Наследие

***

Прошло немало дней, прежде чем Порш смог снова позволить себе расслабиться в ночной тишине старинного замка. Ему мерещились пляшущие по стенам тени. Казалось, что он слышал отголоски хруста чужих костей. Что каждый человек, с которым он говорил, знал, что он был там и смотрел на то, как Властелин карал своего обезумевшего от страха пленника. Казалось, что Высший альфа придет и за ним, чтобы наказать его за то, что он увидел нечто, не предназначавшееся для его глаз. Лежа под одеялом и подтянув колени к груди, Порш вслушивался в гул прохладного ветра, проносящегося по коридорам замка. Считал до тысячи, а затем обратно, чтобы заставить собственный мозг сфокусироваться хоть на чем-то и перестать снова и снова воспроизводить картины из прошлого, где пустые, неживые глаза Властелина с плещущейся в них кровью смотрели на него точно также, как несколько ночей назад смотрели на приклонненного мужчину, прежде чем Высший альфа выпотрошил его внутренности и раздавил их в своей руке. На следующее утро после увиденного Порш думал, что лишится рассудка, когда Пит сообщил ему, что Властелин ожидает его ночью в своих покоях. Приготовления ощущались для него еще более ужасающими и унизительными, чем прежде, но он был благодарен, что ему не позволено было есть с самого завтрака. От волнения он все равно не смог бы проглотить ни крошки. Страх все сильнее сковывал грудную клетку Порша с каждым шагом, что приближал его к покоям Властелина. Воображение беспрестанно подбрасывало ему ужасающие картины того, как испачканный в чужой крови мужчина будет прикасаться к нему, трахать его как вещь, которую он купил лишь для того, чтобы удовлетворить свои животные потребности и заставить породить на свет такое же чудовище, каким был и он сам. Порш прикрывал веки и видел во тьме лишь алые глаза Властелина, пока зловещие тени продолжали наступать ему на пятки, не позволяя скрыться от них нигде. Но в реальности Высший альфа выглядел точно также, как и всегда, а в его покоях Порша встретили лишь его ледяная отстраненность и надменное лицо с его отталкивающей красотой, не выражающее ничего, кроме нескрываемого безразличия. Казалось, его даже нисколько не волновало, что его омега ни разу не преклонилась перед ним, снова и снова нарушая правила, которым в замке обязан был следовать каждый. Как и множество ночей после того, как он схватил горло Порша и чуть не задушил его, мужчина вновь смотрел куда-то сквозь него, словно не видел в нем ничего достойного того, чтобы задержать свой взгляд. Не было ни крови, ни алых глаз монстра, которые Порш все никак не мог стереть из памяти. Властелин был без рубашки, одетый в одни свободные черные штаны, и его подтянутая грудь была едва прикрыта плотным халатом с вышитыми на нем крупными серебряными узорами — драконами, чьи длинные туловища извивались на его крепкой спине. Его волосы были небрежно уложены назад, все еще влажные после купания, но каждая их прядь лежала безукоризненно, словно перед Поршем был не живой человек, а мраморная статуя, запечатлевшая его демоническую красоту в веках. Стоило Поршу оказаться за дверью покоев мужчины, как все его страхи и волнения начали довольно стремительно отступать и забываться, подавленные сильнейшими феромонами Высшего альфы. И очень скоро он обнаружил себя вновь прижатым грудью к двери, истекающим смазкой и используемым. Омега внутри него по прежнему предательски сдавалась этому мужчине, одурманенная его силой, губы Порша дрожали от вздохов и стонов, а пальцы сжимали твердую поверхность дубовой двери, мучимые жаждой прикоснуться к чужой оголенной коже, которую никогда не могли утолить. Его тело по-прежнему вело себя так, словно прошлой ночи, обернувшейся для Порша одним из самых страшных кошмаров, не существовало вовсе. Вот только бесстрастность и отстраненность Властелина не давали ему по-настоящему прочувствовать, изучить свое желание и рассмотреть разные его грани. Альфа порывисто и грубо прижимал его руки к двери, стоило только Поршу сделать жалкую попытку прикоснуться к его телу. Его движения и ритмичные толчки становились все более ощутимыми, и тело Порша быстро начало отзываться на них иначе вместе со скорым приближением течки, а также под влиянием этих чертовых настоек, которыми его пичкали для повышения шансов как можно скорее зачать наследника. В настойчивых, грубых руках Властелина он был безвольной куклой, подчиняющейся и принадлежащей кому угодно, кроме себя самого, и это заставляло Порша ненавидеть этого человека еще сильнее, чем прежде. Настолько, что, казалось, лекарство от столь жгучей ненависти невозможно было отыскать в целом мире. Тем не менее, когда его беременность снова и снова не подтверждалась, а Властелин вновь отдавал приказы привести Порша в его покои, он начал испытывать настоящее отчаяние, подступающее комом к горлу и сковывающее грудную клетку тягучей болью. Беременность была единственным шансом наконец прекратить постоянные встречи с мужчиной, ведь ему не нужен был сам Порш, а только его ребенок, так что с его зачатием альфа должен был наконец оставить его в покое. Ему обещали, что так и будет. И все же чертовы отвары и настойки для повышения фертильности не помогали, и от них с каждой следующей склянкой Порша только сильнее начинало тошнить. Если бы только он мог найти способ избавиться от этого кошмара, он бы сбежал на край света, где Высший альфа никогда не нашел бы его. Он взял бы с собой Че, и вместе они бы— — Ты витаешь в облаках! Порш дернулся, ощущая резкий болезненный шлепок чужой ладони по затылку. — Прости, — пробубнил он, протягивая руку к голове и мягко растирая ушибленное место. — Прости? — удивленным тоном повторила Йок так, словно действительно не ожидала услышать извинение от своего наиболее строптивого воспитанника. Но от ее реакции Порш только ощетинился. — Да, прости, что недостаточно усердно занимаюсь постижением великого искусства ублажения нашего бездушного, жестокого и авторитарного правителя, который и бровью не поведет, если я не присяду для него в реверансе, ведь ему плевать на все, что я делаю, до тех пор, пока мои ноги еще способны раздвигаться, — прошипел он, горящим взглядом прожигая смотрящую на него в ответ Йок. — Впредь я буду стараться усерднее, ведь иначе кто знает, какую мою часть он решит растерзать в следующий раз. Закатив глаза, Йок неодобрительно фыркнула, наклоняясь к Поршу, сидящему на полу в танцевальном классе с крепко натянутой на себя стопой. Как и в его руках, их нетренированные мышцы все никак не желали поддаваться. — Тебе просто нравится злиться на весь мир и болтать чепуху, не так ли? — глаза женщины сузились, когда она приблизилась прямо к лицу Порша, задевая своим дыханием кожу его щек. — Ты – тот, кем сам себя считаешь, мой дорогой. — Я – тот, кем он делает меня, — произнес в ответ Порш, задрав подбородок и смотря в сияющие дневным светом глаза Йок, на дне которых плескалось осуждение. Его голос стал ледяным, а слова — отточенными, словно стрелы, летящие прямо в грудь его наставницы. И в каждом из этих слов, направленных в адрес Высшего альфы, сквозило столь оголенное отвращение, что он не мог заставить себя сдерживаться: — Он может использовать мое тело, может насмехаться над моей беспомощностью или считать меня своей вещью, но он никогда не получит от меня ничего, кроме самого глубокого презрения, на которое я только способен. Тяжело вздохнув, Йок медленно отпрянула, смерив его