Наследие

***

Ему снова снилась мама. Отчего-то ему казалось, что он помнил ее куда лучше, но прошло целых десять лет с тех пор, как ее не стало, и ее образ в его памяти стал до боли неясным и неопределенным. Он помнил ее мягкие руки, длинные черные волосы, волнами спадающие на плечи, помнил, что она всегда носила открытые платья, и ее кожа сияла оттенками золота в свете яркого солнца. Он помнил, как в детстве больше всего на свете он мечтал стать похожим на нее. — Последний штрих, кхун Порш, — раздался сбоку тихий голос служанки, и он отстраненно кивнул, наблюдая за тем, как она с осторожностью берет поочередно каждую его ладонь и наносит цветочный бальзам на запястья. Вновь стоя посреди уже знакомой комнаты, где его каждый раз готовили ко встрече с Властелином, Порш смотрел на свое отражение, пытаясь найти хоть какое-то сходство между собой и тем призрачным образом матери, который не покидал его сны. Но в действительности он был похож лишь на блеклую и тусклую тень себя самого. Его тело заметно исхудало и вместо выразительных очертаний приобрело более изможденный, костлявый вид, так что каждое ребро теперь уродливо торчало наружу из-под длинной алой мантии, сшитой из тончайшего шелка. Искусно наложенный макияж едва перекрывал его впалые щеки и синяки под глазами, но ему казалось, что свет жизни в них безвозвратно погас, превращая их в бездонный колодец отчаяния. Порш думал, что как бы слуги ни старались, его изысканный внешний облик не способен был скрыть уродство, разъедающее его изнутри. Тяжесть в груди с каждым днем ощущалась все более сильно, словно его бедное сердце превращалось в кусок камня, такой же холодный, каким был взгляд Властелина, когда тот смотрел на него. Он до сих пор не мог перестать ощущать себя тонущим в бескрайнем ледяном океане от одних только воспоминаний о том, как мужчина смотрел на него той ночью. Это был взгляд человека, лишенного всяких чувств и желаний, ведомого только ощущением безграничной власти и зияющей пустоты, которая с каждым днем становилась все глубже и темнее. “...твое тело уже обезображено моей меткой, пропитано моей силой…” Эти слова до сих пор звучали в его голове, словно высеченные на камне, который не сдвинуть и не разрушить. Низкий, леденящий душу голос Высшего альфы пробрался ему под кожу, и как бы Порш ни старался, он не мог перестать слышать его. Но было в этом голосе что-то еще… Что-то помимо дикого холода и пронзительной бессердечности. Скрытое настолько глубоко, что Порш не мог быть уверен, что мелькнувшее в нем нечто не было плодом его воспаленного воображения. Смертельная усталость… Целых шесть бесконечно долгих ночей с тех пор, как он в последний раз видел Властелина, Порш прокручивал в памяти то мгновение, когда он услышал ее. Тогда ему показалось, что он почувствовал каждой клеточкой тела как изменился тон голоса мужчины, выражение его глаз, даже манера держать себя. Всегда идеально ровные, напряженные плечи воина и правителя будто бы на мгновение дрогнули. В ту ночь Властелин впервые не взял его силой. На несколько минут его теплая рука легла на шею Порша, но в этом движении не было и намека на желание причинить ему боль. Властелин не сжимал его шею так, как делал это прежде, желая показать омеге ее место у своих ног. С его губ не срывались насмешки и злые слова, пропитанные цинизмом и отвращением к жизни. Он не издал ни единого звука, пока пристально всматривался в глаза Порша, а затем рассеянно скользил взглядом по его лицу. Это были самые интимные мгновения, что они пережили вместе с тех пор, как этот мужчина появился в жизни Порша и сделал его своей собственностью. И когда эти мгновения оборвались, Властелин просто приказал ему возвращаться в его покои. Порш не понимал, что должен был чувствовать после этого. Нелепо плетясь обратно в Правое крыло, он не мог поверить, что эта ночь не закончилась для него точно также, как в к другие, когда Властелин требовал его к себе. Пит отвел его в купальню, его красивую алую тунику сменили на ночнушку, и он вернулся в собственную спальню, забравшись в постель и спрашивая себя о том, какого черта между ними произошло. Он должен был испытывать отвращение от того, что Властелин наговорил ему. Но вместо этого все, о чем Порш мог думать, сосредоточилось в той крохотной слабости, которую Высший альфа позволил себе проявить перед ним. В том осознании, что каким-то образом этот бессердечный человек способен был испытывать к нему нечто, что заставляло его пусть и на мгновение, но сдаться перед ним. И чем дольше Порш смаковал эту мысль, тем сильнее распалялась внутри какая-то незнакомая прежде, темная часть его, которая требовала ответов. Но ни на следующий день, ни спустя еще несколько суток Властелин так и не отдал приказ слугам привести его в свои покои. Порш не понимал, почему каждый день с замиранием сердца смотрел на то, как его занятия прерывал Пит, ожидая услышать, что сегодня вечером он должен будет явиться к своему господину. Вместо этого надзиратель лишь отводил его на обед, и Порш понимал, что в этот вечер, как и в другие, он не сможет вновь попытаться прорваться через броню мужчины, чтобы добраться до тех ответов, которые вдруг стали ему так отчаянно нужны. Со дня на день у него должна была начаться течка. Он уже чувствовал, как та день за днем подкрадывалась к нему все стремительнее, липким потом начиная оседать на коже, но он все еще был в полном сознании, когда Властелин наконец снова призвал его. Ступая босыми ногами по каменному полу Левого крыла, Порш внимательно вслушивался в постукивание тонких золотых браслетов по щиколоткам, разлетающееся эхом по коридору от каждого сделанного им шага. Он не представлял, чего ждать от очередной их встречи, потому что происходящее между ними становилось с каждым разом все менее предсказуемым. Как будто назло, все вокруг, казалось, замедлилось, и Порш боролся с желанием вылезти из собственной кожи от тревожного ожидания собственной участи. Разумеется, он не ждал, что из-за одной допущенной слабости Властелин разом прекратит свои попытки зачать наследника. В особенности теперь, когда для этого наступало самое что ни на есть благоприятное время. Но тот непривычный оттенок в голосе Властелина, полный какой-то отчаянной, безнадежной усталости, тот долгий, пронзительный взгляд, на глубине которого что-то, что прежде рвалось с цепи и металось, вдруг замерло, поддаваясь… Все это посеяло в душе Порша зерна тревожного предвкушения, которое сдавливало грудную клетку с такой силой, что оно грозилось и вовсе задушить его. Когда стража наконец распахнула перед ним двери в покои Властелина, он остановился на пороге, заставляя себя сделать последний, решающий шаг. Войдя внутрь, он ожидал увидеть широкую ровную спину мужчины, привычно стоящего у окна, но вместо этого обнаружил его сидящим за столом, лицом к нему, не отрывающим взгляд от разгорающегося в камине пламени и делающим медленные, размеренные глотки из полупустого стакана виски. Воздух в комнате казался промерзшим и застывшим. Каждая деталь в образе Высшего альфы выдавала его напряжение. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок, и Порш нерешительно замер у двери, не отводя взгляд от одинокой фигуры мужчины. Тот не удостоил его и взглядом, и время, казалось, остановилось вовсе, потому что он продолжал молча смотреть на сверкающие языки пламени, откинувшись на спинку стула и широко разведя обтянутые кожаными брюками ноги. Его аура источала силу и величие, а запах табака, что исходил от него, добавлял ей тяжести и какого-то тонкого, изощренного ощущения опасности, которое заставило Порша в волнении ждать своей участи. — Твоя течка еще не наступила? — он вдруг нарушил опустившуюся на спальню оглушающую тишину, и от звука его голоса Порш ощутимо вздрогнул всем телом. Он хотел бы съязвить и заявить о том, что любой уважающий себя альфа смог бы определить состояние течной омеги, но отчего-то задевать подобными высказываниями мужчину, под маской безразличия на лице которого бушевала тьма, разъедающая все вокруг, ему не хотелось. — Нет, — коротко ответил Порш, едва размыкая губы. Его ложь о том, как опасно близок он на самом деле был к течке, опустилась звенящей пустотой между ними. — Тогда какого дьявола ты здесь делаешь?! — раздался раздраженный рык альфы ему в ответ. Порш удивленно вздохнул, опешив. Словно бы в муках закрывая глаза, мужчина сделал еще один глоток виски, пока Порш просто смотрел на то, как напрягались мышцы его шеи и как дергался кадык, теряясь в догадках относительно того, что должен был ответить. Разве не сам Властелин приказал ему появиться здесь?... К счастью, ему не пришлось задавать вопросы. — Я приказал привести тебя сюда не раньше, чем когда твоя течка начнется в полной мере, — произнес он, одним глотком допивая остатки виски в бокале. Поршу показалось, что в этом движении сквозила какая-то отчаянная ярость, и от этого его грудную клетку сдавило только сильнее. Он не мог понять, что должен был делать. Остаться и ждать, когда Властелин решит судьбу его сегодняшней ночи, или покинуть его спальню в надежде, что не увидит этого человека как можно дольше? Он еще никогда не проводил течку в присутствии альфы. С ним всегда была Мэй и другие слуги, омеги или беты, работавшие в доме его дяди, и Порш понятия не имел, как отреагирует его тело на столь явную близость мужчины, чья метка уродливым клеймом зияла на его шее. И, говоря откровенно, он не был готов таким образом испытывать свою судьбу. — В таком случае, мне лучше уйти, — огласил он свое намерение, по-прежнему не спуская глаз с альфы и медленно разворачиваясь к двери. — Стой. Приказ Властелина пронесся раскатом грома по всему периметру спальни. Порш едва не подскочил на месте, выдыхая отравленный едким запахом табака воздух из легких. По шее сзади пробежала настойчивая капля пота, но он проигнорировал это, продолжая стоять к мужчине спиной, лишь медленно поворачивая голову в его сторону. — Подойди. Порш теперь смотрел на него сбоку, наблюдая за тем, как, не двинувшись с места, он сжимал голову руками с обеих сторон. Длинные пальцы путались в темных прядях его волос, роняя их на виски и кончики ушей. Отчего-то это заставило Порша осознать, что они стали несколько длиннее с тех пор, как он увидел Властелина впервые. Это странным образом побудило его сделать шаг к мужчине, подходя ближе и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от стола, за которым он сидел. — Что ты чувствуешь? — задал вопрос он, но его голос прозвучал глухо, направленный не напрямую к Поршу, а куда-то вдаль, где танцевали яркие языки пламени. Его вопрос выбил Порша из колеи, и это начало казаться ему забавным. Этот мужчина был и оставался для него неразрешимой загадкой. Он не мог избавиться от ощущения, что тот не желал видеть его здесь. — Что ты имеешь— — У тебя уже есть симптомы? — хрипло перебил он несмелый отклик Порша. Голос мужчины был резким и хлестким. Он звучал так, что становилось очевидно — на его вопрос можно было дать ответ только один раз, и этот ответ должен был быть верным. — Нет, — все равно солгал Порш. — Если бы у меня уже были симптомы, я не смог бы стоять здесь в таком виде. С вызовом указав на свой тщательно подготовленный образ, он закатил глаза, осознавая, что Властелину даже не было дела до всех этих стараний его слуг. Мужчину совершенно не волновало, как Порш выглядел, когда его приводили к нему. Каждый раз он проходил через эти унизительные процедуры удаления волос, очистки и голодания ради этого эгоистичного ублюдка, а тот даже не удостаивал это вниманием, думая лишь о драгоценном наследнике, которого ему так не терпелось породить на свет. Зачем вообще ему был так нужен ребенок? Он был слишком умен и расчетлив, чтобы слепо следовать инстинкту продолжить род, и слишком молод, чтобы всерьез беспокоиться о передаче власти и трона. Ни за что на свете Порш не мог бы представить, чтобы у такого закрытого, властного и беспощадного человека могли проснуться отеческие чувства, а если дело было только в мести, то насмехаться над своим отцом, используя таким образом Порша, он мог бы и не обременяя себя при этом детьми… Эта мысль унесла бы Порша гораздо дальше, если бы ледяной тон Властелина не прорезал звенящую тишину его спальни снова. — Все может измениться для тебя теперь, когда ты принадлежишь мне. Твое тело начнет реагировать на подобные вещи иначе. От этих слов что-то в Порше словно бы замерло, застыло, как искрящее напряжение между ними. Нет, он не хотел этого. Он не мог этого допустить. Ощущая, как еще одна капля пота катится от уха по боковой стороне его шеи, задевая метку, Порш упрямо покачал головой. — Ничего не изменится, — ответил он, едва сдерживая презрительную ухмылку. — Не важно, в течке я или нет и как реагирует мое тело, ведь на самом деле я не принадлежу тебе. Ты берешь то, что хочешь, силой, но это ничего для меня не значит. Я покорюсь лишь тому альфе, которого захочу добровольно, но тебе им не стать никогда. Порш знал, что дразнить озлобленного, агрессивного зверя было неудачной идеей. Его инстинкт самосохранения вопил, что он должен был остановиться, что один вид Властелина этим вечером был достаточным поводом не пытаться вывести его из себя, но было уже слишком поздно. Его слова будто бы вырвались из плена, необдуманные, но хлесткие и бьющие прямо в цель. Он успел почувствовать гордость за то, что осмелился бросить их в лицо своему бессердечному хозяину, хотя омега внутри него изогнулась от боли, разрушаясь от этой слепой, бездушной ненависти к альфе, которую Порш испытывал в этот момент. Но мгновение этой гордости пронеслось так быстро, что не стоило ни гроша. Вместо того, чтобы почувствовать превосходство над Властелином, Порш только вывел его из себя. По лицу мужчины пробежала тень в ответ на его слова, и он поднялся из-за стола так резко, что лишь услышав оглушительный удар огромной силы по поверхности стола Порш осознал, что произошло, вздрагивая всем телом. Внутри него все похолодело. На секунду он уставился на крупный след от кулака, что яростно впечатался в деревянное покрытие стола, пока звон разбитого бокала из-под виски эхом разносился по покоям. Порш замер, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд от приближающейся к нему фигуры, воплощающей собой безграничную власть и неконтролируемую ярость. Взгляд Высшего