Наследие

***

Волнующий запах Высшей омеги проник в покои Кинна прежде, чем та сделала шаг за их порог. Глубоко втянув его через ноздри, он позволил соблазнительному аромату белых цветов заполнить его легкие, тут же с жадностью разделяя его на самые тончайшие ноты. Почти болезненное изнеможение... Удушающий трепет… Липкий страх неминуемой участи… Настойчивая злость, опасно граничащая с ненавистью… С легкой удовлетворенной ухмылкой Кинн ухватился за последнюю из них. Ненависть и ярость всегда были его молчаливыми спутниками, и он в совершенстве умел говорить на их языке. Его омега была рассержена на него за то, что он подчинил ее своей воле, и совершенно не способна была скрыть зарождающееся в своей душе презрение. Медленно развернувшись, он окинул испытующим взглядом высокую фигуру, прижатую напряженной спиной к двери и яростно смотрящую на него в ответ. Прекрасное тело Порша было соблазнительно прикрыто легкой полупрозрачной тканью изумрудного цвета, выгодно подчеркивающей каждый его изгиб и каждую выпирающую косточку. Он казался истощенным, если не болезненно исхудавшим — Кинн мог бы сыграть на проступающих под кожей ребрах как на инструменте, и томные судорожные вздохи, что срывались бы с губ омеги, показались бы ему чарующей мелодией, что ласкала бы его слух. Кинн скользнул взглядом по округлым бедрам Порша и его босым ступням, кожа которых в некоторых местах отливала неприглядным темно-фиолетовым оттенком из-за покрывающих ее синяков. Устремляя взгляд вверх, он задержался им на груди омеги, наблюдая за тем, как струились по ней полы изысканного наряда, скрывая под тонкой вуалью две набухшие от прохладного воздуха горошины сосков. Его грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе, и две выступающие ключицы раскрывались от этого словно крылья готовящейся к полету птицы. Скользнув выше, Кинн посвятил добрую долю напряженно застывшего между ними мгновения, чтобы рассмотреть глубокую рану на шее Порша, что в полумраке спальни переливалась багровыми и синими оттенками. Его внутренний зверь довольно зашевелился, желая устремиться прямо к собственной метке на теле прекрасного создания, что теперь всецело принадлежало только ему одному. Но Кинн заставил себя стоять на месте, издалека любуясь на то, как внушительные кровоподтеки расходились вверх и вниз по шее омеги. Ему казалось, что несмотря не расстояние в целую спальню, что их разделяло, он чувствовал собственной кожей каждый судорожный выдох Порша, слышал звук его бешено бьющегося сердца, ощущал как метка омеги взывает к нему в отчаянной жажде прикосновения. Словно Порш вдруг перестал быть отдельным человеком и стал еще одной частью его, его продолжением. И немилосердная тьма, что жила внутри Кинна, теперь хотела слиться с этой частью воедино, чего бы ей это ни стоило. — Ты не надел ожерелье, — предельно ровным тоном заметил Кинн, наконец встречаясь взглядом с застывшей у двери фигурой Высшей омеги. — Оно царапает шею, — невозмутимо ответил Порш, вскидывая подбородок и оскорбленно глядя на Кинна в ответ. — Мне достаточно и одного уродливого клейма, которое выглядит так, словно меня пыталось сожрать обезумевшее дикое животное. — И все же моя метка тебе к лицу. Кинн блекло усмехнулся, полностью отворачиваясь от окна, чтобы лучше рассмотреть пленительное создание перед собой. Его глаза то и дело возвращались к трепещущей шее Порша, вид которой вызывал в нем незнакомое прежде ощущение глубочайшего удовлетворения. — Как я и обещал, она не отняла твою жизнь. Скорее, наоборот, привнесла в нее несколько иной смысл. — О, да. Я просто в экстазе, — прошипел Порш, сужая подведенные длинными тонкими стрелками глаза до узких щелок. От этого они стали еще больше напоминать кошачьи, как и его дерзкие, своевольные повадки. — Я никогда не мечтал стать пленником этого замка, но ты лишил меня выбора, просто выкупив меня как вещь и посадив в эту клетку. А затем ты одурманил меня и взял силой, даже не попытавшись дать этому союзу хоть малейший шанс обрести достойное будущее. Не представляю, о каком смысле ты можешь говорить после этого. Презрительно фыркнув, Порш сложил руки на груди, отводя взгляд и отворачиваясь в сторону разожженного камина, треск поленьев которого был единственным звуком, который теперь раздавался в комнате. Кинн чувствовал, как пропасть между ним и омегой становилась все больше с каждой минутой. Внутри него поднималась уже знакомая буря, а чувство насыщения, что даровала ему их первая ночь с Поршем, казалось, к этому моменту уже полностью покинуло его тело и сознание, вновь уступая место привычному обжигающему холоду, звенящей пустоте и чудовищной злобе. Какая-то отдаленная часть его ощущала эту пропасть как потерю чего-то важного и необъяснимо ценного, дорогого на уровне инстинктов и не поддающегося иному объяснению, кроме как голодной, отчаянной потребности принадлежать. Но он не позволил себе ухватиться за эту потребность, подумать о ней хоть мгновение, вцепляясь смертельной хваткой в жестокость и безразличие, которые были единственным, что он мог позволить себе проявить. То был лишь природный инстинкт соединиться со своей омегой, создать союз, о котором говорил Порш, и ничего больше. Вот только это никогда не входило в его намерения. — Мне показалось, мы в равной степени наслаждались той ночью, — ледяная усмешка растянула его губы, пока взгляд нарочито медленно скользил вниз по округлым бедрам и длинным ногам омеги. Он сделал небольшой шаг по направлению к Поршу, но тут же убрал руки за спину, чтобы дать ему ощущение мнимой защищенности. — Если бы только ты видел себя тогда… — Прекрати. — Если бы только ты мог почувствовать, как превосходно пахло твое возбуждение, когда ты отдавался мне… — Нет, замолчи, — нарастающая тревога все громче звучала в голосе Порша, пока Кинн делал неспешные шаги к нему, двигаясь расслабленно и бесшумно, словно лев, подкрадывающийся к своей добыче. — Я не хотел это. Не хотел. — Неужели? — густые брови Кинна в насмешке взлетели вверх. — Чьи же мольбы, в таком случае, звучали в этих стенах столь громко? Когда между ними осталось не больше метра, Порш начал интуитивно вжиматься в запертую позади него дверь, стараясь увеличить неумолимо сокращающуюся дистанцию между ними. Его попытки были наивны и нелепы, ведь Кинну стоило только применить свою силу, как маленькая омега тут же подчинилась бы ему беспрекословно, отдаваясь добровольно и немедленно. Но что-то в нем испытывало наслаждение оттого, каким бесстрашным и своевольным Порш оставался несмотря на свое невыгодное положение. Казалось, он искренне считал, что он может позволять себе подобные дерзости со своим господином, в то время как другие были обречены лишь на безмолвное послушание и безусловную преданность. Его мятежный дух был, возможно, самой возбуждающей вещью, которую Кинн видел в жизни, и он с наслаждением позволял своей омеге думать, что она может управлять ситуацией, выворачивая при этом наизнанку всю ее истинную сущность. Кинн горел желанием узнать, что ждало его за чертой, которую никто в жизни Порша никогда прежде не пересекал. — “Умоляю…” — “Умоляю, альфа…” — “Еще…”, — на выдохе произносил он, делая мучительные паузы между словами и не сводя пристального взгляда с лица Порша. Дурманящие нотки его насыщенного вишневого аромата вновь проникали в легкие Кинна, заставляя кожу покалывать изнутри от жгучего желания прикоснуться к омеге снова. — Так ты стонал, пока я не наполнил тебя собой до краев настолько, что ты