в ответ долгим испытующим взглядом. Она ждала, что он откажется от своих слов или по крайней мере смягчит свой пыл, но пламя, растущее внутри него, все меньше поддавалось контролю. Ярость распаляла Порша и выжигала его изнутри, но ​​каждый вздох, каждое слово, обращенное к Властелину, отдавались в нем тупой, ноющей болью. Он не знал, как долго он сможет выдерживать тот страшный сон, в который превратилась его жизнь. Гнев день за днем оплетал его сердце как ядовитый плющ, душил, не позволяя дышать полной грудью. Он все сильнее ненавидел Властелина за свою украденную свободу, за сломленную волю, за каждую ночь, что он вынужден был проводить в его руках, наполненную унижением и стыдом, как и за то, что он принуждал Порша хотеть отдаваться ему. Эта ненависть разъедала его изнутри, медленно, но верно затягивая во тьму, поселившуюся под маской покорности, которую его заставляли носить. Йок, казалось, прекрасно понимала и почти физически чувствовала все то, что происходило в душе и сердце Порша. От ее глаз не могло укрыться то, как сильно он похудел с тех пор, как впервые прибыл в замок. Бесконечный стресс и мучительный страх собственной участи накладывали все больше уродливых отпечатков на прекрасную, еще столь юную омегу, и даже будучи его наставницей, она ничем не могла помочь ему, потому что он не готов был принимать чью-либо помощь. — Пойдем, — наконец устало произнесла она, протягивая Поршу крепкую ладонь и помогая ему подняться с пола. Урок танцев подошел к концу. Разговор с Йок отчего-то оставил Порша совсем без сил. Он устало поплелся за ней в полном молчании, чувствуя как боль в мышцах постепенно дает о себе знать после изнурительной тренировки. Большую часть времени именно Йок обучала его движениям, потому что другие учителя были заняты омегами во Внутреннем дворце. Вместе они прошел по зеленым аллейкам, ведущим из коридоров танцевального класса на улицу, где густо росла изумрудно-зеленая трава, покрытая вечерней тенью, падающей от лучей заходящего солнца. Они пробивались сквозь вершины башен замка, ложась бледными пятнами на кустарники и деревья и создавая на них причудливую игру света и тени. Но при всем этом буйстве красок здесь не росло ни единого цветка, что несмотря на обилие зелени все равно придавало этому месту строгий и унылый вид. Не то чтобы Порш сильно страдал из-за того, что обучался в полном одиночестве. Одна из дорожек, петляя между кустарниками, вела к массивным узорчатым воротам Внутреннего дворца, и он на мгновение задумался о том, что после рождения наследника его, вероятно, поселят там вместе с другими омегами, принадлежащими Властелину. Он будет каждый день видеть тех несчастных, которых Высший альфа будет терзать в своих покоях точно также, как терзает его, и этот кошмар не закончится никогда. Так и не сказав больше ни слова, Йок провела его обратно к Правому крылу, оставив недалеко от лестницы, которая вела с внутреннего двора на второй этаж, позволив самому добраться до своих покоев. Порш уже было начал подниматься по ступеням, ведущим наверх, как чужие приглушенные голоса вдруг привлекли его внимание. В тени ближайших кустарников кто-то тихо переговаривался друг с другом, и тон этого разговора показался ему напряженным и несдержанным. Возможно, Порш не обратил бы на это внимание, не покажись голоса ему слишком знакомыми. Он был без сил и валился с ног от усталости, но не смог сдержать слепой порыв спуститься и подкрасться ближе, почти бесшумно ступая по мягкой траве. Вглядываясь в лица двух мужчин, близко склонившихся друг к другу, он с удивлением узнал в них Вегаса и Пита, отчего кончики его ушей, кажется, моментально покраснели. — Я ненавижу саму мысль о том, что ты путаешься во всем этом, — гневно прошипел Вегас, почти касаясь носом щеки Пита, отстраненно смотрящего в куда-то в сторону. — Я сам предпочел эту участь, о чем тебе прекрасно известно. И сделал бы это еще тысячу раз, если бы это было необходимо. — А что, если этот сраный план не сработает? Мы все пошли на огромный риск, заявив всему миру, что этот шанс выиграть войну уже у нас в кармане! Думаешь, если ничего не получится, Кинн просто похлопает меня по плечу?! Он заставит меня расплачиваться за эту ошибку до конца моих дней. Что, думаешь, будет тогда с тобой?! Порш не мог отвести взгляд от развернувшейся перед ним картины. Казалось, напор Вегаса причинял Питу почти физический дискомфорт, так сильно тот отстранялся от яростных нападок мужчины. Порш тяжело сглотнул, ощущая себя не менее загнанным, чем, ему казалось, был Пит. Неужели Вегас был точно таким же, как и его славный повелитель — жестоким и бесчувственным монстром, мучащим Пита? Неужели у Порша и его надзирателя было куда больше общего, чем ему казалось на первый взгляд?.. — Я готов рискнуть, — непреклонный взгляд Пита наконец вернулся к цепким глазам Вегаса, что следили за ним как коршуны, не пропуская ни единой его реакции. — Сейчас все, что у нас есть, – это время. Я и так делаю все, что от меня зависит, чтобы план сработал, но нужно больше времени. — У нас нет времени, Пит. В этот момент умоляющие нотки вдруг прорезали тихий голос Пита, делая его нарочито мягким и ласкающим, свойственным омегам. — Просто доверься мне, — сказал он, и Порш в немом удивлении наблюдал за тем, как его рука взметнулась вверх и как его ладонь легла на щеку разъяренного альфы, стоящего перед ним. — Каким бы ни был риск, я пойду на что угодно, чтобы остаться рядом с тобой. Я всегда буду выбирать тебя, альфа. Казалось, эти слова надломили что-то в неподвижной фигуре Вегаса. Издав почти отчаянный стон, тот набросился на губы Пита, целуя омегу упоительно и глубоко, как целуют лишь истосковавшиеся, изголодавшиеся люди, чья жизнь не имеет смысла без другого человека. Обнимая его плечи, обтянутые грубой тканью дорожного плаща, Пит ответил на поцелуй с неменьшей страстью, закрывая глаза и словно бы теряя себя в объятиях альфы. Сложные, противоречивые чувства разбушевались в груди Порша от этой картины. Очевидно, он ошибался, думая, что их с Питом положение было хоть сколько-нибудь схожим. Напротив, тот, по-видимому, испытывал к Вегасу сильные чувства, иначе не существовало бы причины, по которой этот пылкий разговор между ними мог бы состояться, не говоря уже о страстных поцелуях, что они разделяли. Пит не был его другом, он был лишь его надзирателем, но он скрашивал своим присутствием однообразные дни заточения Порша в этом замке, в котором у него не осталось совершенно ничего родного и знакомого. И отчего-то видеть его, самозабвенно отдающегося в руки человека, ставшего непосредственной причиной вынужденных страданий Порша, было... Наблюдая за их поцелуем, Порш чувствовал себя словно разорванным на части. Он хотел скрыться как можно дальше от этого зрелища, свидетелем которого он стал из-за своего вновь так некстати проснувшегося любопытства, но и в этот раз страх быть обнаруженным словно бы парализовал его. Он даже не знал, сколько времени просто стоял и смотрел на происходящее между двумя влюбленными прежде, чем заставить себя убежать прочь. Каждое слово, каждое движение рук и губ Вегаса и Пита на телах друг друга отдавалось в его душе острым уколом. Он чувствовал себя окончательно пойманным в ловушку, запертым в клетке собственного бессилия, обреченным наблюдать за тем, как рушится то хрупкое подобие мира, который он сумел создать для себя в своем персональном аду. И это бессилие убивало его.