альфы, обычно холодный и бесстрастный, вспыхнул ледяным огнем. — Ты – мой! — прорычал мужчина, протягивая руку и сжимая в ладони горло Порша. Отчаянно всхлипнув, тот вцепился короткими ногтями в запястье мужчины, желая освободиться, но его хватка на шее была такой сильной, что это было невозможно. Инстинктивно глотая ртом воздух, Поршу оставалось лишь яростно смотреть в его глаза. — Ты принадлежишь мне! — не унимался тот. Страх, холодный и липкий, змеей скользнул по позвоночнику Порша, парализуя его с головы до ног и оставляя на волю грубой хватки Властелина на его горле. — Никто, ни один чертов альфа не посмеет прикоснуться к тебе! А если ты когда-нибудь позволишь себе прикоснуться хоть к одному из них, я убью его! Весь мир Порша мгновенно сузился до пары темных, пылающих гневом глаз. Железная хватка на его горле заставила его легкие гореть огнем, пока паника, острая и жгучая, волнами захлестывала его сознание. Он пытался вдохнуть, но из его сдавленного горла вырвался один лишь хрип. Слова Властелина были пропитаны столь жгучей ревностью и угрозой, что каждое из них словно плеть оставляло отметины на и без того истерзанной душе Порша. Его пальцы судорожно сжались, царапая предплечье Властелина. Этот мужчина мог в эту же секунду раздавить его горло в своей железной хватке, сломать его, как игрушку. Но та слепая и безудержная ярость, что пылала на глубине его глаз, в этот момент испугала Порша куда больше, что вероятность собственной смерти. В ней была тьма, безумная и всепоглощающая, способная разрушить все на своем пути. И Порш, захлебываясь воздухом и страхом, вдруг осознал, что, сам того не желая, стал ее собственностью. "Ты принадлежишь мне." Эти слова, произнесенные с такой собственнической жадностью, вызвали в нем смесь странных, болезненных эмоций, от которых его сознание помутилось. В них слышалась не только угроза, но и обещание. Обладания, абсолютного и безраздельного. Требования, которому нельзя прекословить. Бесповоротности, что заставляла Порша чувствовать себя порабощенным навеки. Но потом… Словно что-то резко переменилось в свирепой фигуре напротив, и Властелин, как ошпаренный, отдернул руку от горла Порша, выпуская его из своей хватки и стремительно делая широкий шаг назад. Порш почти рухнул на стол, упираясь в него ладонью, пока другая его рука схватилась за собственную шею. Он шумно вдыхал ртом воздух, пока перед глазами расплывался след от удара, и понятия не имел, чего ждать от мужчины дальше. Кашель сотрясал его тело, вырываясь из груди судорожными толчками. Хотелось плакать, но Порш не мог позволить себе проявить слабость перед ним. Нерешительно повернув голову к Властелину, он обнаружил того стоящим в полуметре от себя и смотрящим на свою руку, которая только что сжимала горло его горло в тиски. То, что творилось в этот момент во взгляде мужчины, было невозможно распознать и объяснить, но эта неожиданная перемена в нем ошеломила Порша больше, чем то, что Властелин сделал прежде. Несколько мгновений между ними зрела тишина, пока Порш медленно приходил в себя. Мир вокруг постепенно обретал четкость вновь, и он смотрел на Властелина в ожидании его следующего шага. Молчание альфы казалось ему страшнее, чем все сказанные прежде слова, но в то же время он не желал больше ничего слышать. — Ты родишь этого ребенка, хочешь ты того или нет, — наконец произнес он. Теперь его голос звучал твердо и непоколебимо, но в нем не было той оголенной озлобленности и жажды отстоять свое. Холод вновь вернулся и в его взгляд, тьма на глубине которого начала постепенно обретать привычные ледяные оттенки. — Зачем? — задал Порш трепещущий в его сознании вопрос, устремляя взгляд на Властелина — прямо в бездну этой тьмы, что скрывалась за хмуростью, которая, в свою очередь, была искусно спрятана под маской безразличия. Этот человек вдруг открылся Поршу с совершенно новой, не знакомой прежде стороны. Мужчина был закрытой книгой с тысячей обложек — слой за слоем он должен был снять каждую из них, чтобы добраться до сути. — Зачем тебе нужен этот ребенок? — вновь повторил он вопрос, когда предыдущий остался без ответа. Их взгляды схлестнулись друг с другом в немой схватке, но Порш не собирался отступать. Ему нужно было знать. Это была не такая уж высокая цена за все его страдания. Но вместо того, чтобы наконец дать ему ответ, Властелин сделал худшее, что Порш только мог себе вообразить. Тошнотворный запах табака, наполненный феромонами альфы, вдруг тронул ноздри Порша, распространяясь по комнате столь стремительно, словно все это время мужчина держал его, как пса на привязи, а затем отпустил на волю. И когда тот добрался наконец до своей добычи, его острые клыки впились прямо в нутро Порша, проникая так глубоко, что это было уже неотвратимо. — Нет! — в голос закричал Порш, в отчаянии ударяя кулаком по столу. — Ты просто трус! Видят боги, ты не заслуживаешь этого ребенка! Как бы он ни желал послать его к черту, вырваться или заплакать, дурманящий аромат феромонов Властелина уже начал окутывать его, словно невидимая паутина, сжимающая в тиски. Он проникал в легкие Порша с каждым вдохом, растекаясь по венам и отравляя его кровь огненным ядом желания. Сознание начало неумолимо мутнеть. Мысли спутались, теряя привычную четкость. Ощущение всепоглощающей ненависти к мужчине перед ним начало терять свои краски и очертания, и Порш несколько раз ударил кулаком по столу снова, но силы в его руке уже не было. Ему вдруг начало казаться, что его кожа горела, и по ней начали стекать капли пота, смутные воспоминания о которых потонули в ощущении запаха Высшего альфы. Его мышцы напряглись, и по коже пробежал озноб. Он предвкушал прикосновения, слепо и податливо выгибаясь так, что почти рухнул на стол грудью. Его украшения с глухим звуком ударили о поверхность стола. По внутренней стороне его бедер побежали теплые мурашки, и он выгнулся, словно кошка, подаваясь назад. — Альфа…. Собственный голос показался ему чужим. Он чувствовал каждой клеточкой, как мужчина подходит к нему сзади, и когда его холодные руки сдвинули его одежду и легли на его талию, внутри него разгорелось пламя, жар которого с каждой секундой становился все нестерпимее. Порш пытался сопротивляться этому жару, цеплялся за обрывки разума и обжигающего презрения, что только что испытывал, но его воля таяла, словно в нем не осталось сил бороться. Он слышал лишь учащенное биение собственного сердца и гул крови в ушах, и все, чего он хотел, это почувствовать своего альфу внутри себя, слиться с ним в единое целое. В голове пульсировала лишь одна единственная мольба, навязчивая и всепоглощающая, которую он выстанывал снова и снова, пока чужие руки уверенно сжимали его бедра: — Альфа, прошу… Его запах, его сила, его власть… Порш чувствовал, что терял себя в них, растворялся в этом терпком, опьяняющем тумане, безвольно отдаваясь Властелину и становясь заложником собственного разбушевавшегося желания. Последним, что Порш помнил, прежде чем провалиться в беспамятство, были его холодные руки. Он думал, что они снова тянулись к нему, чтобы сжать его горло и причинить ему боль, но на этот раз… Они лишь осторожно гладили его по спине.