больше не мог произнести ни звука. — Ты лишил меня воли, — ощетинился Порш, прижимаясь ладонями к деревянной поверхности двери и отчаянно стараясь вынудить ту поддаться. — Я никогда бы не позволил тебе даже прикоснуться ко мне, не сделай ты этого со мной! — Неужели? — с издевкой бросил в ответ Кинн. Сокращая остатки расстояния между ним и омегой до предела — настолько, что приоткрытая грудная клетка Порша теперь скользила по атласной ткани его черной рубашки при каждом вдохе, — он словно заставил каждую молекулу, разделяющую их, заискриться в пространстве. Их лица теперь были так отчаянно близко друг к другу, что дыхание неумолимо смешивалось в единое целое с каждой секундой все больше. Напряжение в воздухе вокруг, казалось, было почти физически ощутимым. Кинн медленно поднял руку и одним властным, уверенным движением заключил шею Порша в требовательную хватку. Вздувшаяся под тонкой кожей сонная артерия бешено забилась под его крепкой сжимающей ладонью. Губы омеги лихорадочно распахнулись, и Порш отчаянно втянул пропитанный их сгустившимися ароматами воздух. Его прекрасные карие глаза взглянули на Кинна из-под ресниц, горя столь неприкрытым гневом и презрением, что Кинн не мог взять в толк, откуда в них было столь много живых, настоящих эмоций, которые он так давно не ощущал сам. — Разве я не прикасаюсь к тебе прямо сейчас, маленькая омега? — Кинн играючи провоцировал его, срывая с губ Порша прерывистые, сдавленные вздохи. — Разве ты не чувствуешь, как твое тело отзывается ко мне? Как оно откликается, зная, что я – его полноправный и единственный хозяин. Как оно трепещет, существуя, чтобы принадлежать мне. — Чертов трус, — тихо выдохнул Порш, щекоча теплым дыханием растянутые в торжествующей ухмылке губы Кинна. — Способен ли ты хоть к капле сострадания и человечности? Или ты можешь только подчинять себе других людей силой? Если так, то ты понятия не имеешь, что означает владеть кем-то по-настоящему. — Ты действительно думаешь, что я желаю это узнать? — хватка Кинна на тонкой израненой шее омеги усилилась, отчего ресницы Порша затрепетали, отбрасывая едва уловимые тени на его скулы. — Мне достаточно того, что каждый из нас уже находится там, где его место. Мое – на троне Северных земель. Твое – у моих ног и в моей постели, умоляющим и текущим… — Никогда, — прошипел сквозь зубы Порш, и их взгляды схлестнулись друг с другом словно два острых меча в надежде одержать победу в этой схватке. Никто прежде не осмеливался бросить Кинну столь явный и открытый вызов. Он привык к инстинктивному страху в глазах своих подданных, дворцовым интригам, манипуляциям и извращенной правде, всегда поданой под наиболее выгодным соусом, к тому, что дабы сокрушить его, его делали одной из десятка фигур на шахматной доске, умело управляемой чужой рукой. Он слишком хорошо знал вкус подчинения и страха, и ничто другое не было ему знакомо. Но в глазах Порша не было страха. Они казались прекрасными и чистыми, и Кинн с удивлением обнаружил, что их цвет напоминал густой, тягучий каштановый мёд, согретый под летним солнцем. Огненные золотые блики играли на их глубине, загадочно искрясь и лишая всякого шанса не утонуть в попытке поймать их. Поистине Порш был самым красивым созданием, которое он когда-либо видел. Очаровывая его без капли умысла, он обладал, возможно, самой разрушительной силой на свете — почти магической притягательностью, которой было невыносимо сложно противостоять. Кинну следовало держаться как можно дальше от его чар, если он не хотел так глупо пасть их жертвой. — На колени, — прошептал он в приоткрытые губы омеги, срывая с них еще один хриплый выдох и с упоением ловя его ртом. — Покажи своему альфе, как хорошо ты можешь ему служить. Зажмурившись, Порш не сдвинулся с места, но его носа уже начали касаться знакомые нотки тяжелого запаха Кинна, пресыщенного феромонами, которые тот больше не намерен был сдерживать. Позволяя своему внутреннему зверю сорваться с цепи, Кинн пристально наблюдал за тем, как мельчайшие изменения начали трогать красивое лицо Порша: его нахмуренные брови расслаблялись, а морщинка между ними исчезала, пухлые искусанные губы дрогнули, впуская в его рот горький и въедливый запах Высшего альфы. Его сжатые веки распахнулись, теперь являя Кинну куда более туманный и поплывший, но все еще не менее притягательный взгляд. — Ну же, маленькая омега, — бархатным голосом произнес Кинн, почти лаская покровительственным тоном обмякшего в его руках Порша. — Не заставляй меня повторять мой приказ дважды. Ослабляя хватку на шее Порша, он позволил его безвольной фигуре соскользнуть на пол, ощущая как каждая мышца в собственном теле постепенно расслабляется от отсутствия столь тесного физического контакта с омегой. Он даже не заметил, что сам был напряжен до предела из-за их непозволительной близости друг к другу. Сделав глубокий вдох и прислушавшись к свирепеющей внутри него буре, Кинн почувствовал, как та начинает бушевать с особым остервенением, несвойственным ей прежде. Его омега осела на колени прямо у его ног, прерывисто вдыхая и вбирая в себя все больше сводящих его с ума феромонов Кинна. Расфокусированный взгляд Порша по-прежнему не отрывался от его лица, и Кинн медленно провел большим пальцем по линии его челюсти, касаясь приоткрытых губ и позволяя подушечке пальца скользнуть в теплый, влекущий рот. — Посмотри, каким покладистым ты становишься, когда эта упрямая сука в тебе ломается пополам, — неспешно произнес он, слыша хрипотцу в собственном низком голосе. — Ты целиком и полностью отдаешься мне, как и следует прилежной омеге, не так ли? Проталкивая палец глубже, на несколько секунд Кинн позволил себе насладиться идеально непристойным образом Порша, распростертого перед ним, с решительным обожанием посасывающего его палец, неумело и невинно ласкающим его распахнутым ртом. Весь его вид при этом буквально взывал к внутреннему зверю Кинна, а терпкий запах омежьей смазки заставлял его желать как можно скорее снова сделать Порша своим. — Нам повезло, что впереди у нас такая долгая ночь, верно? — Мхм… Усмехнувшись, Кинн запустил свободную руку в мягкие волосы Порша, крепко сжимая их в кулак и заставляя омегу запрокинуть голову, чтобы принять его палец глубже в горло. Одна только мысль о том, что он был первым альфой, что использовал этот рот по назначению, заставляла его чувствовать, как зрачки начинали неумолимо наливаться кровью. Он не мог оторвать взгляд от лихорадочных глаз Порша, его трепещущих ресниц и покрасневших губ, что мягко обнимали его палец, будто созданные специально для него. Его толчки вглубь теплого влажного рта были плавными и неспешными, и от них Порш начал издавать тихие, мяукающие звуки наслаждения, волной дрожи пробежавшими по спине Кинна. Эти негромкие, чувственные стоны лишь распаляли его, и оттого его движения становились все резче и глубже. От его напора Порш не сумел сдержать рвотный рефлекс — он вдруг нелепо подавился от непривычного давления подушечки пальца Кинна на корень языка, задыхаясь в приступе кашля. Позволяя омеге отдышаться, Кинн освободил свой палец из плена его рта, поднося к собственным губам и вдыхая тончайший запах феромонов омеги, что обильно наполняли его слюну. На несколько долгих секунд он задержал дыхание, позволяя своему внутреннему зверю прочувствовать этот запах в полной мере. Ощущение болезненного, животного голода почти моментально слегка притупилось, как будто каждая клеточка в теле Кинна сосредоточилась на том, чтобы