***

— Хм… Лежа на спине на жесткой кушетке, Порш нетерпеливо прожигал взглядом низкий каменный потолок подземелья, в котором находился лазарет. Утренние лучи солнца едва проникали в эти покои через крошечные окна под потолком, и давящие каменные стены словно врезались в пространство, создавая вокруг необычайно гнетущую атмосферу. В просторной комнате лазарета стоял густой запах трав, мазей и настоек, небрежно разбросанных по столам, где работал лекарь. Грубое льняное полотно скребло по обнаженной спине Порша, обостряя его физический дискомфорт и желание поскорее закончить этот унизительный ритуал. Он чувствовал себя до отвращения уязвимым и беспомощным под пытливым взглядом пожилого лекаря — беты, чьи длинные тонкие пальцы старательно ощупывали его живот. Каждый его вопрос, каждое прикосновение отдавалось в Порше тупой ноющей болью, смешанной со страхом. Мысль о том, что его беременность, возможно, уже наступила, вызывала в нем множество противоречивых чувств: от паники и отчаяния до странной, непонятной ему самому растерянности. Он лежал, затаив дыхание, и молился, чтобы эта комната не стала свидетелем еще одной его трагедии. — Хм? — Пит нетерпеливо повторил издаваемый лекарем задумчивый звук в надежде получить более вразумительный ответ. — Омега не беременна, — твердо огласил тот, и Порш резко сомкнул бедра, наконец садясь на кушетке и прикрывая обнаженные ноги тканью своей длинной сатиновой туники. С его души словно вновь свалился огромный груз. Он не хотел думать о том, что было бы с ним, услышь он иной вердикт. — И вы действительно считаете, что такой ответ обрадует Властелина? Закатив глаза, Порш поспешил как можно скорее начать убираться оттуда, оставляя своего надзирателя самого решать проблемы, о которых он не желал ничего знать. Слезая с кушетки, он бросил полный сомнений взгляд на стол, где для него уже была готова новая порция склянок с настойками для поднятия уровня его фертильности, которыми Властелин приказал поить его изо дня в день. Что бы в них ни было, ему придется их выпить, чтобы чертов ублюдок остался доволен. Желания Порша в этом вопросе ни для кого не имели значения. — Вы можете принести мои глубочайшие извинения Властелину и сообщить ему, что я делаю все возможное, чтобы чрево Высшей омеги как можно скорее приняло будущего наследника. Но есть определенные обстоятельства— — Властелина не волнуют обстоятельства, — резко перебил мужчину Пит. Стальные нотки в голосе омеги быть столь явными, что даже позабавили Порша. Ему было приятно знать, что в этом замке его надзиратель помыкает направо и налево хоть кем-то еще. — Ему нужно, чтобы его омега понесла. — Я предполагаю, что наступление течки в течение ближайшей пары недель ускорит данный процесс, — безмятежным тоном ответил лекарь, чуть склоняя голову перед насупившимся Питом. Порш усмехнулся, раздражаясь оттого, что эти люди говорили о нем так, будто его вовсе не было в комнате и это не с его телом творились все те ужасы, через которые его вынуждали проходить во имя зачатия наследника. — Вот это и передайте Властелину, если вам так будет угодно. Резко развернувшись на пятках, Пит вылетел из комнаты, очевидно разозленный тем, как пренебрежительно лекарь отнесся к его персоне. В их мире омега оставалась омегой, даже пусть сами боги наделяли ее определенными полномочиями. Чувства Порша к нему, впрочем, не слишком отличались. Ему хотелось схватить Пита за плечи и прокричать ему в лицо, что он должен был сказать ему, что добровольно делит постель с человеком, ставшим первоисточником всех нынешних бед Порша. И он еще смел говорить что-то о том, что альфы забирают у них все, что у них есть? Ха! Горделиво задрав подбородок, Порш не спеша следовал по коридорам замка за своим надзирателем, намеренно не произнося ни слова, пока тот сам не заговорил с ним. — Тебе следовало бы быть обеспокоенным не меньше меня о том, что ты все еще не носишь ребенка. Властелин не может ждать вечно. — Что же ты предлагаешь мне сделать? — не скрывая иронии в голосе, прохладно усмехнулся Порш, поднимаясь по лестнице в вестибюль замка. Словно почувствовав неприязнь в его тоне, Пит бросил на него пространный взгляд из-за плеча, тяжело вздыхая, но не сбавляя шаг. — Начинай молиться, — ответил он, разумеется, не имея это в виду на самом деле. Ведь так?.. — И не подумаю, — просиял Порш, не скрывая ехидства. — Я и пальцем не пошевелю, чтобы угодить твоему хозяину после всего, что он сделал со мной. — Не забывай, что он и твой хозяин. Фыркнув, Порш только покачал головой в ответ, ощущая как предательски легко ему становилось от одного только этого короткого разговора. Он должен был злиться на Пита. Более того, он хотел злиться, но какая-то часть его все равно видела в омеге единственного соратника в этом огромном, чудовищной замке, в котором тоска и одиночество неустанно пожирали его. Желая избежать этого нежелательного облегчения, он развернулся на пятках у ближайшего поворота, не удостаивая Пита и словом, чтобы направиться прямиком в сторону библиотеки. Он хотел остаться наедине с самим собой и дать себе время справиться с волной стыда после осмотра в лазарете. — Куда ты идешь? — в недоумении крикнул ему вслед его надзиратель, останавливаясь и бесконечно долго сверля взглядом идеально ровную фигуру Порша, на обнаженной спине которого переливались тонкие нити золотых цепочек, украшенных бриллиантами, словно паутина росой. — Куда-нибудь подальше от тебя и твоих паршивых советов. Без капли угрызений совести Порш скрылся за ближайшим поворотом, направляясь к парадному входу в старинную библиотеку. Прежде он никогда не любил читать, а заставить его заниматься и быть прилежным учеником не могли ни его дядя, ни до того его родители. Ему всегда было слишком сложно сосредоточиться — поток его мыслей и мечтаний несся вперед так стремительно и неудержимо, что ничто в однообразном и унылом процессе обучения не могло по-настоящему увлечь его. Теперь же, когда он остался совершенно один в глухих стенах мрачного и таинственного замка, с израненной душой и растоптанной надеждой на лучшее будущее, его сознание порой словно затихало и жаждало сбежать от реальности куда-то, где ему могло стать хоть немного лучше. И все равно, каждый раз, когда он брал книгу и пытался заглушить свои мечущиеся мысли где-то между ее страниц, он все равно вновь и вновь возвращался воспоминаниями в тревожные мгновения, проведенные рядом с Властелином. Порш никогда не встречал мужчину в коридорах замка во время своих прогулок или посещений классов. Но его незримое присутствие словно всегда давило на грудную клетку, а метка альфы на шее время от времени становилась более ощутимой, напоминая о себе тягучей, ноющей болью. Не обращая внимание на стражу, Порш скользнул в библиотеку через парадный вход, с глухим звуком закрывая за собой тяжелую дверь. В библиотеке царила привычная атмосфера глубокой, почти священной тишины. Книги в старинных переплетах теснились на полках, уходящих ввысь, к высокому, теряющемуся в полумраке потолку. Порш медленно прошелся вдоль длинных, покрытых легким слоем пыли полок, ощущая нотки стоящего здесь приятного, успокаивающего запаха, природу которого он так и не смог различить после провонявших травами и настойками чертогов подземелий. Его пальцы мягко скользили по корешкам книг, некоторые из которых выглядели изрядно потрепанными временем. Посреди библиотеки стояли тяжелые дубовые столы, словно острова в океане книг. Единственным источником света здесь служили узкие стрельчатые окна, расположенные высоко под потолком, сквозь витражные стекла которых сюда пробивались тонкие солнечные лучи, рисуя на каменном полу причудливые цветные узоры. Наслаждаясь своим одиночеством, Порш двигался вдоль полок снова и снова, скользя взглядом по корешкам и отстраненно изучая их названия, написанные на разных языках. Он не искал ничего конкретного, просто позволяя себе напитаться ощущением покоя и призрачной свободы, которое дарило ему это место. Заметив на одной из полок книгу, написанную на южном диалекте, он достал ее, с любопытством изучая ее содержание. Вокруг не было ни единого звука, кроме тихого шелеста страниц и собственного размеренного дыхания Порша. Его глаза стремительно бегали по строкам, но он едва ли мог понять заключенный в них смысл — это была древняя история Южных земель и ведущихся там войн за территории, но Порш недостаточно хорошо владел особенностями их языка, тем более его давно забытым диалектом. Угасший вместе со смертью матери интерес Порша к своим корням вновь пробудился от встречи с гостями церемонии, что преподнесли ему свои дары. Он на