***

“Нет, прошу… Нет, нет, нет…” — вновь слышал он собственный тихий, отчаянный шепот. Пространство вокруг было бесконечным, и этот звук разлетался по нему на миллионы километров вокруг, но никто не мог ответить ему. Все вокруг замерло, поблекло, потеряло смысл. “Прости меня…” Мучимый душераздирающей болью, он поднял ладони к лицу, пачкая его в чужой крови. Багровые капли стекали с них по его запястьям и падали на лежащее в его руках тело. “Не оставляй меня…Не оставляй, прошу…” Словно в бреду, он отчаянно зарылся пальцами в волосы, желая выдрать их с корнями, пока его стоны, крики и плач растворялись в безграничной пустоте. Тысячи бездыханных, мертвых тел лежали повсюду вокруг него. Их кровь была на его руках, как и их боль, как и все их страдания. Но все они не имели для него значения. Только он. “Вернись, вернись ко мне, молю… Прости меня… Я не мог, я не хотел…” Все должно было быть не так. Он не должен был, не мог так поступить. Не мог собственными руками уничтожить то единственное, чем дорожил больше всего на свете… Нужно было держаться от него как можно дальше. Нужно было защитить его, но время уже нельзя было повернуть вспять. И теперь он только сжимал когда-то такое прекрасное, но теперь изуродованное, растерзанное тело в своих ладонях, умоляя его очнуться, но все было тщетно. Он был обречен провести вечность, ненавидя себя за свою жестокость, омытый в его крови. Тоскующий и подыхающий от отчаяния без единого шанса на спасение. Он был спасением. А теперь ничего уже не осталось. “Мне так жаль… Я не хотел, я никогда не хотел причинять тебе боль…” Отдаленный шепот тысяч голосов вдруг донесся до него словно из ниоткуда, пронизывая каждую клеточку его тела. Слова проникали так глубоко ему под кожу, что, казалось, они были им самим. “Монстр” “Убийца” “Чудовище” “Нет, нет, нет, умоляю”, — без конца повторял он, отчаянно сжимая такое родное, но такое холодное тело в своих руках. Он плакал навзрыд, моля всех богов о пощаде, прижимаясь лицом к груди человека, чью жизнь отнял в порыве своей никогда не прекращающейся агонии. “Чудовище” “Убийца” Он не заслуживал ничего больше, чем смерть. “Пожалуйста”, — продолжал шептать он, будучи не в силах больше смотреть в пустые, раскрытые в ужасе глаза и видеть в их отражении образ, созданный гудящими голосами толпы. “Монстр” “Умоляю, прости меня… Я не хотел…” Он не заслуживал ничего, кроме вечных страданий и пустого, бесконечного одиночества. Он уже никогда не увидит свет и будет наказан за то, что сделал. Он убийца. Монстр. Чудовище. Его отчаянный крик прорезал пустоту, но никто не мог спасти его от этой боли, от его собственной тьмы и злобы. Только один человек был нужен ему и только с ним он сам желал остаться до конца времен, но его собственное безумие заставило его уничтожить и это. Он был обречен до конца своей вечной жизни собственными руками уничтожать все, о чем заботился и чем дорожил. Теперь лишь смерть могла быть его вечным спутником. И у нее было лицо Порша…