как можно глубже насытиться той малостью, которую он смог заполучить. Этот момент был первым из многих, произошедших той ночью, когда он вновь осознал, что чувство насыщения, вызванное в нем близостью Порша, не было галлюцинацией или фантазией, и не исчезло вместе с тем, как он оставил на нем метку и закупорил своим узлом. Все его существо буквально пропитывалось, наполнялось Поршем, желая впитать в себя как можно больше того, что его омега могла предложить ему. Это было похоже на то, как если бы он с жадностью выпил целый кувшин вина, а затем наблюдал за тем, как неумолимо и быстро его сознание начинало хмелеть. — Альфа…, — услышал он задушенный полушепот омеги. Порш без капли осознания происходящего яростно сжимал израненную кожу на своей шее в том месте, где была метка Кинна, впиваясь в нее ногтями и терзая ее еще сильнее. — Альфа, молю… Из раны на шее Порша вновь потекла кровь, пачкая его пальцы и роскошную изумрудную ткань наряда. Он был словно в бреду, снова и снова умоляя Кинна прикоснуться к нему, взять его, сделать его своим. Капли пота настойчиво стекали по его лицу, но, закрыв глаза, он словно не чувствовал этого, не чувствовал ничего, кроме бешеного, животного желания, заполнившего все его существо. — Ты действительно хочешь этого, маленькая омега? — вкрадчиво и тихо спросил его Кинн, прекрасно зная, что именно Порш ответит, столь изумительно возбужденный и взбудораженный силой феромонов своего альфы. — Да, да, да… Казалось, для Порша не существовало ни стен этой комнаты, ни времени, текущего безжалостно быстро, ни жара камина, только лишь Кинн. Это всегда происходило с омегами, когда он отпускал свою сущность на волю и позволял им почувствовать силу своих феромонов, но ни одна омега до Порша не способна была вынести ее в полной мере. Эта сила могла подарить им наслаждение лишь в первые минуты, но после заставляла корчиться от боли, как если бы их кровь кипятили изнутри, как воду. Эта сила могла буквально свести их с ума. Всех их, но только не Высшую омегу, не Порша. И то, каким красивым и естественным было желание Порша, поражало. Что-то в Кинне будто знало, чувствовало, что ни одна омега не способна была сравниться с ним и принести ему столько же наслаждения, как Порш. И осознание этого заставило его внутреннего зверя окончательно сорваться с цепи. — Вставай, — резко приказал он, хватая Порша за локоть и поднимая его на ноги. — Повернись. Омега безвольно подчинилась, переворачиваясь под напором Кинна так, что грудь Порша теперь упиралась в твердую прохладную поверхность массивной двери в спальню. Выгибаясь в талии, он с жадностью подставлял бедра под крепкую хватку Кинна, и оттого запах его волнующего возбуждения еще сильнее действовал на его хозяина. Упираясь мокрой от пота щекой и ладонями в дверь, Порш отрешенно и нетерпеливо постанывал, пока властные ладони Кинна срывали с него одежду и сжимали его золотистую кожу. Его омегам не позволено было носить белье, что делало доступ к их телам для Кинна невероятно простым делом. Разрывая ткань, скрывающую нижнюю часть тела Порша, он избавился от нее ровно настолько, чтобы оставить на омеге пояс, но открыть взгляду его аппетитные бедра, влажные полушария ягодиц и длинные подтянутые ноги. — Альфа, — без конца шептал Порш, снова и снова, заставляя Кинна терять остатки самоконтроля и впиваться в него пальцами почти болезненно. — Альфа, возьми меня. Пожалуйста, прошу… Не желая отказывать себе в удовольствии, Кинн с упоением вдохнул поглубже запах, исходящий от вытянутой шеи Порша, пока его руки остервенело сражались с узлами на собственных брюках. Его тяжелый, налитый возбуждением член уже сочился смазкой, что вместе с невероятным количеством влаги между ягодиц Порша сделало первый толчок до невозможности звучным, рассеивающим шлепок от соприкосновения их тел друг с другом эхом по всей спальне. — А-а-х…, — вырвался из груди Порша болезненный, протяжный стон вместе с тем, как Кинн глубоко и сильно протолкнулся внутрь его тесного и разгоряченного тела. — Тише, тише, — отчего-то беспорядочно шептал он, покрывая пылкими поцелуями обнаженное плечо Порша, зубами стягивая вниз влажную от пота ткань его наряда. Губы Кинна оставляли на тонкой коже мокрые, страстные поцелуи и глубокие болезненные укусы, и он тут же жадно зализывал каждый из них, ощущая как его внутренний зверь с наслаждением поглощает все дразнящие нотки вишневого аромата Порша, каждый его надрывный стон, движения трепещущих ресниц и дрожащих коленей. — Альфа… Чувство невероятной наполненности показалось Кинну настолько душераздирающим, что он не смог сдержать утробный рык, сжимая в ладонях бедра Порша и жадно втрахивая его тело в дверь. Он знал, ощущал всем своим существом, что его глаза снова стали алыми, а дыхание — прерывистым и тяжелым, но сама мысль о том, чтобы остановить это безумие была для него нестерпима. Чем больше Порш вбирал его в себя, чем глубже Кинн заполнял его собой, тем сильнее ему хотелось еще. Голодное, отчаянное чувство собственничества накрывало собой его сознание с каждой секундой все больше, и он без конца повторял: “Моя омега, моя”, буквально впечатывая эти слова в каждый миллиметр тела Порша, желая клеймить его собой абсолютно везде. Их близость приносила ему столь сладкую боль и столь ошеломляющую наполненность, что подобный контраст, казалось, совершенно лишал его самообладания. Он уже не мог представить себе мир, в котором не сумел бы прикасаться к Поршу, брать его, владеть им и наслаждаться им. Все остальное в сравнении с этим словно бы потеряло смысл. С хриплым стоном Кинн остервенело излился в Порша под его сладкие, почти урчащие вздохи, раздающиеся в такт ритмичным толчкам, с жадностью изливаясь в его дрожащее от напора тело. Томительно узкий вход Порша сжимал его в тисках так крепко, что, казалось, ему даже не нужен был узел, чтобы заставить Кинна остаться внутри на несколько минут или даже больше. Сознание Кинна плыло, а его тело, казалось, горело огнем вместе с Поршем, который продолжал тихо поскуливать, натянутый на его член, из-за крупных размеров узла, который не отпускал его куда дольше, чем это было необходимо для зачатия. И только лишь когда сцепка полностью завершилась и Кинн наконец смог покинуть его покрасневший растянутый вход, он вспомнил, что значило дышать воздухом, не пропитанным возбуждением его Высшей омеги, которая желала и отчаянно требовала их близости. Его сознание начало постепенно возвращаться к нему, словно дурман страсти постепенно отпускал и позволял вернуть над собой контроль, и Кинн заметил, что из-за туго затянутого на талии пояса Порш почти задыхался, распластанный по жесткой поверхности двери и по-прежнему дрожащий после сцепки. Он не мог даже пошевелиться, чтобы хоть немного ослабить пояс, и безвольно хватался за дверь, стараясь удержаться на трясущихся ногах. В отличие от Кинна он все еще был не в себе, возбужденный и одурманенный феромонами. — Давай-ка избавимся от этого, — с жарким выдохом произнес Кинн, и, не дождавшись ответа, протянул руки к аккуратным лентам пояса, чтобы плавными движениями начать развязывать корсет. — Сегодня ночью он нам больше не понадобится. Он уже почти снял эту красивую, но такую ненужную вещицу с прекрасного тела своей омеги, когда со звонким стуком на каменный пол его спальни упало ожерелье с изумрудным камнем, которое он преподнес Поршу в качестве подарка. Губы Кинна растянулись в кривой ухмылке, и он поднял украшение с пола, крепко сжимая его в ладони.