мгновение оторвался от разглядывания пожелтевших страниц, позволяя красочным образам из недалекого прошлого захватить его сознание и вновь заплясать перед его глазами, когда его взгляд внезапно задержался на противоположной стороне библиотеки. В ее полумраке скрывалась дверь, ведущая в Левое крыло, куда Поршу было запрещено ходить без приказа Властелина посетить его покои. Прежде эта дверь всегда была надежно заперта, сколько бы раз Порш ни приходил сюда и не пытался дернуть за ручку, чтобы проверить, поддастся ли она. Но на этот раз дверь была слегка приоткрыта, и эта неожиданная деталь нарушила застывшую гармонию библиотеки, мгновенно посеяв в душе Порша зерно тревоги и любопытства. Отложив книгу на стол и даже не потрудившись поставить ее на место, он медленно направился прямо к двери, ощущая как внутри поднимается гнев на самого себя за свое глупое стремление знать об этом замке и его обитателях все. Порш уже знал, что открытые двери и подслушанные разговоры никогда не вели его ни к чему хорошему. Он уже дважды становился жертвой собственного жгучего желания повсюду совать свой нос и корил себя за это, но отчего-то все равно не мог остановиться и перестать двигаться по направлению к своей цели. Слегка толкнув дубовую дверь, он медленно переступил порог, оказавшись в прохладном коридоре, нисколько не отличающемся от тех, по которым он ходил в Правом крыле замка. В нем было оглушающе тихо и не было ни следа чужого присутствия, и это придало Поршу достаточно храбрости, чтобы сдвинуться с места и начать осторожно шагать вперед. Узкий коридор, освещенный тусклыми факелами и редкими окнами, уходил куда-то вглубь, теряясь во мраке. Он множество раз бывал в Левом крыле, когда посещал покои Властелина, но Пит всегда водил его одним и тем же путем, который Порш, кажется, уже выучил наизусть. Но теперь он находился в совсем другом месте, и леденящий душу страх встретить здесь Высшего альфу боролся в нем с жаждой разузнать о том, что еще таили в себе стены замка Серебряного Дракона. Пройдя прямо по длинному коридору, Порш попал в огромное просторное помещение, пустующее и словно бы неживое, которое напоминало бальный зал. Огромные хрустальные люстры, покрытые слоем пыли, грузно свешивались с потолка, как гигантские глыбы, усеянные сотнями незажженных свечей. Отполированный до блеска мраморный пол отражал тусклый дневной свет, проникающий в зал сквозь широкие окна с их тяжелыми бархатными портьерами. На ступенчатом возвышении в противоположном конце зала располагался оркестровый помост, где должна была звучать музыка. Но во всем зале царила лишь тишина, нарушаемая одним только ровным дыханием Порша. И в этой пустоте и безмолвии было что-то завораживающее и одновременно печальное, что заставило его сердце болезненно сжаться. Казалось, вся бурная, настоящая жизнь сосредоточилась в другой части замка. Здесь же само время словно бы замерло, и Порш с ужасом представил, каково было бы каждый день находиться здесь. Если вся эта щемящая, мрачная пустота была единственным спутником жизни Властелина, не было ничего удивительного в том, что он стал таким чудовищем… Нахождение в бальном зале ощущалось так давяще и нестерпимо, что Порш довольно скоро решил убраться как можно дальше оттуда. Он выскользнул за дверь в его противоположной части, возвращаясь обратно в полумрак коридоров, когда его взгляд наткнулся на изысканный старинный гобелен, украшенный цветными нитями, формирующими причудливые узоры. Издалека могло показаться, что на нем не было изображено ничего конкретного, что цепляло бы взгляд. Но, присмотревшись к рисунку, он увидел, что на нем был изображен дракон, охраняющий собственным телом коня с торчащим из его головы длинным рогом. Их фигуры под тенью раскинувшего ветви дерева казались безмятежными и упокоившимися в веках, и даже буйный орнамент по краям гобелена и внутри него не нарушал эту странную идиллию. Что-то в этом гобелене притягивало Порша, путь он и не мог объяснить, что именно. Словно бы за ним стояла какая-то сила, что окутывала собой сознание Порша и будто тянула его к себе. Непреодолимое ощущение скрывающейся за ним опасности накрыло его мелкой дрожью, холодком пробежавшей по его обнаженной спине. Мелкие бриллиантовые росинки, то и дело касаясь его кожи, отдавались на ней фантомным ощущением чужих прикосновений, от которых его грудь постепенно сковывало чувством страха. Глубоко втянув воздух в легкие, Порш сделал решительный шаг к гобелену, когда чужой язвительный тон вдруг прорезал зловещую тишину вокруг. — Ты ведь не думаешь на самом деле пойти туда? Резко обернувшись, Порш схлестнулся испуганным, но яростным взглядом с Вегасом. Альфа лениво опирался на стену неподалеку, смотря на него в ответ с привычной холодной усмешкой. — Ты что, следишь за мной? — ощетинился Порш, почувствовав мгновенную угрозу от одного только присутствия этого человека. Он знал, что провоцировать того, кто держал в стальной хватке несчастного пленника, предоставляя его для потрошения Властелину, было неудачной идеей. Но все же он не мог противостоять искушению. — Ну что ты, — ответил на его выпад Вегас, намеренно растягивая слова так, будто он говорил с ребенком или глупцом. — Не имею привычки прятаться в кустах и совать свой нос не в свои дела. Эта издевательский намек был слишком очевиден, чтобы Порш не сумел его разгадать. Видимо, он каким-то образом выдал себя, когда застал их с Питом пылкий разговор, и альфа не собирался давать ему шанс оставить это просто так. Пряно-острый запах, исходящий от Вегаса, заполнил ноздри Порша, и он без труда ощутил исходящую от мужчины угрозу, слегка прикрытую издевкой. — Понятия не имею, о чем ты, — невозмутимо ответил Порш, замечая в ответ еще более широкую ухмылку Вегаса. — В этой твоей строптивости определенно есть некий шарм, — протянул тот, не давая ему уйти от разговора, который он не хотел продолжать. Крепко сжимая руку в кулак и впиваясь короткими ногтями себе в ладони, Порш поднял подбородок, готовясь отразить любую словесную атаку альфы. — Вот только его эффект временен и приедается слишком быстро для того, чтобы научиться поистине им наслаждаться. Не советую тебе на самом деле стараться узнать, что бывает с теми, кто в конечном итоге так не учится подчиняться. — Ты угрожаешь мне, Вегас? — Мне нет до тебя никакого дела, омега. Но я забочусь о своем доме и людях, которые воюют за него. Так что если твое нежелание повиноваться приказам и делать то, что тебе велят, будет стоять у меня на пути, моя рука не дрогнет. Жгучая угроза, прозвучавшая в холодном, бесстрастном тоне альфы, ударила Порша как хлыст, врезаясь в его нутро острым ощущением неотвратимой опасности. Он приложил немало усилий, чтобы сохранить внешнее спокойствие, но все внутри него ощутимо сжалось от напряжения. С самого начала Порш знал, что был лишь пешкой в чужой игре, расходным материалом, которым можно было пожертвовать без сожаления. Властелин не испытывал к нему ни жалости, ни сострадания, как и другие люди в замке. Это означало, что его нежелание покоряться своему альфе в итоге могло иметь для него фатальные последствия, но отступить он уже не мог. Он был готов защищать свои принципы, даже если цена за это могла быть для него слишком высока. — Думаешь, твоему драгоценному Властелину понравится, если он узнает, что ты угрожал мне расправой за то, что я невинно прогуливался по замку, рассматривая гобелены? Произнося эти слова, он чувствовал, как в его взгляде на Вегаса искрился вызов, а в голосе звучала сталь. Они оба вели себя так, словно играли в игру, в которой проигрывал тот, кто начинал говорить с соперником на чистоту. Порш не собирался проигрывать в этой схватке чего бы ему это ни стоило, но, фыркнув, альфа решил первым закончить их спор. — Тебе запрещено шляться здесь, — беспристрастно бросил он в ответ на издевку Порша, отмахиваясь от него как от назойливого насекомого. — Так что возвращайся в свое крыло и не забудь о том, что я сказал тебе. Не желая удостаивать Вегаса ответом, Порш поднял подбородок еще выше, прожигая того испепеляющим взглядом. Он тоже больше не желал продолжать этот разговор, и еще меньше хотел оставаться в этом богами забытом месте. Манерно разгладив складки наряда, Порш двинулся вперед, минуя Вегаса, в надежде как можно скорее лишиться удовольствия находиться в его компании. Он уже почти прошел мимо, исчезая за поворотом, ведущим его в неизвестность, когда вновь обращенные к нему слова заставили его напрячься. — Запомни, маленькая омега, — догнал его расчетливый и надменный голос альфы. — Мое терпение не безгранично, но у Властелина его нет вовсе.