***

— Кинн, Кинн, проснись! Проснись, ну же! Чей-то отчаянный зов заставил его подорваться с постели так резко, что на мгновение он испугался того места, где оказался. Сознание плыло, а грудная клетка поднималась и опускалась так стремительно, что в первые секунды казалось, что паника охватила все его существо. Он растерянно повернул голову, с удивлением обнаруживая перед собой полный тревоги и волнения взгляд Кхуна. Его старший брат сидел на постели рядом с ним, отнимая руки от его плеч и бегло осматривая его сгорбленную фигуру. — Кхун? Что, — он запнулся, закрывая глаза и грубо растирая веки пальцами, чтобы прийти в себя. — Что ты здесь делаешь? Только сейчас Кинн понял, что находился в собственной спальне. Вокруг было темно, и огонь в камине едва-едва горел, не освещая и не согревая покои. Он сел на постели, чувствуя как влажная кожа неприятно липнет к насквозь промокшим от пота простыням. Голова раскалывалась от боли. — Ты кричал во сне, — с беспокойством, пропитавшим каждую нотку его тихого голоса, ответил Кхун. Запах жасмина, всегда сопровождавший омегу, впивался в ноздри необычайно резкими акцентами. — Твой слуга разбудил меня. Он подумал, что с тобой случилось что-то ужасное. — Черт… Растирая ладонью затекшее плечо, он начал постепенно приходить в себя после пережитого кошмара, который годами не переставал преследовать и мучить его из ночи в ночь. Этот сон всегда ощущался настолько реальным, что порой ему требовалось по-настоящему много времени, чтобы убедиться, что он находился в стенах собственного замка, с его рук не стекала кровь, а пространство вокруг не было усыпано телами растерзанных им людей. — Кто это был на этот раз? — снова заговорил Кхун, протягивая ему полотенце, чтобы вытереть пот. Он был таким мокрым, словно только что искупался в озере. Проигнорировав вопрос, Кинн начал почти агрессивно тереть обнаженный торс, грудь и плечи, избегая прямого взгляда в глаза омеги. Прежде в его кошмаре всегда были лишь они с Кимом, и это доставляло ему без того немало неудобств. Меньше всего на свете он хотел говорить о том, что с некоторых пор он видел на их месте совсем другое лицо. — Ты принимаешь настойки? — Я не могу принимать это дерьмо! — рявкнул он, наконец не выдержав давления, отбрасывая ткань в сторону и поднимаясь с постели. Кхун даже не шелохнулся, привыкший к его давно уже ставшей хронической злобе. — От них у меня притупляются реакции. — Но Кинн, твои кошмары становятся такими частыми, что если ты не будешь подавлять их, они окончательно тебя доконают, — протестовала омега, упрямо скрестив руки на груди. — По-твоему, будет лучше, если ты начнешь засыпать на приемах послов? Или, может, прямо на собраниях Совета? — Этого не произойдет. — Неужели? Ты готов рискнуть и подарить нашему дядюшке возможность увидеть тебя во всей красе твоей слабости? — У меня нет слабостей! — гневно отрезал Кинн, подхватывая недопитый прошлым вечером виски и жадно глотая прямо из графина. Напиток обжигал горло, только распаляя бурю внутри него, что никак не унималась после столь болезненного, затяжного кошмара. За окном стояла глубокая ночь, и Кинн осознал, что не прошло и нескольких часов с тех пор, как он вернулся из покоев Высшей омеги. Порш уже третий день проводил в бреду течки и не мог самостоятельно добираться до его спальни, поэтому для обеспечения наиболее благоприятных для зачатия условий лекарь порекомендовал Кинну самому навещать его. Это шло в разрез с его принципом никогда не изменять строжайшим правилам встреч с омегами, что определенно его беспокоило, если не сказать раздражало. Но с Поршем и без того целая куча его правил летела к черту, и потому вынужденная необходимость встречаться с ним в несколько иных условиях не могла пошатнуть стремление Кинна как можно скорее заполучить долгожданного наследника. У его людей иссякали силы бороться в этой невыносимой войне. Куда сложнее было мириться с тем, что с каждым днем своего пребывания в замке Порш все глубже забирался ему под кожу, заставляя Кинна испытывать чувства, которые все более неотвратимо превращались для него в пытку, что не имела конца. Его пылающий взгляд, гордо вздернутый подбородок и дерзкий рот, неустанно извергающий проклятия, его редкая красота и поразительное бесстрашие сводили с ума внутреннего зверя Кинна, который, будучи ее полноправным и единственным хозяином, требовал от омеги подчинения и покорности, но не способен был их заполучить. Он как только мог старался подавлять инстинктивные реакции и порывы в отношении Порша, стремился держаться так далеко от него, как это было возможно, не говорить с ним и не смотреть в его глаза, на глубине которых зарождалась жгучая ненависть. Не прикасаться к нему и не позволять ему прикасаться к себе. Он старался свести их контакт к минимуму, ограничившись только физическим актом зачатия — он желал лишь брать то, что принадлежало ему по праву, а затем оставлять омегу на попечение слуг. Но стоило только на мгновение потерять контроль над собой, как Порш тут же утягивал его в свои сети, лишая самообладания и хладнокровия, буквально разрушая одну за другой его стены, которые были для других неприкосновенны. И это выводило Кинна из себя настолько, что его злость на эту свою столь сокрушительную слабость находила выход лишь в том, чтобы повязать омегу и вновь доказать ей, что она принадлежит только ему. Он нарочно отказывался от встреч с Поршем, игнорируя закипающую внутри агонию и желание насытить ту тьму, что свирепела все больше с каждой минутой, что он проводил вдали от омеги. Но даже их редкие встречи оставляли на нем неизгладимый отпечаток, а теперь и его сны становились их уродливым отражением. Ему нужно было начать трахать других омег, чтобы избавиться от этой глупой, навязчивой потребности в Порше, но каждый раз что-то словно уводило его прочь от мыслей о Внутреннем дворце и его омегах. Так он проводил ночь за ночью в своих покоях без шанса хоть как-то облегчить