***

Болезненно разлепив веки, Порш несколько секунд неотрывно смотрел на собственную ладонь, лежащую на одеяле и подрагивающую в такт его прерывистому дыханию. Ломота в теле начинала постепенно давать о себе знать, свинцом разливаясь от плеч к пояснице и вниз по сведенным бедрам. Пульсация метки на шее медленно обретала все более живой, настойчивый ритм. Он вновь проснулся в собственной спальне, переодетый в ночную сорочку. Съежившись от холода, он сжался в тугой комочек, ощущая как образы прошлой ночи постепенно наполняют его сознание: твердая холодная поверхность двери, учащенное сердцебиение, лихорадочные вздохи и полное страсти слияние двух тел, движущихся в унисон. Фантомное ощущение тяжелого запаха табака, казалось, вновь наполнило легкие Порша, и он глубоко вдохнул согретый камином комнатный воздух через рот. Кожа на его губах растянулась и потрескалась от движения, и он судорожно смочил ее языком, сглатывая. Вкус во рту был такой, словно там что-то сдохло. Скользнув взглядом по комнате, Порш заметил на столе накрытый для него завтрак, с неудовольствием осознавая, что он проспал присутствие и копошение слуг рядом с собой. Ему показалось, что он не ел целую вечность. Каждая клеточка в его теле буквально взывала к пище. Кое-как поднявшись с постели и сопровождая каждое свое движение вздохами и кряхтением, Порш первым же делом отправился к зеркалу. Еда могла подождать еще немного, пока он посвятил бы пару минут рассматриванию новых уродливых увечий на своем теле. Даже если от этого его организм не выдержит и он умрет с голоду, он по крайней мере будет свободен. Омега в отражении выглядела болезненной и уставшей. Лицо посерело, щеки впали и в глазах больше не было ни капли блеска, что украшал их раньше. Вместо них на шее Порша сияло проклятое ожерелье с изумрудным камнем, которое он тайком снял прошлым вечером и спрятал в пояс наряда. Очевидно, нездоровое собственничество Высшего альфы вновь взяло верх над безволием Порша, и заносчивый сукин сын решил наказать его за непокорность напоминанием — Властелин всегда получает то, чего хочет. С раздражением сорвав ожерелье с шеи, Порш отбросил его в шкатулку с украшениями, ощущая как уже знакомая злость начала наполнять все его существо. Приподнимая длинные полы ночной рубашки то с одной стороны, то с другой, он вновь осмотрел свое тело, где к прежним синякам и отметинам добавились совсем свежие следы его близости с альфой. На этот раз серьезнее всего пострадали его плечи. Казалось, что-то пыталось раскрошить каждую косточку в них своим напором, сжимая до боли, до хруста. Синяки на них были отвратительного фиолетового оттенка, и от одного взгляда на них Поршу стало дурно. Не было смысла отрицать, что его положение было куда хуже, чем он представлял себе прежде. Все надежды, которые он когда-либо питал относительно Властелина, утратили свое значение. Если после их первого разговора в доме дяди Порш еще мог рассчитывать на то, что слава бесчувственного и жестокого убийцы была несправедливо ему навязана, то после прошлой ночи осознал абсолютно отчетливо: Высший альфа не желал видеть в нем что-либо кроме бездушного тела, способного принести в этот мир ребенка. Его ребенка. Властелин был способен лишь наслаждаться слабостью, безволием и подчинением Порша, не обладая ничем большим, чем своей смертоносной силой. И эта сила была абсолютно неподвластна Поршу, ведь, даже будучи Высшей омегой, он не мог противостоять воле Высшего альфы, когда тот так бесчестно и нещадно обрушивал ее на него. Ему нужно было бежать из замка, но куда бы он ни пошел, Властелин везде смог бы отыскать его из-за метки — рабского клейма, которым он одарил Порша в ночь их брачной церемонии и от которого невозможно было избавиться. Что бы Порш ни предпринял, его тело до конца его дней вынужено было принадлежать этому бессердечному, холодному мужчине. И, что было хуже всего, оно желало его. Воспоминания о прошедшей ночи обжигали раскаленными углями, бесконечным потоком наполняя все мысли Порша. Жаркие требовательные прикосновения к его телу казались ему столь явными, будто Властелин по-прежнему прижимал его к себе, обхватывал крепкими ладонями его живот и бедра, поцелуями-укусами впивался в его плечи. Потерявшись в глубинах воспоминаний, Порш смотрел на свое отражение расфокусированным, потерянным взглядом, проводя ладонью снизу вверх по бедру точно также, как несколько часов назад это делал он. Его голос, запах и жар тела сводили Порша с ума тогда, и, воспроизводя в памяти те ощущения, он почувствовал как мелкая дрожь начала спускаться по внутренней стороне его бедра вниз к колену. Поднимая глаза к потолку и с силой сжимая веки, он едва сумел совладать с тем, чтобы удержать поток рвущихся наружу слез. Он никогда по-настоящему не желал этого мужчину. Никогда не хотел ощущать его руки на своем теле. И меньше всего на свете он готов был стать в его объятиях безвольной куклой, что текла и млела не оттого, что эта близость дарила ему истинное наслаждение, а оттого, что его принуждали испытывать наслаждение силой. Ему было плевать, что чертов Властелин довольствовался его унижением, считая, что если он течет и отдается, то по-настоящему хочет этого. Сам Порш знал, что это было не так. Лишь его природа диктовала его телу откликаться на близость Высшего альфы, но его разум и сердце противились каждому движению, каждому стону, которые тот украл у него. Властелин мог подавиться своим самодовольством, наслаждаясь физической слабостью и безволием Порша, но ему не следовало и надеяться когда-либо получить от него нечто большее. Порш предпочел бы умереть, чем позволить ему отнять у него и эту свободу. Наконец оторвавшись от созерцания собственного неприглядного отражения в зеркале, он с особым остервенением съел до последней крохи свой завтрак, тут же ощущая как тот опускается болезненной тяжестью в ноющем желудке. В этот момент в дверь его покоев настойчиво постучали, и мгновение спустя перед