дело бросала на его шею, не помогал ему почувствовать себя лучше. Тошнота становилась почти нестерпимой несмотря на то, что Порш не ел ничего с того момента, как Властелин отдал приказ привести его в его спальню сегодня вечером. Ему теперь было запрещено есть что-либо кроме завтрака в те дни, когда его хозяин собирался овладеть им. — Кхун Йок, должны ли мы…, — несмело обратилась к ней Прия, вдруг замолкая в явном беспокойстве о том, чтобы не упоминать состояние Порша вслух. — … Скрыть темные следы на теле кхуна Порша? — Ни в коем случае, — грозно ответила ей женщина, игнорируя то, как от звука ее приказа дернулись плечи Порша. Он никогда еще не чувствовал себя таким хрупким, словно вот-вот готов был потерять рассудок. — Властелин захочет своими глазами увидеть каждую отметину, что украшает тело его омеги. От этих слов Поршу захотелось рассмеяться в голос. Он сделал бы это, если бы предательский ком в горле не заставил его почти что свернуться пополам в приступе тошноты. Он так хотел есть… — Не забудьте об ожерелье, когда завершите с остальным. Сегодняшний образ, должно быть, вызовет особую благосклонность Властелина, — напоследок сказала Йок, бросая на Порша взгляд, полный непонятного ему потайного смысла. Он искренне ожидал увидеть в ее глазах жалость и сочувствие, но вместо этого она смотрела на него так, словно пыталась ему что-то сказать. Жаль, что он не смог понять, что именно. Вместе с Питом они преодолели путь до покоев Властелина в полном молчании. Порш смотрел себе под ноги, но взгляд его то и дело скользил по его полупрозрачной мантии, чей изумрудный цвет казался глубже и изысканнее в свете луны, падающей через массивные витражные окна прямо в коридоры Левого крыла замка. Ткань лишь слегка прикрывала его тело и держалась на груди благодаря широкому золотому поясу, что стягивал его талию спереди и крепко держался на завязанных на спине широких лентах. От пояса, плотно прилегающего к его талии, ткань струилась вниз по ногам Порша, позволяя прохладному воздуху пробираться по внутренним сторонам его бедер, туда, где ему больше не было позволено носить белье. Еще одно из глупых правил, которым он был вынужден неукоснительно подчиняться, — он должен был всегда оставаться доступным для Властелина, когда бы тот ни захотел взять его снова. Его оставили босым и украсили щиколотки тонкими браслетами, а голые ступни – узорами, нарисованными краской прямо на его коже. Те же узоры повторялись на его запястьях и висках. Если бы не отвратительное клеймо на его шее, он выглядел бы столь же великолепно, как омега из представителей южных гостей свадебной церемонии. Но, смотря на метку, Порш словно не мог видеть на себе ничего другого, и оттого казался себе живым трупом, куском мяса, который вот-вот готовились бросить в пасть свирепейшему из животных. Подарок Властелина на его шее ощущался грузом, что давил ему на грудь и не давал вздохнуть. Аккуратный золотой крест с крупным изумрудом посередине был прекрасен, а длина ожерелья выгодно подчеркивала изящную шею и острые ключицы Порша. Он ненавидел то, как красиво чертового украшение легло в небольшую впадинку между ними, будто бы он был рожден для того, чтобы создавать своим телом алтарь поклонения Властелину. Ему казалось, что он задыхался всякий раз, когда старался сделать вдох с тех пор, как оно было на него надето. И все же… Он не мог объяснить, зачем сделал это, но когда Пит на несколько секунд отвернулся, обращаясь к стоящей у покоев Властелина страже, Порш наспех поднял руки, расправляясь с застежкой и поспешно сдирая ожерелье с шеи, спрятав его под пояс на талии прежде, чем его внимательный надзиратель успел заметить эту хитрость. С замиранием сердца скрываясь за дверью спальни Высшего альфы во второй раз, Порш чувствовал, как его сердце бешено забилось в груди от смеси страха и мрачного предвкушения.