боль и ревущее внутри нечто, но, не находящее выхода, оно только сильнее изводило его, и страшный сон с участием Высшей омеги стал повторяться все чаще. Теперь каждую ночь он видел в худшем из своих кошмаров прекрасное лицо Порша, и его внутренний зверь все громче выл от тоски и отчаяния. Это злило так, что он готов был проломить от удара стену, только чтобы перестать видеть этот чертов сон, словно заперший его в его персональном аду. — Я просто надеюсь, что ты по крайней мере ищешь другой способ, как справиться с этим, — спустя несколько секунд Кхун вновь прервал повисшую между ними глухую тишину. Кинн слепо смотрел в окно, стоя к нему спиной, но пристальный взгляд брата пронизывал его с головы до ног. Жар отступал, но на смену ему приходила предательская мелкая дрожь. — Ты не можешь не спать ночами, шатаясь по замку, как призрак, или проводить их за работой в библиотеке. Ты должен спать. — А моим следующим приказом должно быть оторвать голову Киму за шпионаж и стукачество, — закатив глаза, все же ответил Кинн, но в его голосе не звучало запала претворять эту угрозу в жизнь. Его братья всегда оставались на его стороне, даже когда ему не нравились методы их поддержки. Кхун тихонько рассмеялся, рассеивая тьму покоев привычными теплыми нотками голоса, и Кинн почувствовал, как буря внутри него чуть успокаивается. Лишь его старший брат мог дать ему пусть единственное и призрачное, но все же подобие омежьего тепла, которое было ему так нужно. Когда Кухн был рядом, ему отчего-то всегда становилось легче дышать, хотя настойчивое желание омеги забраться в его душу и безжалостно препарировать ее раздражало Кинна донельзя. — Твоя омега все еще в течке, не так ли? — мягко спросил Кхун, с любопытством наклоняя голову набок. — Надеюсь, хотя бы это ты узнал от слуг, а не от нашего младшего брата. Не хочу, чтобы Ким совал свой нос в спальню к моей омеге. — О, нет, Ким тут не при чем, — хохотнул Кхун в ответ. — Просто от тебя буквально разит течной омегой, ведь ты даже не удосужился помыться после того, как вернулся обратно в свои покои. Сделав глубокий медленный вдох, Кинн постарался на этот раз не быть грубым, сохраняя молчание. Его буря становилась все тише, и ему почти удалось взять ее под контроль. — Как он? Повисший в воздухе вопрос заставил Кинна ощутить, как что-то почти неуловимо дернулось внутри него. Память услужливо подкинула ему мгновения той близости, что они разделили, когда течка Порша наконец наступила. Порш метался по постели словно в лихорадке, когда Кинн вошел в его спальню. Бархатная кожа была покрыта тончайшим слоем пота, глаза закрыты, а губы раскраснелись от жара и скольжения по ним острого ряда зубов. Он тяжело дышал через рот, и его грудь, едва скрытая под тонкой полупрозрачной тканью сорочки, стремительно вздымалась и опускалась. Он был прекрасен и без роскошных нарядов, украшений и рисунков на его теле. Укрытый легкой белоснежной простынью, Порш был похож на ангела, спустившегося в ад по его душу. Кинн никогда не встречал никого красивее. Он ненавидел себя за то, что несколько минут простоял рядом с постелью омеги, молча рассматривая утонченные черты изнеможденного лица, пока тьма внутри него насыщалась присутствием Порша в такой опасной, пленительной близости. В воздухе застыл терпкий, умопомрачительный запах вожделения, что дразнил внутреннего зверя Кинна, и он медленно, словно хищник, подошел к кровати, осторожно цепляя простынь кончиками пальцев. Отодвинув ткань в сторону достаточно, чтобы открыть взгляду согнутую в колене ногу Порша, он скользнул по ней внимательным взглядом. Крепкое и стройное, его бедро было влажным от пота и омежьей смазки. Оно быстро покрылось крохотными мурашками в ответ на легкое касание шероховатых подушечек пальцев Кинна. Он огладил ими острую коленку, а затем устремился вверх по внутренней стороне бедра Порша, минуя его слегка набухший, мягкий член и устремляясь прямо к ложбинке между ягодиц. Там было ошеломляюще мокро, и Кинн не сумел сдержать порыв вдохнуть распространившийся по комнате терпкий запах вишневой косточки глубже. — Альфа…, — едва слышно шептали губы Порша. Сдерживать себя не осталось сил. Он не видел Порша несколько дней, намеренно избегая их встречи, чтобы не провоцировать свои нелепые внутренние порывы причинить ему еще больше боли, но их последняя встреча все равно закончилась катастрофой, в которой Кинн до сих пор винил дерзкую, необузданную натуру омеги и собственную так не вовремя вспыхнувшую ярость. И в эту минуту, когда его омега больше не смотрела на него глазами, полными презрения, а отчаянно желала его близости, ему хотелось лишь почувствовать Порша всем своим существом. Кинн склонился над ним в надежде, что тот проснется... — Он в порядке, — коротко ответил Кинн, прогоняя навязчивые образы, из-за которых кровь снова начинала закипать в венах. — Через пару дней его течка подойдет к концу. А после этого, я надеюсь, он наконец будет в положении. — Ты должен быть осторожнее, Кинн, — нравоучительные нотки в голосе старшего брата снова заставили его напрячься. — Если то, что я слышал о его характере – правда, ты скорее сломаешь его, нежели подчинишь. — Любого человека можно подчинить, — хмуро ответил Кинн. — Это лишь вопрос цены. — И все же не всякую цену ты будешь готов заплатить. Выпуская прохладный воздух из легких, Кинн устремил взгляд к горе Пхукха Сунг — его вечном напоминании о долге, который был его единственной путеводной звездой на протяжении многих лет. Если бы только он не был так глуп и наивен тогда, возможно, сейчас для них с Поршем все было бы иначе. Но время уже нельзя было повернуть вспять, как и вернуть назад все те жизни, которые унесла война. Все, чего он хотел, все, ради чего он старался, лежало там, на горизонте, где война вонзала свои острые когти в тела тех немногих, кто еще остался твердо стоять на ногах. И Кинн не мог представить себе цену, которую не готов был заплатить, чтобы с ней покончить.