Поршем вновь появился Пит. — Чувствуете себя сносно, кхун Порш? — с непривычно живым и искрящимся задором тоном спросил он, осматривая бледную тень Порша, сидящую за столом. — Если ты пришел, чтобы снова преподнести мне какое-нибудь паршивое подаяние своего бездушного повелителя, то тебе лучше сразу убраться вон и отнести его обратно, — безэмоционально ответил Порш, обнимая ладонями чашку с еще теплым чаем. Обилие цинизма в собственном голосе показалось ему до тошноты чужеродным. — Раз ты все еще способен дерзить, значит, я могу быть за тебя спокоен, — Пит слегка усмехнулся, что заставило Порша напрячься. Слишком большое количество эмоций в это утро проскальзывало на лице его надзирателя, и это не могло не вызывать беспокойство. — На этот раз Властелин приказал обойтись без подаяний. — Как это любезно с его стороны. — Я пришел, чтобы сообщить, что с сегодняшнего дня ты снова возвращаешься к своему обучению, — продолжил тот. — Четырежды в неделю ты будешь посещать уроки танцев и дворцового этикета. Йок продолжит обучать тебя правилам поведения во дворце, поскольку с этим, очевидно, имеются некоторые затруднения. Посещение лекаря для оценки изменения фаз твоего цикла и прогресса зачатия также является обязательным, как и встречи с Властелином, когда он сочтет их необходимыми. — Что значит “оценки изменения цикла”? Поршу не нужно было спрашивать, чтобы узнать ответ. Тревога и напряжение мгновенно поднялись из глубины его сознания, оседая физически ощутимой тяжестью на его грудной клетке, что не позволяла ему вздохнуть. — Лекарь осмотрит тебя и сообщит Властелину, когда подойдет период твоей течки, — безапелляционно огласил Пит, вновь вернувшись к абсолютно пустому выражению лица, в котором невозможно было отыскать ни сострадание, ни сожаление. — В наших общих интересах, чтобы наследник появился как можно скорее. Общеизвестно, что шансы оплодотворения в период течки намного выше, чем… — Ни за что! — прошипел Порш, вскакивая на ноги и с громким стуком возвращая чашку на стол. Несколько капель разлетелись по резному дереву, оседая на поверхности и пачкая пространство вокруг. — Никто больше не посмеет прикасаться к моему телу! Властелин может подавиться, трахая любую течную омегу в этом замке, когда он захочет, но я не позволю ему даже приблизиться к себе! — Ты прекрасно знаешь о том, что твое мнение в этом вопросе имеет столь же малое значение, что и грязь на наших ботинках. Тебе придется смириться. Иного выхода нет. — Я никогда не смирюсь, — непреклонно заявил Порш, сверкая глазами в сторону своего надзирателя. — Жаль, — с побледневшей ухмылкой ответил Пит, смерив его многозначительным взглядом, от которого Поршу стало не по себе. — Я полагал, что ты окажешься мудрее. Конечно, ты волен сам выбирать, какой будет твоя жизнь в этом замке. Но так ты лишь сделаешь свой путь полным боли и бесконечных бессмысленных попыток сохранить призрачное воспоминание о том, чего никогда уже не сможешь иметь. Промолчав, Порш с холодом во взгляде наблюдал за тем, как Пит покинул его покои, роняя себя обратно на стул и ощущая как смертельная усталость весом целого мира наваливается на его плечи. В конечном итоге его надзиратель был прав — в этой новой жизни Порша не было почти ничего, что он все еще мог контролировать. Каждый его день теперь начинался с поданого слугами завтрака, продолжался на занятиях с преподавателями и изнуряющих тренировках в танцевальном классе, а завершался теплой ванной в купальне, где он мог позволить своим мыслям улететь как можно дальше от этого замка с его бездушным, холодным правителем туда, где он оставил свое единственное родное существо — младшего брата. В те вечера, когда Поршу не нужно было наряжаться для того, чтобы снова посетить покои Властелина, он заставлял себя думать о Че, потому что мысли о нем давали ему надежду, что, по крайней мере, пока он жив и исполняет свое предназначение, есть шанс, что их дядя не возьмется за то, чтобы найти для юной омеги не менее выгодную партию. Когда он засыпал, его сознание ненадолго уносило его в дом его детства, в объятия матери, но затем ее руки всегда сменялись образами других рук — прекрасных настолько же, насколько и смертоносных. Он просыпался в холодном поту оттого, что эти руки снова сжимали его в своих безжалостных объятиях, а затем до рассвета не мог уснуть. Ему больше не чудились чьи-то тихие шаги и размеренное дыхание, когда по ночам он лежал без сна и вслушивался в тишину и гул ветра в коридорах замка. Он больше не слышал крики. Но от этого отчего-то не становилось легче. После того, как он провел с Властелином вторую ночь, он думал, что альфа и дальше будет со свойственным ему извращенным упоением продолжать превращать его жизнь в ад, каждый день отдавая приказ привести Порша в его покои. В его фантазиях тот продолжал потешаться над его бессилием, снова и снова демонстрируя ему, как мало значили его протесты перед лицом человека, чья сила буквально выбивала землю из-под ног Порша и полностью подчиняла его себе. Каждую минуту темные глаза с затаившейся в них опасностью смотрели на него из глубин его сознания, и он не мог ни на мгновение перестать представлять, как будет пылать каждая частичка внутри него, когда эти глаза будет снова вбирать его в себя без остатка, топя в своей беспросветной тьме. Но в реальности проходили дни между тем, как Властелин вновь приказывал слугам привести Порша в свои покои. И с каждой их следующей встречей ему все больше казалось, что мужчина начал намеренно отдаляться от него, словно расширяя и без того критическую дистанцию, что уже существовала между ними. Руки Властелина продолжали держать его все также крепко, но он больше не желал говорить с Поршем или смотреть ему в глаза. Будто то пламя, что вспыхнуло и разгорелось между ними после того, как первые маски были наконец сорваны, больше не обжигало его и не трогало, а выражение самодовольства и наглости на красивом лице мужчины сменилось смертельным