***

После неприятного столкновения с Вегасом Порш метался из коридора в коридор в попытке выбраться из Левого крыла как можно скорее, но оно, казалось, только сильнее путало его и нарочно загоняло в ловушку, из которой не было выхода. Узкие неприметные коридоры и темные лестницы казались ему похожими друг на друга. Множество дверей вело его в незнакомые места в замке, которые были для него абсолютно бесполезны, вроде пустующих спален и приемных покоев. Другая же часть дверей была наглухо заперта, и за ними не раздавалось ни звука. Чем дольше Порш плутал, задыхаясь от накатывающей паники снова быть обнаруженным кем-то, тем сильнее его разъедала ненависть к Вегасу, сбившему его с пути. Он и сам не понимал, как вышло так, что в попытке как можно скорее избавить себя от общества этого неприятного человека, он пошел в направлении, в котором не сумел найти ориентир, чтобы вернуться туда, откуда пришел. Его волнение достигло своего пика, когда, повернув ручку одной из неприметных, почти скрытых в тени дверей, Порш попал в узкий, сырой проход, ведущий куда-то вниз. Воздух там был тяжелым и холодным, он пах плесенью и чем-то неопределенным, вызывающим инстинктивное отвращение. Это место скорее напоминало некую потайную сеть ходов, нежели привычные коридоры замка. Войти туда казалось ему ужасной идеей. Каменные стены прохода, покрытые липкой влагой, будто желали сомкнуться и раздавить его. Каждый шорох, доносившийся оттуда, будь то капающая где-то вода, гул ветра или неопределенное тихое шуршание, отдавался зловещим эхом в ушах Порша, заставляя его сердце бешено колотиться в груди. Вокруг по-прежнему не было ни души, и к горлу едва не подкатил ком, когда его начала душить единственная мысль — если он потеряется и умрет здесь, никто никогда не найдет его. Развернувшись, он резко захлопнул дверь, поддавшуюся с натужным скрипом, и устремился в противоположную сторону. Только несколько минут спустя коридоры Левого крыла замка, по которым он брел, стали казаться ему знакомыми. Он определенно уже бывал в них, видел те же самые сколы на каменных плитах, когда ночь за ночью его водили сюда в покои Властелина. Это осознание вселило в него надежду, что он почти выбрался из капкана, в который чуть было не попался по собственной недальновидности. Ему оставалось пройти совсем немного, прежде чем он оказался бы у выхода к хорошо знакомым ему аллеям на открытом воздухе, когда некто вдруг появился на его пути, вынуждая Порша резко остановиться и замереть. — Так-так, — протянул с довольной ухмылкой мужчина, которого Порш, кажется, никогда прежде не встречал. — Кто это у нас тут? Неужели это та самая Высшая омега, о которой все только и говорят? Настороженно сведя брови, Порш постарался сохранить на лице абсолютную невозмутимость, чувствуя опасность и тревогу перед неизвестной персоной. — Я вижу, Властелин так жаждет поскорее обзавестись наследником, что неустанно трудится над тобой даже средь бела дня, — альфа сверкнул глазами, медленно облизав взглядом фигуру Порша, следуя снизу вверх от его босых ступней по складкам туники, а затем останавливаясь на глубокой, мучительно затягивающейся ране на его шее. От этого взгляда Порш почувствовал себя почти обнаженным и до отвращения уязвимым. Мужчина был намного старше его и годился ему в отцы, так что искусно изображенная похоть на его лице лишь вызывала омерзение. Его растянутые в ухмылке тонкие губы неустанно двигались, когда он говорил, и от этого длинный уродливый шрам на его левой щеке становился еще более кривым и безобразным. — Хотя, должен признать, что все эти усилия, вероятно, напрасны, раз спустя более чем месяц нахождения в замке ты все еще не способен понести от него, — самодовольно протянул альфа. — Возможно, ему следовало проверить твою пригодность прежде, чем ставить на нее судьбу целого континента. Злость и отвращение почти мгновенно разгорелись в душе Порша, и он крепко стиснул ладони в кулаки, гневно бросая: — Раз вашему Властелину так нужен наследник, он может с успехом трахнуть себя сам. А я скорее умру, чем проведу жизнь, вынашивая ребенка, который станет таким же двуличным и бессердечным ублюдком, как он и все те, кто ему подчиняется. — Ну надо же, какие громкие слова для омеги! — не без удовольствия протянул мужчина, поглаживая свою мантию, отчего ее плотная ткань слегка зашевелилась, переливаясь в дневном свете, доходящим сюда с улицы, куда Порш так не успел добраться. Прикрепленная к мантии брошь в виде крылатого дракона слегка блеснула, привлекая внимание Порша и заставляя его тяжело сглотнуть. Он говорил с одним из членов Совета. “Как я пойму, что ко мне обращается член Совета? И кто они такие, чтобы я преклонялся перед всеми ними?” — собственные слова мгновенно пронеслись в сознании Порша, пока он неустанно смотрел на символ власти, сверкающий на одежде неприятного мужчины перед ним. “Каждый альфа, что состоит в Совете, носит на мантии серебряную брошь в виде дракона – королевского герба”, — будто бы снова слышал он поучения Йок. “Веди себя покладисто и прилежно, когда кто-то из них будет обращаться к тебе. Преклони голову, опусти взгляд и не поднимай до тех пор, пока тебе не будет позволено.” Покладисто и прилежно. Что ж, кажется, он только что нарушил еще одно чертово непреложное правило, которым не было конца. Порш должен был чувствовать сожаление и, вероятно, чувство вины, но скопившиеся в нем злость и презрение бурлили с такой неистовой силой, что ему уже было все равно. — Впрочем, я не удивлен тому, что ты так сильно ненавидишь его, — продолжал тем временем притворно ухмыляться мужчина, чью истинную реакцию на свои слова Порш не мог распознать ни в его взгляде, ни в запахе. Альфа словно пах серостью и пустотой, чем-то, что нельзя было определить и прочувствовать, и это только сильнее выводило Порша из себя. — Он это заслужил, не так ли? Сначала он отнял жизни твоих родителей, потому что они отказались присягнуть ему на верность после того, как он забрал трон у собственного отца. А затем он намеренно выбрал следующей жертвой их маленькую омегу и взял ее силой, как бы в насмешку над вашим общим прошлым… То, с какой утонченной жестокостью он вершит свою месть отцу… Признаюсь, даже я не ожидал подобного от своего племянника. Мир Порша, казалось, пошатнулся. Он рухнул бы и разлетелся вдребезги, как хрустальная ваза, если бы в нем еще осталось хоть что-то хрупкое, живое и нежное, что могло быть безжалостно уничтожено. Но вместо вазы он представлял собой гниющий цветок с листьями, которые один за другим отрывали и втаптывали в загубленную землю, в которую он вцеплялся корнями лишь из последних сил. Его бутон сжался и поник, а голый стебель скукожился еще до того, как он услышал об истинной причине своего нахождения в замке. Теперь же ему казалось, что на цветок наступили тяжеленным ботинком, втаптывая его в землю и уничтожая остатки жизни в нем. Он знал, что его родители погибли в тот день, когда Высший альфа отнял жизнь и трон у своего отца, потому что они отказались признавать власть человека, уже тогда носившего славу жестокого убийцы. Он собственными глазами видел, как солдаты, предавшие одного правителя и тут же присягнувшие на верность другому, пришли в его дом и