***

Порш провел в постели целых четыре дня, мучимый желаниями и обуреваемый страстью в руках своего бессердечного хозяина. Тот регулярно наведывался в его спальню, чтобы воспользоваться им, как безвольной игрушкой, а затем испарялся с глаз долой до наступления следующего дня. Он приходил в сознание урывками, как правило после того, как эффект от феромонов Властелина постепенно рассеивался. Удовлетворенное физической близостью, его тело расслаблялось, а разум ненадолго возвращался к нему, заставляя вспомнить об иных потребностях, кроме желания ощутить себя повязанным толстым горячим узлом своего альфы. Всякий раз приходя в сознание и ощущая, как липкий пот и омежья смазка покрывали все его тело, Порш старательно делал вид, что не имел никакого отношения к собственной распутной природе. Это были не его стоны. Не его вздохи и мольбы. Он не хотел того, что делал с ним Властелин. Чертов сукин сын каждый раз брал его силой, несмотря на все слова Порша о его глубокой ненависти и презрении к нему. И потому Порш был счастлив, когда течка наконец закончилась, а визиты Высшего альфы в его покои прекратились. Тот снова вернулся к своей манере держать его как можно дальше от себя, чтобы ненароком не допустить лишнего взгляда или прикосновения. Порш старался изо всех сил не вспоминать крепкие, жадные руки мужчины, что неустанно прикасались к его бедрам, его терпкий запах, который, кажется, насквозь пропитал измученное течкой тело Порша — куда бы он ни пошел, удушающие нотки табака следовали за ним повсюду. Он старался не думать о том, что все четыре дня, что Властелин посещал его спальню, он делал это с ним в его, Порша, постели. Всегда переворачивая его на живот и беря сзади, ни разу не приблизившись к нему и не приласкав его, лишь агрессивно сжимая в своих руках и оставляя отметины от зубов на его плечах и спине. Порш старался не придавать этому никакого значения, только распаляя в душе свою неприязнь к мужчине. На пятый день, когда его сознание начало проясняться и симптомы течки стали стихать, он не пришел. Порш был счастлив, несмотря на то, что жалкое, беспомощное создание внутри него — его омега — тоскливо скулила от потери хоть какого-то контакта с тем, кому она всецело принадлежала. Он же сам ненавидел это ощущение принадлежности Властелину, ведь из всех мужчин на свете именно ему было больше всех наплевать на его благополучие. Вновь вернувшись к посещению танцевального класса, урокам истории и дворцового этикета, Порш как мог отгонял от себя мысли о том, что теперь он, возможно, действительно ждал ребенка. Шансы забеременеть во время течки от близости с альфой, чью метку он носил на своей шее, были просто огромны, не говоря о том, что до самого завершения цикла его продолжали поить настойками, которые должны были гарантировать успех соития. И несмотря на то, что его тело все еще предательски ныло благодаря полученной разрядке и утолению его природных потребностей, Порш чувствовал себя теперь еще более использованным, чем прежде. Впервые попав в купальню после того, как все закончилось, он не хотел ничего больше, чем смыть с себя его прикосновения, стереть из памяти все, что Властелин сделал с ним, пусть и знал, что это было невозможно. Те воспоминания, как и уродливое клеймо на его шее, навсегда останутся с ним, как косой шрам, напоминающий о его слабости и уязвимости. Не то, чтобы он всерьез ожидал, что Властелин сделает их первую совместную течку особенной. Даже их первая близость была ничем иным, как бесчувственным физическим актом, призванным утолить его потребности и преуспеть в достижении его неясной цели. Когда память жестоко впивалась в Порша осколками воспоминаний о тех минутах, когда он, охваченный жаром и неукротимым, всепоглощающим желанием, извивался в крепких руках мужчины, он ощущал лишь мучительную, зияющую пустоту внутри. Отвращение к себе и к своему бессилию жгло Порша изнутри, выворачивая наизнанку всю ту злость и презрение, что он испытывал к положению, в котором его вынудили оказаться. Но эта злость, глухая и бессильная, лишь сжимала горло и душила, но никогда не выходила наружу. Порш знал — не было иного пути, кроме ненависти к Властелину, за его безразличие и холодность, за то, что тот использовал его, превратив в собственную безвольную куклу. Как и ненависти к себе за то, что позволил этому случиться. Единственной радостью Порша стало то, что вместе с тем, как завершилась его течка, он перестал видеть Властелина вовсе. Не нужно было ни говорить с ним, ни смотреть в его неумолимые глаза, ни ощущать себя во власти его феромонов. Он мог снова почувствовать себя в относительной безопасности, выходя из спальни только в сопровождении Пита и больше не желая бродить по таящему в себе столько ужасов замку в одиночестве.