холодом и кристально чистым безразличием, осколки которого будто бы беспощадно резали Порша живьем. Злость и презрение к нему распаляли Порша все сильнее всякий раз, когда его готовили к ночи с Властелином, но тот даже не удосуживался взглянуть на него, лишь молчаливо и отстраненно ожидая, когда его феромоны вновь вскружат Поршу голову, чтобы затем взять его сзади у двери и тут же выставить вон. И несмотря на то, как мало Порш контролировал в эти моменты, он точно знал, что мужчина делал все возможное, чтобы избежать физического контакта с ним. Он ни разу не позволил Поршу прикоснуться к себе, отстраняясь от его лица и рук так резко и стремительно, будто любое прикосновение к его коже или даже одежде несло для него смертельную угрозу. И от этого внутри Порша все сильнее закипало раздражение. Как же он мог, использовав и изувечив его тело, остаться к нему после столь подчеркнуто равнодушным? Как мало на самом деле было в нем чего-то человеческого? Если бы его феромоны не глушили тот гнев, что рождало в Порше одно только отстраненное выражение лица Высшего альфы, он бы не думал слишком долго и использовал любую возможность причинить ему еще больше боли, чем тот причинял ему. Порш даже не заметил, как где-то на периферии его сознания начинали то и дело мелькать мысли о мести. В свободные от занятий минуты он писал длинные фальшивые письма Че о том, как прекрасна и беспечна была его жизнь в замке, в то время как в реальности его глаза беспрестанно искали возможность захватить с собой в покои Властелина что-нибудь, что могло бы позволить ему защитить себя от своего мучителя. Порш знал, что сама мысль о том, чтобы напасть на Высшего альфу и попытаться отнять его жизнь была абсурдной. О жестокости и смертоносности Властелина ходили легенды, а его руки были по локоть в крови его врагов. Едва ли подобный человек мог быть настолько беспечным, чтобы допустить столь ярое своеволие своей омеги, не говоря уже о том, что наверняка счел бы это предательством и наказал не только Порша, но и то, что осталось от его семьи. В такие моменты в памяти Порша всегда всплывали образы рыжих волос и счастливой улыбки Лин, его подруги детства, что отдала всю себя человеку, предавшему Властелина. Порш знал далеко не все о печальной судьбе Лин, но был абсолютно уверен, что та не была виновна. И все же Властелин забрал ее жизнь вместе с жизнью ее ребенка, сжег заживо в их собственном доме. Его подруга не заслуживала этой страшной участи, и Порш боялся даже представить, что могло бы стать с ним и Че, если бы он попытался пойти против столь безжалостного человека, что не пощадил даже ребенка, подвергнув его столь мучительной смерти. В конечном итоге все эти мысли о мести оставались лишь отчаянной попыткой убежать от реальности, в которой Порш был заперт в своей уродливой золотой клетке, которая была ему ненавистна. Спустя почти месяц после церемонии его бракосочетания с Властелином слуги начали смотреть на него в ожидании, когда он наконец понесет. И пусть всем было доподлинно известно, что шансы зачать ребенка вне течки были куда менее высоки, он чувствовал тяжесть всеобщего нетерпения на своих плечах и липкую тень их любопытства, что следовала за ним по пятам. Порш был обязан каждые несколько дней проходить унизительный осмотр лекаря: мужчина трогал его живот, осматривал новые синяки, использовал заживляющие мази, благодаря которым шея Порша наконец начала приобретать несколько более пристойный вид. Он больше не выглядел так, словно его пытался растерзать голодный зверь. Багровые кровоподтеки ушли с его подбородка и ключиц, вены уже не проступали через тонкую кожу так пугающе ярко, как прежде, и из укуса наконец перестала идти кровь. Метка Властелина все еще смотрелась как чудовищное клеймо на шее Порша, но по крайней мере ее вид уже не ужасал его до желания вытошнить из себя собственные органы. За три недели до наступления течки лекарь назначил ему регулярный прием отвара, который должен был повысить фертильность его организма и увеличить вероятность зачатия. Властелин не был терпеливым человеком, и отсутствие у Порша хотя бы первичных признаков беременности на протяжении целого месяца наверняка раздражало его. Сам Порш не знал, что чувствовать относительно неумолимо повышающейся вероятности наступления того момента, когда он должен был узнать, что ждет ребенка. Какая-то озлобленная и гнусная часть его желала, чтобы это произошло как можно скорее, ведь тогда Властелин наконец оставил бы его в покое, и вместе с тем необходимость постоянно посещать его спальню только для того, чтобы быть изнасилованным, отпала бы. Как только он исполнит свой долг и родит этому мужчине его столь желанного наследника, он наконец сможет быть свободен. Но в то же время Порш не мог не беспокоиться о том, в какой мир он будет вынужден привести ребенка, какому человеку подарить его. Властелин пусть и не был садистом, но оставался холодным и бессердечным человеком, который не был способен дать ни капли любви едва появившемуся на свет созданию. Он мог лишь воспитать его подобном себе чудовищем, не знающим сострадания и теплоты, и Поршу пришлось бы наблюдать за тем, как его собственное дитя превращается в монстра. И потому каждый раз, когда он нехотя забирался с ногами на кушетку лазарета для очередного осмотра и стыдливо разводил бедра, он молился всем богам, которых знал, чтобы его беременность не наступила. Пусть лучше он сам проживет в этом кошмаре до конца своих дней, чем обречет на подобную жизнь невинного ребенка. Тем не менее, он не мог не принимать отвары, потихоньку избавляясь от них, — чертов Пит словно догадывался о намерениях Порша, и потому всегда внимательно следил за тем, как тот глотал все содержимое склянки до последней капли. Не было никаких сомнений, что после он благородно докладывал Властелину о том, что Порш, как хорошая покладистая омега, безропотно исполняет все его дерьмовые приказы до одного. От одной мысли об этом передергивало.