убили их. “Мы не предатели!” — кричала тогда его мать, закрывая собой дверь в чулан, в котором десятилетний Порш держал в своих руках плачущего Че. “Клянусь, мы ни в чем не виноваты!” Она говорила им, но они не послушали… Вот только Порш не мог поверить, что этих смертей ни в чем неповинных людей Властелину было недостаточно, чтобы почувствовать превосходство. Его отец, кхун Корн, был благородным правителем, который хотел спасти их земли от войны с Востоком, чей император желал захватить северные земли и объединить их под своим началом. Родители Порша верно служили ему многие годы, доверяя его правлению, но погибли от рук его сына — чудовища, что не смог сдержать свою жажду власти, убив собственного отца, а затем отправив стражу убить и всех тех, кто был близким соратником Корна в разгорающейся войне. Но даже этого ему оказалось мало… И теперь он наслаждался своей безграничной властью над Поршем, ребенком людей, погибших от его алчности и жажды все подчинить себе. Насыщался местью Корну, который давно уже гнил в могиле, убитый рукой родного человека, чью жестокую природу не сумел распознать. Ужасная мысль вдруг пронеслась вместе с тем в сознании Порша. Что, если он точно также вырвал из груди сердце своего отца, раздавив его в своей руке, пока тот корчился в смертельных муках, как сделал это с тем несчастным пленником в ту ночь?.. Слова альфы, словно отравленные кинжалы, вонзались в сердце Порша, причиняя ему почти невыносимую боль. Его собственная жизнь, его тело — все это оказалось лишь разменной монетой в изощренной, не знающей границ мести Властелина. Острая, жгучая боль предательства переполняла его существо и, казалось, сжигала изнутри. Каждая клеточка его тела теперь изнывала от осознания происходящего с новой силой, от понимания того, какой ужасный поворот судьбы настиг его в этой жизни. Порш вдруг испытал столь тошнотворное отвращение к себе, к своему положению, что выносить его, казалось, было больше невозможно. Он чувствовал себя оскверненным, использованным и изломанным как никогда прежде. Осознавать, что сами его страдания доставляли Властелину удовольствие, было невыносимо. Гнев, яростный и беспомощный, кипел внутри него, требуя выхода. Он хотел кричать оттого, как ненавидел все, что представлял собой Властелин, и оттого, что он сам оказался так уязвим, так беззащитен перед его жестокостью. Порш ничего не смог поделать с тем, как предательская слеза покатилась по его щеке. Он позволил альфе приблизиться к себе и мягко, почти невесомо провести по ней ладонью, собирая влагу на шероховатые подушечки пальцев. — Ну, ну, не стоит плакать, — едва слышно произнес альфа, наклоняясь к Поршу и заглядывая в его глаза своими – стеклянными и пустыми. — Мой брат всегда говорил, что боги воздают каждому по заслугам. Наш славный Властелин думает, что он умнее всех и сможет обмануть свою судьбу, но… На мгновение замолкая, мужчина почти невесомо погладил ладонью щеку Порша, спускаясь на его шею и надавливая большим пальцем на метку Высшего альфы, пульсирующую под ним. — Даже он не сможет перехитрить богов или уничтожить их, чтобы удержать свой трон.

***

Голова Кинна раскалывалась так, словно внутри его черепной коробки находился огромный гонг, и кто-то бил по нему с такой силой, что звук от удара резонировал и мучительным эхом отдавался в каждом участке его тела. Его внутренний зверь напряженно затаился, готовясь к тому, чтобы совершить нападение. Он застыл у окна своих покоев, вглядываясь пустым взглядом в бушующее за ним ненастье — в северной столице вовсю наступала осень, а вместе с ней приходил и сезон гроз. Буря снаружи отражала бурю в его душе. Слова дяди, ядовитые и колючие, все еще звучали в его голове. — Вчера у меня состоялась приятная встреча, — произнес мужчина, намеренно раздражающе растягивая каждое слово. — Я имел удовольствие побеседовать с твоей Высшей омегой… Порш, кажется? Надо сказать, он произвел на меня впечатление. — Неужели? — недоверчиво хмыкнул Кинн. — Наш разговор был недолгим, но весьма откровенным, — альфа расплылся в довольной ухмылке, исказившей безобразный косой шрам на его лице. — Он поведал мне о том, как велика его ненависть к тебе, и заявил, что скорее умрет, чем родит для тебя наследника. Каждое слово дяди, словно змеиный яд, медленно проникало в сознание Кинна и вызывало в нем смесь недоверия и гнева, а еще какой-то отдаленно знакомой, болезненной уязвимости. Он не мог ощутить ее физически, но она была там — гораздо глубже, чем он мог позволить себе ее чувствовать — и задевала что-то, тщательно скрытое от чужих глаз и давным-давно похороненное. — Полагаю, — леденящим душу тоном произнес Кинн, не отрывая острого взгляда от стоящего напротив мужчины. — Ты счел его поведение недостойным. Недоверие к словам дяди боролось в нем с нарастающим гневом за то, что несмотря на все попытки усмирить и перевоспитать его, Порш продолжал оставаться дерзкой, строптивой омегой, которая не желала знать свое место. Внутри него под маской ледяного спокойствия бушевала буря. Его внутренний зверь ощетинился, готовый сорваться с цепи. Ему пришлось пожертвовать столь многим, чтобы оказаться там, где он был теперь, и меньше всего на свете он желал становиться после этого предметом насмешек своих подданных или врагов. — Не пойми меня превратно, Кинн, — вновь ухмыльнулся дядя Кан, протягивая руку к его плечу, но так и не осмелившись дотронуться. — Я не способен желать зла столь прекрасному, уникальному созданию. Но боюсь, мой дорогой племянник, что ты совершишь ошибку, позволив этой омеге жить лишь для того, чтобы вот так разгуливать по замку и порочить твою и без того неоднозначную репутацию. Брошенная столь изящно издевка заставила Кинна крепко сжать челюсти. Он чувствовал, как по венам струилось что-то темное и непонятное, что он отчаянно старался подавить, чтобы не дать своему дяде то, чего тот так сильно желал — увидеть проявление его слабости. — Поистине это счастье, что именно я оказался тем, кому пришлось услышать все это, — все не заканчивал свой спектакль тот. — Но если бы эти слова дошли до ушей наших врагов… Представь, в какое положение это могло бы тебя поставить! Люди решили бы, что ты так и не способен будешь завести наследника… — Не стоит так беспокоиться об этом, — перебил его Кинн, теряя терпение, но сохраняя на лице маску безразличия и холодности, пока живая, первобытная ярость пожирала его изнутри. — Я позабочусь о том, чтобы моя омега впредь держала свой рот на замке. Сутки спустя ярость в грудной клетке ощущалась не менее разрушительно, чем в ту минуту, когда единственным желанием Кинна было оторвать голову его дяде. Одна мысль о том, что бесстрашие и дерзость Порша довели его до того, что он стал марионеткой в грязных играх Кана, жгла его холодом, смешиваясь с разочарованием и гневом, которые грозили вырваться наружу разрушительным потоком. Он ждал омегу в своих покоях, чувствуя как буря внутри него начала неистово свирепеть оттого, как в нем в отчаянной борьбе схлестнулись два чувства. Гнев и желание увидеть Порша на коленях, молящим о прощении, брали верх над всем остальным, но также в нем разгоралось и нечто иное. Это было необъяснимое, незнакомое ему прежде разочарование, природы