***

Когда поздно вечером одного из таких дней по его спальне пронесся стук в дверь, первой мыслью Порша было, что Властелин передумал, и слуги пришли за ним, чтобы снова отправить его готовиться к визиту в его покои. Он некоторое время провел в своих мыслях, привычно забравшись с ногами на софу, и дернулся от неожиданно громкого звука, покрепче стягивая полы тонкого пледа на плечах в отчаянной попытке защититься. Не успел он дать ответ незваному гостю, как в его спальню уверенно вошел Пит, осматривая его фигуру внимательным взглядом, от которого Поршу стало не по себе. — Все в порядке? — спросил тот так, словно по-настоящему беспокоился о нем. Мысль об этом была сама по себе абсурдной и заставила Порша раздраженно закатить глаза. — Вон отсюда, — вновь отворачиваясь к камину, ответил он. — Ты мог бы быть повежливее с тем, кто ухаживал за тобой столько дней, пока ты валялся тут в полубреду, — усмехнулся в ответ его надзиратель. — Будь я таким же капризным ребенком, как ты, я мог бы и обидеться. Я едва смею надеяться, что когда-нибудь ты перестанешь прогонять меня каждый раз, когда я прихожу, чтобы искренне побеспокоиться о твоем состоянии. — В твоем беспокойстве нет ни капли искренности, — сурово парировал Порш. — Единственное, что тебя волнует, – это будет ли доволен твой Властелин. Если для этого тебе придется каждый день отправлять меня к нему, чтобы он продолжал мучать меня во славу своего эгоизма и бессердечия, ты сделаешь это, не задумываясь. Он ожидал, что после этих слов Пит почувствует себя более оскорбленным, чем был на самом деле. — Это действительно так. Мой священный долг состоит в том, чтобы следовать приказам моего хозяина, а твой – в том, чтобы родить ему наследника. Тем не менее, я уверен, что будь у него возможность, он выбрал бы для этого кого-то менее гордого и более сговорчивого, — с тонкой, едва уловимой насмешкой произнес Пит. — Ведь как бы ты ни старался показаться не таким, как все, в действительности есть только одна вещь, которая делает тебя лучше других омег, которых я отправлял к нему, чтобы он мучал их во славу своего эгоизма и бессердечия. — И какая же? — Порш решительно вздернул подбородок, наконец обращая прямой взгляд к Питу. — Они все мертвы. Эти слова заставили сердце Порша на мгновение сбиться с ритма. — В таком случае, тебе следует посочувствовать мне, — циничная усмешка растянула его губы. — Я бы предпочел тоже умереть от его метки, только чтобы не находиться здесь. — Ты можешь не верить мне, Порш, — почти горестно вздохнул Пит в ответ. — Но здесь ты гораздо нужнее, чем где-либо еще. Нелепость этого заявления почти рассмешила его. Вот уж точно он мог бы принести куда больше пользы, находясь где угодно, но не здесь, в этом холодном и темном замке, в котором все его существование сводилось к удовлетворению страстей и желаний Властелина.тА у этого черствого, жестокого человека была лишь одна причина держать его рядом — месть своему отцу, которой он продолжал упиваться даже спустя целых десять лет после его убийства. Порш был еще ребенком, когда тот правил северными землями, но он помнил, что его родители всегда были преданы кхуну Корну, пока тот не был свергнут с трона и жестоко убит. Для него до сих пор оставалось загадкой, как мог Высший альфа быть столь беспощаден, чтобы намеренно лишить жизни правителя своего королевства, но еще больше его ужасало то, насколько чудовищным был этот поступок по отношению к собственному отцу. Так мог ли Порш допустить хоть мысль о сострадании такого человека к одной из бесконечного множества бесправных омег?.. — У меня кое-что есть для тебя, — добавил Пит, прежде чем вновь оставить его наедине с его мыслями и молча удалиться. В его руках оказалось свежее письмо от Че. Прижимая конверт покрепче к носу, он надеялся, что сумеет почувствовать остатки родного запаха брата, как на некоторых более ранних письмах. К его сожалению, на этот раз почти никаких отголосков уже не осталось, и потому Порш поспешил просто открыть его. За то время, что он провел в замке, он получил уже три письма от младшего брата, ожидание которых растягивалось для него на целую вечность. Он не был уверен, что Че не писал ему больше, потому что он сам написал ему уже около двух десятков писем, большую часть из которых он попросту сжег в камине. В тех письмах он писал о своих истинных чувствах, о своей жизни в полном одиночестве и глухой, непроглядной тоске. О том, каким был Властелин и что он делал с ним, какие неистовые, смешанные чувства этот мужчина вызывал в нем. Порш изливал все их на бумагу, за неимением в стенах замка не единой души, которой мог бы открыться, а после уничтожал в огне в надежде, что тот заберет с собой и его боль. Конечно, этого не происходило, и его чувства, собранные в единое полотно слов и предложений, лишь обретали в его сознании более четкие формы, не оставляя его даже тогда, когда он старался заснуть. Улыбнувшись, Порш достал из конверта целых два листа, исписанных ровным аккуратным почерком брата, принимаясь читать о жизни в доме их дяди с такой жадностью, будто это было единственным его глотком свободы в целом мире. В прошлой жизни Порша почти все оставалось по-прежнему: Че прилежно учился, осваивая игру на Суенге. Его преподаватель очень хвалил его и был убежден, что если бы Че не был рожден омегой, он мог бы сделать музыку делом всей своей жизни. Дядя Ати в последнее время проводил мало времени дома, чувствуя себя невероятно довольным собой и готовясь в скором времени занять обещанное ему высокое положение при дворе. Он в основном пил в тавернах, устраивал приемы и тратил новообретенное состояние, которое получил за выгодную сделку, обрекшую Порша на столь нежеланный им союз. Ему не было известно, сколько на самом деле Властелин заплатил его дяде за то, чтобы полностью завладеть им, но это было для него благом. Он не хотел знать, какова была цена отнятой у него свободы, того несчастия и боли, что он испытывал изо дня в день, какова была цена владения его телом и подчинения его природы чужой воле. Для Порша человеческая жизнь была бесценна. Он искренне считал, что ни одна омега не заслуживала быть проданной на рынке для служения или рабства, ни одна не должна была быть обречена на союз, скрепленный деньгами, властью или силой. Но у него не было ни единого шанса изменить хоть что-то, пока он был заперт в своей клетке из золота, одно прикосновение к прутьям которой причиняло ему нестерпимые страдания. Закончив читать письмо, Порш почувствовал, как к глазам вновь подступают слезы. Каким бы злым и жестоким он ни считал когда-то своего дядю, теперь он знал, что существовали люди куда более страшные и могущественные, чем он, и у него не было шанса не подчиниться им. Как бы ни мечтал он когда-то убежать из дома как можно дальше, теперь он не хотел ничего сильнее, чем вернуться туда и снова вдохнуть родной запах знакомых стен. Порш искренне надеялся, что у него хватит сил и на этот раз написать полное радости и воодушевления ответное письмо для Че. Но стоило его перу коснуться бумаги, он уже знал, что оно будет предано огню точно также, как и большинство других.

***

“Мой дорогой, милый Порче.

Я не могу описать словами, как тоскую по тебе и как сильно мечтаю обнять тебя! Здесь, в замке, я чувствую себя таким сломанным и опустошенным… Каждый день здесь — смертельная пытка, которая не имеет конца, делая этот кошмар наяву лишь темнее и мучительнее.

Мой надзиратель старается стать мне другом, но не говорит мне ни о слова о своих истинных намерениях, и потому я не могу доверять ему. Мой наставник видит во мне лишь качественный материал, пригодный для лепки. Но хуже всех них… Властелин. Он несет собой лишь страдания и бессердечно упивается моей болью. Каждое его прикосновение — клеймо, выжигающее на моей душе отвратительные рубцы, которые, я знаю, никогда не исчезнут.

Я думал, что боги помогут мне в конце концов понять, для чего эти испытания выпали на мою долю, но этого так и не случилось. Я потерял ориентир и больше не знаю, зачем живу. Внутри меня осталась лишь зияющая пустота, наполненная болью и ненавистью... Ненавистью к нему, к себе и к этому проклятому месту. Я так хочу вернуться к тебе, мой милый, к той жизни, что мы делили на двоих, к теплу твоих объятий и звуку голоса.

Но я не знаю, случится ли это когда-нибудь в этой жизни…

Пожалуйста, береги себя, Че. Заботься о себе за нас обоих, ибо я живу только надеждой однажды узнать, что твоя судьба сложилась намного светлее и лучше, чем моя.

Для меня самого уже не осталось надежды, но я молюсь за тебя каждый миг, что боги отводят мне.

Надеюсь, они дадут мне сил не разочаровать тебя, и, может, однажды, позволят нам увидеться снова.

А впрочем, нет. Они давно оставили меня.

И я больше не надеюсь...”