***

Ему снова снились мамины руки и нежные пальцы, аккуратно перебирающие его волосы, пока его голова покоилась на ее коленях. Казалось, что он слышит мягкие переливы ее голоса, словно бы наяву, и Порш растворялся в них, позволив себе впитать как можно больше ее тепла и этой желанной близости, которой ему так не хватало. — Мне так страшно, мама, — раздавался его шепот сквозь приоткрытые губы, но этот звук казался ему чужим. Никогда прежде он еще не звучал так горько. — Я боюсь той тьмы, что окутывает меня все сильнее. Мне кажется, что совсем скоро я окончательно потеряюсь в ней и больше не увижу свет. — Ты боишься не тьмы, мой дорогой, — отвечала она, задевая легкими поглаживаниями его виски и кончики ушей. Ее феромоны должны были ощущаться приятным тонким ароматом ванильной сладости и фантомно мелькающим средь нее миндалем, но он не мог уловить ни единой ноты. — Тебя пугает лишь ее содержимое. Но не каждая тьма таит в себе вред. Иногда ее объятия способны подарить нам защиту, или показать отражение нашей собственной души, обнаженной и уязвимой. — Но почему же тогда боги все равно наказывают нас за тьму? — Боги лишь воздают каждому по заслугам, — тепло улыбнулась она. — Видишь ли, милый, тьма полна невысказанных слов и скрытых желаний, но секрет борьбы со страхом состоит в том, чтобы разгадать их. — Но я не могу… Я не знаю как. — Когда-нибудь ты поймешь. Призрачная улыбка тронула ее губы, а мягкие руки скользнули от его волос к шее… А затем все вновь погрузилось во тьму. Впиваясь когтями в глотку, эта тьма сдавила ее со столь неумолимой силой, что Порш резко подорвался с постели, судорожно дыша и хватая себя за горло, чтобы убедиться, что тьма не пытается в самом деле задушить его. У этой тьмы было его лицо. — Мама, — отчаянно прошептал Порш, садясь на постели и подтягивая колени к груди в отчаянной попытке стать как можно меньше. Эта болезненная уязвимость причиняла ему почти что физическую боль. — Мамочка… По вискам Порша скатились капельки пота, падая на белоснежную ночную сорочку и оставляя на ней блеклые влажные пятна. Он задыхался, одной рукой обхватив себя за ноги, а другую прижимая к шее. Метка отчаянно пульсировала под его ладонью, и от этой пульсации по телу расходилась липкая неприятная дрожь. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он смог унять бешено бьющееся в груди сердце и вытеснить из головы пронизывающий взгляд Властелина, которым тот смотрел на него в ту ночь, когда его крепкая ладонь стальной хваткой сжимала горло Порша. Этот взгляд преследовал его во снах, как самый таинственный и оттого самый страшный кошмар, и Порш ничего не мог поделать, чтобы скрыться от него. Он оглянулся, чтобы посмотреть в широкое окно за своей спиной, но за ним стояла глухая, непроглядная ночь, и первых лучей рассвета все еще нигде не было видно. В его покоях горел камин, и первой мыслью Порша было забраться на софу и позволить своим мыслям буйным потоком унестись вперед, пока он привычно наблюдал бы за танцующими в нем языками пламени. Но тогда был велик риск снова забыться сном, а этого он хотел меньше всего на свете. Безмолвно поднимаясь с постели, он сделал несколько осторожных шагов к двери, ведущей в пустынные и тихие коридоры замка. Единственным достоинством его жизни здесь была возможность свободно и безопасно передвигаться по Правому крылу в те моменты, когда у него не было занятий и Властелин не требовал его к себе. Так некоторое время назад он отыскал библиотеку — великолепную просторную комнату с кажущимся бесконечным множеством книг, что всегда пустовала, и Порш стал прокрадываться туда всякий раз, когда ему хотелось ощутить то хрупкое чувство покоя, которое могли подарить ее стены. Несмотря на поздний час ноги сами понесли его в библиотеку, и он с облегчением выдохнул, не обнаружив у своей двери стражу. Бегло ступая босыми ступнями по промерзшему от ночного воздуха каменному полу, Порш проскользнул по коридорам к извилистым лестницам, ведущим на нижние этажи. Библиотека располагалась прямо посередине замка и была связующим звеном между двумя его сторонами, но дверь, ведущая из библиотеки в Левое крыло всегда была надежно заперта. Чтобы попасть в библиотеку ему необходимо было преодолеть четыре лестничных пролета, спуститься на первый этаж и через неприметный коридор с множеством дверей, в которые Порш никогда не решался заглядывать, проскользнуть мимо тронного зала, оставшись незамеченным. Отчего-то он был уверен, что если кто-то застанет его разгуливающим по замку среди ночи в полупрозрачной ночной рубашке, то Пит будет в ярости и, возможно, запретит ему и вовсе покидать спальню. Едва слышно шаркая босыми ногами, Порш преодолел лестницу вниз, вслушиваясь в гулкую, звенящую тишину вокруг. Пара стражников чуть было не заметила его, пока он осторожно спускался на первый этаж, но там он быстро юркнул в нужный ему коридор и встревоженно выдохнул, осознавая, что задержал дыхание на то время, пока двое альф проходили мимо, о чем-то негромко переговариваясь. — Осталось совсем чуть-чуть, — полушепотом подбодрил он себя, обнимая ладонями дрожащие от ночной прохлады плечи и продолжая двигаться в направлении библиотеки. Порш уже знал, что попасть в нее можно было через парадный вход — массивную дубовую дверь, что казалась черной в полумраке стен замка. Как и дверь в тронный зал, ее украшали кованые ручки в форме драконьих голов, тускло мерцающих в свете множества факелов, закрепленных на стенах. В холле у библиотеки воздух был пропитан запахом старой бумаги и застоявшейся пыли. Тишину там нарушал лишь тихий треск факелов и далекий сквозняк, гуляющий по замку. Но на этот раз он выбрал другой, более неприметный путь. Завернув в еще один темный, узкий коридор, Порш поежился, ощущая как тот зияет черной пустотой, поглощая скудный свет редких факелов. Холодный камень под ногами казался ему ледяным, пока каждый его шаг отдавался легким шорохом по шершавой поверхности плит, и этот звук заставлял его напрягаться от страха быть замеченным. Он двигался вперед по коридору, минуя одну дверь за другой, не имея ни малейшего понятия о том, куда те могли бы привести его. Стены здесь дышали сыростью, от которой по коже Порша бежали мурашки. Воздух был густым и почти застывшим, неподвижным, пропитанным запахами альф с едва уловимым металлическим оттенком крови. В тот же миг, как Порш почувствовал запах чужого присутствия, он увидел как впереди застыла тонкая полоска света, слегка освещая пространство на его пути. Одна из дверей за ближайшим к нему поворотом была приоткрыта. Сердце Порша бешено забилось в груди, и его нарастающий тревожный ритм отдавался неприятным шумом в ушах. Выдыхая холодный воздух через рот, он сделал несколько крошечных, тихих шагов по направлению к двери, крепко сжимая плечи руками. С каждым следующим шагом до его слуха доносилось все больше звуков и запахов. Там, за этой дверью, находились альфы, и тон их беседы был мрачным и угрожающим. — Мы трое суток держали его взаперти, прежде чем он наконец соизволил заговорить, — прозвучал дерзкий самодовольный голос, обладатель которого был Поршу незнаком. — Я знал, что он не просто так решил задержаться в столице после отъезда восточных псов. Я неделями не спускал с него глаз, пока эта тварь вынюхивала информацию о нас и передавала ее врагу! — Мы предполагали, что можем доверять тебе, отправляя послом в Восточные земли, но вместо этого ты решил поиграть в двойного агента, не так ли, мерзкий ублюдок? На этот раз говорил уже Вегас. Ехидные нотки его голоса Порш способен был различить где угодно. От осознания этого что-то внутри него опасливо дернулось, и Порш отступил назад, испугавшись, что мог стоять слишком близко. Настолько близко, что альфа мог обнаружить его. Все инстинкты вопили Поршу о том, чтобы он уходил оттуда. Он мог бы проскользнуть мимо двери и спрятаться в библиотеке, или же вернуться обратно в свою спальню — туда, где он был бы в безопасности. Но стоило ему сделать небольшой шаг назад, чтобы как можно скорее убраться подальше от того места, где он подслушивал не предназначавшийся для его ушей разговор, как вдруг его голос острым клинком пронзил ночную тишину коридора. — Я дам тебе всего один шанс, Мечай. Ответь на мой вопрос, и я позволю тебе умереть быстрой смертью. Сердце Порша забило тревожную дробь, застрявшую комом в горле. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя неприятный ледяной озноб. Его дыхание перехватило, а ноги, ещё мгновение назад готовые бесшумно ступать назад по холодному камню, теперь словно бы приросли к полу. — Что Император Ваньянь поручил тебе сделать, чтобы ты смог заслужить его доверие? Голос Властелина звучал приглушенно, но отчетливо. В нем чувствовалась столь опасная, утонченная жестокость, что от нее по спине Порша неминуемо пробежал холодок. Страх, сковывающий до этого лишь тело, теперь парализовал и его разум. Его мысли метались, как пойманные птицы, а мир вокруг словно сузился до размеров черноты коридора и злополучной двери, за которой находился Высший альфа. Порш не видел его, но чувствовал теперь его близость каждой клеточкой тела, в которой звенело напряжение. Он судорожно сглотнул, делая несколько осторожных шагов ближе к двери. Оказалось, та вела в тронный зал. — Думаешь, спустя трое суток пыток он еще способен будет говорить с тобой? Фигура Вегаса была первым, что Порш увидел сквозь небольшую щель, приоткрывающую ему картину происходящего. Альфа стоял полубоком к Поршу, спиной к трону и венценосной драконьей голове, возвышающейся над ним, пока его руки крепко держали пленника, что стоял на коленях, покрытый кровью и рваными ранами с головы до ног. Голос Вегаса звучал уверенно и надменно, и хотя он явно управлял своим положением, в нем не чувствовалось той неумолимой силы, которую источал собой Властелин. — Трое суток ничто по сравнению с вечностью, которую я могу ему обеспечить, — вновь повелительно заговорил Высший альфа. Его властная фигура возвышалась над пленником, и темные глаза смотрели на окровавленного человека перед ним холодно и свирепо. — Я могу сделать так, что твоя смерть будет казаться тебе самой желанной из участей, но ты все равно будешь жить. Лекари будет лечить твои раны, чтобы мои люди могли нанести новые. Тебе ведь нравится играть со своей жизнью, верно? Это чувство азарта… Привкус неизвестности… — Н-нет, умоляю…, — едва слышно прохрипел мужчина, и Вегас тут же пнул его коленом в позвоночник, хватая за волосы и заставляя поднять голову, чтобы заставить посмотреть в глаза Властелину. — Я-я скажу, я вс-с-се ск-кажу! Тело Порша, стоящего за дверью и втайне наблюдавшего за происходящим, теперь уже дрожало мелкой, нервной дрожью, а его ночная рубашка стала липкой от холодного пота. Всё его существо было сосредоточено на том, чтобы контролировать свое дыхание и свой запах, не позволив альфам почувствовать его присутствие. Он прижимался плечом к холодной стене, стараясь наблюдать за происходящим как можно тише и замирая при каждом звуке, пронзающем звенящую ночную тишину. — В таком случае тебе лучше начать говорить прямо сейчас. Что. Ты. Сделал? Словно отпечатывая каждое свое слово на лице пленника, Властелин приблизился к нему, и его фигура, нависшая над преклоненным мужчиной, вызвала ужасающий трепет во всем теле Порша. Метка на его шее отчаянно запульсировала, и он осторожно приложил ладонь туда, где его пульс гремел под тонкой, все еще чувствительной кожей с глубокой раной на ней. — К-клянусь, мой Повелитель, я-я, — пленник, казалось, задыхался от сковавшего его страха. Его зубы отбивали отчетливый панический ритм, а тело дрожало так, что он, казалось, не мог даже шевелить языком, не давясь из-за этого им же. Если бы Вегас не держал его мертвой хваткой, тот наверняка давно уже рухнул на пол прямо к ногам Властелина. — Я-я только сказал ему о господине К-кх-хуне, он-он спрашивал только о нем! Он х-хотел знать ваши с-с-слабости, и я-я сказал ему… — Гребаная скотина! В этот момент взгляд Порша судорожно забегал по третьей фигуре, которую он не заметил раньше — это его голос Порш до этого услышал впервые. Юный альфа с красивыми аристократичными чертами лица и мощной темной аурой свирепо сплюнул на пол, одним резким движением доставая из-за спины клинок, готовясь нанести удар. — Я говорил, что он предал нас, Кинн! Я сам убью его за это! — Остановись, — категоричный приказ Властелина словно гром обрушился на юношу, и тот, разозлившись еще сильнее, громко зарычал на него в ответ. Затаив дыхание, Порш смотрел на то, как темные глаза Властелина прожигают пленника насквозь, ни на секунду не отрываясь. Его грудь, облаченная в черную атласную рубашку, наполовину расстегнутую, вздымалась ровно и мощно, но его лицо не выражало ничего, кроме абсолютного безразличия. Поршу казалось, что на один краткий миг в темных глазах мужчины мелькнуло что-то настолько зловещее, что это заставило его стремительно задержать дыхание. А в следующую секунду глаза Высшего альфы словно бы налились кровью. — Я обещал тебе быструю смерть взамен на ответ, — произнес Властелин столь медленно, что от каждого следующего слова кровь все сильнее застывала в жилах Порша. — Но я не обещал, что ты ничего не почувствуешь, когда она придет. — Мо-мо-мо-лю.... Ослепляющая ярость мгновенно исказила его лицо, когда рука Властелина, сильная и безжалостная, пронзила грудную клетку пленника и погрузилась внутрь, буквально вспарывая человеческое тело как бесчувственный кусок мяса. Со своего места Порш не смог разглядеть ту зияющую кровавую дыру, что осталась на теле жертвы от столь резкого удара, но отчетливо услышал звук сломавшихся костей и увидел, как из раны на пол стали вываливаться клочья человеческой плоти. Его мгновенно скрутило в приступе тошноты таком сильном, что едва не вырвало прямо на месте, и он зажал рот ладонью, словно порализованный, не двигаясь с места. Изо рта пленника хлынула кровь, пока он смотрел в немом ужасе в алые глаза Властелина, который сжал что-то в своей руке, вырывая ее из грудной клетки пленника одним мощным рывком. С характерным звуком, отрекошетившим гулким эхом от стен тронного зала, Властелин сжал в ладони и раздавил сердце своего пленника, в одно мгновение превратив его в бесформенную кровавую массу. Ее цвет был точно таким же, каким был теперь цвет его ужасающих глаз. Момент, который казался бесконечным, закончился резким, отчаянным рывком. Порш побежал. Каждый поворот коридора, каждая закрытая дверь, встречающаяся на его пути, теперь казались ему потенциальным укрытием для кого-то или чего-то, что могло растерзать его точно также, как только что несчастный человек был растерзан прямо у него на глазах. Это заставляло его вздрагивать от малейшего скрипа или шороха, пока ноги несли его обратно в его спальню. Тени от факелов плясали на стенах, принимая причудливые, угрожающие формы, и в каждой из них ему виделся Властелин, давящий в своей руке чужие внутренности. Воображение рисовало ему самые пугающие образы, заставляя кровь стынуть в жилах. Всепоглощающий страх пульсировал в висках, превращая каждую секунду его побега в мучительное испытание. Все те слухи о жестокости Высшего альфы оказались правдивы. Изображение, запечатленное в глазах Порша, было слишком пугающим, чтобы он мог осознать его сразу. Ужас, кристально чистый и абсолютный, парализовал каждую клеточку его тела. Воздух словно бы вырвали из легких, и его голова закружилась, грозясь лишить его равновесия. Казалось, иные чувства попросту выкорчевали, оставляя ему лишь панику, отвращение и ненависть. Споткнувшись о собственные ноги, Порш рухнул на холодный камень, сползая по стене, но не переставая двигаться к очередному повороту, ведущему к лестницам. Забыв про осторожность и леденящий душу страх, он бежал прочь, не оглядываясь, преследуемый самым страшным из кошмаров, в который только могла превратиться его жизнь. Он принадлежал монстру. И не было никого, кто мог бы спасти его.