которого Кинн не мог понять. Он знал, что их с Поршем связь не была чем-то особенным, настоящим. Он вынужден был брать силой то, что принадлежало ему, независимо от своих принципов или желаний Порша, заставляя омегу подчиняться и отдаваться ему ради судьбы земель, за которые Кинн нес ответственность. Иное никогда не входило в его планы. С самого начала и по сей день он не должен был желать от Порша ничего больше, чем рождения столь необходимого ему наследника, которого лишь он способен был подарить ему. И оттого Кинн не мог понять, что задевало его столь сильно? Неужели невозможность добиться от Порша покорности была для него так тяжела и невыносима? Или тот факт, что смерть для омеги казалась участью лучшей, чем беременность от него, на самом деле был ему не так безразличен, как он готов был признать? Эта мысль была настолько неожиданной, что он дернулся от нее, словно от удара. Кинн смерил шагами комнату, пытаясь обуздать свои эмоции. Он должен был контролировать происходящее вокруг, следить за каждым, кто мог осмелиться пойти против него, и нежелание его омеги подчиняться правилам было последним в списке его приоритетов. Однако же после отвратительной исповеди Кана он не мог позволить себе проявить слабость. Альфа бросил ему личный вызов, желая уязвить его гордость и посмотреть, что Кинн будет делать. И пусть в пределах его спальни, там, где никто не мог помешать им, неповиновение Порша было для него скорее увлекательной забавой, которая дразнила его внутреннего зверя, чем настоящей проблемой, для всего остального мира его омега должна была оставаться кротким и покорным существом, послушно следуя приказам своего господина. Кинн ждал его. С каждой минутой ожидания в нем нарастало напряжение, словно сжатая пружина, готовая в любой момент сорваться. Внутренняя ярость была его привычным спутником, но то, что он ощущал теперь, было чем-то куда более опасным и неумолимым. И когда его омега наконец вошла в его покои, он уже знал, что на этот раз их встреча будет еще большим вызовом, чем предыдущие. Охваченный бурей противоречивых эмоций, Кинн наблюдал за тем, как Порш с достоинством входил в его покои. Его бедра были скрыты от глаз полупрозрачной пурпурной тканью, мягкими волнами спадающей к его босым ступням. На шеи и груди переливалось множество жемчужных ожерелий, струящихся по золотистой коже и вызывающих жгучее желание проследить их путь дразнящими прикосновениями. Его спина была идеально ровной, пока он твердым шагом бесшумно ступал по каменному полу навстречу Кинну, на мгновение заставив его потерять себя в этом пленительном видении. Это всегда было в нем — некий особенный, почти неуловимый шарм, который бередил нечто глубинное, неопределенное внутри Кинна. Порш никогда не старался понравиться своему альфе, в его движениях не было фальши и нарочитой сексуальности, искусно поданой с легкой руки наставников. Его грация была естественной и неповторимой, движения – легкими и плавными, но в его упрямо поднятом взгляде бушевало по-настоящему разрушительное пламя, в котором он желал сжечь Кинна дотла. Ярость, которую Кинн столь старательно смаковал с тех пор, как его дядя упрекнул его в неподобающем поведении омеги, вспыхнула с новой силой. Его внутренний зверь терзал его, желая сорваться с цепи и требуя наказания за неповиновение. Он глубоко вдохнул согретый камином воздух, мгновенно пропитавшийся опьяняющим запахом вишни. — Похоже, что мои слуги не справляются с твоим воспитанием, — властный тон Кинна прорезал на мгновение застывшую между ними тишину. Пространство вокруг словно искрилось от напряжения, что сквозило между их взглядами друг на друга. Порш, как и прежде, не желал подчиняться правилу не поднимать на него глаза, смотря пристальным, выразительным взглядом с вызывающим блеском, плещущимся в их глубине. После стольких их встреч, где Кинн старательно избегал всякого контакта с ним и уж тем более прямого взгляда в глаза, смотреть на него вот так теперь было до боли ошеломляюще. — Ты поставил нас обоих в весьма затруднительное положение своей недавней откровенностью, — все же невозмутимо продолжил Кинн. — Я полагаю, ты все еще чувствуешь себя довольно одиноко в своем новообретенном статусе, раз вместо того, чтобы говорить со своими наставниками, ты бродишь по замку и изливаешь душу всякому, кто готов подставить тебе плечо. В горящих глазах Порша застыло немое смятение, а его запах тронули едва ощутимые тревожные нотки. Взгляд Властелина, холодный и безжалостный, казалось, лишил его дара речи. Его рот слегка приоткрылся, но слова замерли на губах, невысказанные и забытые. — Какое наказание, по-твоему, они заслуживают за то, что позволили этому случиться? — широкие брови Кинна в издевке взлетели вверх. Казалось, Порш был удивлен, что Кинн позволил ему говорить. Ведь с тех пор как он понял, что близость Порша вызывает в нем непривычные, сложные чувства, которых он не желал, Кинн старался отдалиться от него настолько, насколько это было возможно. Никаких лишних слов и пламенных ссор, распаляющих бушующий между ними пожар. Никаких взглядов в глаза. Никаких прикосновений и сокращенный до минимума контакт кожи с кожей. Так он по крайней мере мог держать своего зверя под контролем, а это было единственным, чего он желал. Он заставлял омегу отдаваться ему без раздумий, туманя разум Порша силой своих феромонов, и таким образом мог преследовать лишь свою конечную цель, не отвлекаясь ни на какие смущающие обстоятельства. Это был их первый разговор за последние недели, и как бы сильно это не выводило Кинна из себя, его внутренний зверь зверски изголодался по тому, что уже попробовал, но чем еще не успел насытиться до конца. Руки Порша непроизвольно сжались в кулаки, и его короткие ногти впились в ладони. Было забавно наблюдать за тем, как он пытался сохранить остатки самообладания, не выдать своего страха и не выплеснуть на Кинна всю ту злость, что закипала в нем. Но его зрачки расширились, а в глазах появился несвойственный им блеск. Кинн отдал бы многое, чтобы узнать, что сейчас творилось в голове его Высшей омеги. — Слуги здесь ни при чем, — наконец заговорил Порш. Его голос с характерным оттенком упрямства едва заметно дрогнул. — Это я нарушил правила, отправившись в Левое крыло без сопровождения. Если кто и должен быть наказан за это, то только я. Слова омеги, произнесенные с гордым достоинством, вызвали в Кинне новый виток противоречивых чувств. Разумеется, он не ждал, что Порш станет просить прощения и умолять его быть снисходительным, но его хладнокровное признание вины и готовность принять наказание лишь раздразнили Кинна, заставляя желать испытать пределы столь ярого самопожертвования своей омеги. Отчаянная непокорность Порша одновременно раздражала и завораживала, и он не знал, чего хотел сильнее – подчинить себе ту искру, из которой росло его пламя, или уничтожить ее. — Мне по существу абсолютно безразлично, где тебе нравится совершать прогулки в свободное время до тех пор, пока ты держишь свой рот на замке. Но твоя дерзость выходит из-под контроля, и это начинает доставлять мне некоторые неудобства, — с ледяной усмешкой протянул он, делая шаг к Поршу. Тот остался неподвижен, хоть его взгляд и проследил за движением Кинна с яростью и опаской. — Ты выражаешь свое нежелание делить со мной постель так откровенно, что члены Совета начинают сомневаться в том, что я сделал правильный выбор, возвысив тебя и ожидая, что ты родишь мне моего законного наследника. И какое же наказание, ты предполагаешь, я должен тебе за это назначить? — Откажись от меня, — встрепенулся в ответ Порш, вздрагивая подбородок и, кажется, действительно веря, что его слова имели хоть какой-то смысл. — Ты можешь получить любую Высшую омегу, которую пожелаешь. Я тебе вовсе не нужен! Не сдержавшись, Кинн сдавленно рассмеялся, качая головой и смеряя омегу оценивающим взглядом от точеных щиколоток, украшенных тонкими браслетами, до пылающих щек, слегка тронутых макияжем. Каждая крохотная деталь в Порше была восхитительна. Даже не будь эта омега той, в ком Кинн нуждался для того, чтобы покончить с войной, он наверняка оставил бы Порша себе. — Я никогда не отказываюсь от того, что принадлежит мне, — ответил он, постепенно подходя все ближе к омеге. — Ты – мой. И это значит, что до тех пор, пока я жив, ты будешь делать только то, что я прикажу тебе. — В таком случае я буду молить всех известных мне богов о том, чтобы твой конец наступил как можно скорее, — свирепо прошипел Порш в ответ. Презрение и ненависть, с которыми его омега смотрела на него, после красноречивых речей дяди казались ему куда очевиднее, чем прежде. Кинн чувствовал их каждой клеточкой тела, и, словно раскаленное железо, они жгли его изнутри. Он желал видеть Порша на коленях, податливым и послушным, как каждая омега, ступавшая когда-либо в его покои. Но Порш был непреклонен в своих истинных желаниях, и это сводило его с ума. Его внутренний зверь жаждал поглотить, подчинить его своей власти, заставить склониться под его волей. Буря внутри закипала, будто лава, и в его сознание начали приходить мимолетные образы того, как он вновь вцепился бы в горло Порша, вынуждая пасть перед собой на колени, а затем заставил бы его стоять так до самого рассвета и до сбитых в кровь коленей, пока он заполнял бы его тело собой раз за разом до боли, до крови. До тех пор, пока омега не начала бы молить его остановиться и не была, наконец, беременна от него. Его пальцы на мгновение дернулись в слепом порыве поддаться... Но какая-то неведомая сила резко и твердо удержала его руку, и Кинн так же резко остановился, ощущая как глаза постепенно становятся алыми, а внутренности закручиваются в спираль. Он не мог причинить Поршу вред. Эта мысль, прорезавшая его сознание, была беспощадной и заставила его испытать невыносимую, непростительную слабость, на которую он не имел права. Как это было возможно, что он, привыкший к беспрекословному и неукоснительному подчинению, мог оказаться столь бессилен перед омегой? Его желание наказать Порша и лишить его остатков его глупой гордости было таким отчетливым, но... Оно не было продиктовано жестокостью. Скорее это было отчаянием. Отчаянием от осознания собственной беспомощности, от невозможности понять и контролировать чувства Порша. Кинн смотрел в его горящие отвращением глаза, пытаясь разглядеть в них хоть намек на страх, но видел лишь яростное презрение. Кровь стучала в его висках, и закипающая внутри злость требовала выхода. Он крепко сомкнул веки, стараясь подавить рвущуюся наружу тьму, которая мучила и терзала его изнутри. — Ты можешь молиться кому угодно о моей смерти, — произнес он, слыша хрипотцу в собственном голосе. Вдыхая глубже пресыщенный запахом омеги воздух, он уже не хотел ничего больше, чем отослать ее прочь. — Но тебе следует хорошо подумать о том, что в таком случае будет с тобой. — О чем ты говоришь? — в обжигающем взгляде Порша блеснуло непонимание, отраженное в трепещущих языках пламени в камине. Вновь открывая глаза, Кинн сделал последний шаг к нему, сокращая расстояние между их телами до предела. — Ты даже представить себе не можешь, сколько людей желает видеть меня мертвым, — ответил он, понижая голос почти до шепота, желая пробрать им Порша до самых костей. — По сравнению с тем, что могут сделать они, твои маленькие молитвы ничего не стоят. Но если когда-нибудь кому-то из них удастся убить меня, то я по крайней мере просто умру, а вот тебя будет ждать весьма незавидная судьба. Его слова, произнесенные ровным, ледяным тоном, посеяли сомнение во взгляде Порша, стоило его голосу ненадолго стихнуть. Кинн наблюдал за меняющимся выражением лица омеги с холодным любопытством, изучая каждую реакцию его тела на свою близость. Заметив, что на этот раз Порш не попятился к двери, стараясь держаться от него как можно дальше, Кинн слабо ухмыльнулся. — Ты едва ли можешь представить себе участь стать трофеем в руках моих врагов, — продолжил говорить он. — Эти альфы не просто возьмут тебя силой. Они затрахают тебя до полусмерти, и будут делать это снова и снова, потому что это будет все равно что насмехаться над моим поражением. А если после этого ты забеременеешь, они убьют твоего ребенка у тебя на глазах, потому что твое тело уже обезображено моей меткой, пропитано моей силой, как будет и он. Ты будешь жить в самом унизительном и беспросветном рабстве, какое можешь только себе вообразить, и молить станешь уже не о моей, а о своей собственной смерти. Вот только ничего уже нельзя будет повернуть назад. Тонкая линия сжатых полных губ Порша слегка дрогнула. И пусть он промолчал в ответ на хлесткие слова Кинна, это молчание было куда громче любых слов, что терзали его в этот момент. Всего на мгновение в его прекрасных глазах промелькнула тень, но она была так мимолетна и исчезла так быстро, что Кинн не сумел расшифровать, был ли это страх или нечто иное. Эта тень сменилась уже знакомым ему мятежным огоньком, который теперь казался еще более вызывающим, чем прежние хлесткие слова Порша. В его глазах загорелась неожиданно ярая готовность принять любые последствия, и для Кинна это оказалось сродни проклятию, но вместе с тем и какому-то странному, извращенному источнику восхищения. Он смотрел на Порша, не отрываясь, и отчего-то чувствовал как тьма внутри него несмело поддается, будто бы едва заметно отступает. Скованные прежде мышцы спины и плеч начали расслабляться. Его пальцы вновь потянулись к омеге, но на этот раз ничто уже его не сдерживало. — Ты не сможешь заставить меня принять твою жестокость лишь потому, что в чужих руках она носила бы другое обличье, — голосом, полным горечи, тихо произнес Порш, даже не шелохнувшись, когда широкая ладонь Кинна легла на его шею, большим пальцем скользнув по щеке. — Нельзя оправдать одно зло другим. Я отвергаю оба из них, и ничто не заставит меня согласиться на меньшее. Губы Кинна едва дрогнули в усмешке, но он не нашелся с ответом, продолжая бесцельно поглаживать мягкую кожу на щеке Порша, позволяя омеге молча изучать себя взглядом, полным какой-то необъяснимой тоски и скорби. В глубине души он знал, что несмотря на свою трогательную наивность, Порш был прав. Он сам уже давно перестал различать оттенки тьмы, которая жила внутри и вокруг него. Он даже не помнил, как выглядел свет, и как это ощущалось, когда его лучи согревали сердце, которое было уже давным-давно похоронено заживо и забыто. Как жаль, что вспоминать о нем было уже слишком поздно.