Наследие

***

Все изменилось спустя пять недель после того, как прошла его течка. Его начало слегка мутить, стоило ему только начать вставать с постели. Еда который день не желала лезть в горло, но он заставил себя проглотить рисовую кашу на завтрак, отправляя за ней несколько кусочков спелого манго. Стараясь не думать о своем продолжающемся недомогании слишком яростно, Порш натянул на плечи свободную серебристую тунику без рукавов, переливающуюся в лучах утреннего солнца, и свободного кроя штаны, в которых было удобно тренироваться. Одеваясь самостоятельно, он по-прежнему упрямо игнорировал драгоценности, оставляя их пылиться в шкатулке и предпочитая избегать каких-либо привилегий своего текущего статуса. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы, смотря на него, каждый человек в замке думал, что он наслаждался положением трофейной омеги Властелина. Бросив на себя оценивающий взгляд в зеркало, Порш молча отправился прямиком в танцевальный класс, игнорируя плетущихся позади служанок. Никто не должен был знать, что, стоит ему открыть рот и начать произносить хоть слово, его тут же стошнит. Уверенно двигаясь по направлению к танцевальному классу, Порш прошел по коридорам замка и спустился вниз ни улицу, минуя аллеи и чувствуя, как от холодных каменных дорог мерзли пальцы его ног в туфлях на тонкой подошве. Все это время он отстраненно размышлял о том, что за прошедшие недели он более ни разу не видел Властелина. По какой-то необъяснимой причине тот перестал требовать приводить его в свои покои, больше не приходил к нему лично, а также полностью игнорировал его существование, не передавая ни слова через Пита или каких-либо других слуг. Возможность не встречаться с мужчиной, в особенности после их последнего до невозможности противоречивого столкновения, была для Порша настоящим подарком небес. Он до сих пор не мог забыть болезненную, удушающую хватку разъяренного Высшего альфы на своей шее, смотрящего на него со столь неприкрытым, зверским выражением собственничества, что от одного воспоминания об этом взгляде грудную клетку Порша сводило мучительным спазмом. Свободный от вынужденных встреч с Властелином, от его леденящих душу глаз и требовательных прикосновений, Порш чувствовал себя куда более спокойно в стенах замка, пусть это место по-прежнему ощущалось как золотая клетка, из которой он мечтал вырваться больше всего на свете. Каждый день он прилежно посещал занятия и даже начал находить в них некое успокоение, отвлекающее его от бесконечных душевных терзаний, мыслей о Властелине и о своем будущем. И все же Порш ничего не мог поделать с тем, что вновь и вновь задавался вопросом: почему он перестал приходить? Почему прекратил требовать его к себе? Неужели он был настолько уверен, что течка Порша наконец подарит ему драгоценного наследника, а потому больше не считал необходимым марать руки о строптивую, нежелающую подчиняться омегу? Где-то очень глубоко внутри, под слоем ощутимого облегчения, в Порше начало зарождаться странное, неприятное чувство отверженности. Словно он был игрушкой, которую сломали, а затем бросили, забывая о ней навсегда. И как бы сильно он ни старался убедить себя, что хотел именно этого, что ничего не желал больше, чем быть оставленным в покое и больше никогда не видеть этого мужчину и его глаза вовсе, не чувствовать его руки на своем теле, он все равно не мог заглушить тихий, отчаянный скулеж, с которым маялась внутри его омега — одинокая и покинутая, не знающая ни нежности, ни любви. Навязчивые воспоминания о прикосновениях Властелина, словно призраки, посещали Порша снова и снова, и он злился на себя за то, что не мог избавиться от них и позабыть навсегда. Собственные мысли ранили его гордость глубже самого жестокого пренебрежения мужчины, оставляя после себя лишь опустошение, словно он был испит им до дна. Тем не менее, все, что происходило с ним в последние месяцы, то подобие жизни, в котором он неизменно пребывал, было сосредоточено на Властелине настолько, что теперь он уже не мог вспомнить, каково было жить иначе. Только оказавшись в танцевальном классе Порш смог наконец откинуть все мысли о Властелине, не позволяя им терзать себя, пока он усердно тренировался. По началу он не видел смысла в тренировках, считая это унизительным — тратить столько времени на обучение танцам лишь во имя ненасытного тщеславия их единственного потенциального зрителя. Но за время пребывания в замке его еще ни разу не заставили танцевать для Властелина, и потому он смог расслабиться, доверившись процессу и твердым рукам Йок и кхун Фикун. Он испытывал удовольствие оттого, что делал успехи. Неустанно смотря на собственное отражение в зеркале во время тренировок, Порш наблюдал за тем, как с каждой прошедшей неделей его осанка становилась все более величественной, а движения рук и ног все менее неуклюжими, обретающими некую плавность и грациозность. К тому же, из всех слуг отчего-то именно его наставница вызывала в нем наиболее теплые чувства. Он доверял Йок, пусть и знал, что, как и для Пита, каждое слово Властелина было для нее непреложным, священным законом, который она не смела нарушить. И все же Поршу казалось, что несмотря на святость, с которой та подходила к обучению омег своего господина, в ней было нечто такое, что позволяло ей быть больше, чем просто его покорной слугой. Словно бы она знала секреты, которые были неизвестны Поршу, и неуемное любопытство не давало ему просто так позабыть об них. В этот день кхун Фикун тренировала его жестче обычного. Казалось, она старалась добиться от него того, что его тело было просто не способно дать ей, и она вынуждала Порша снова и снова выполнять упражнения, которые изводили и растягивали его мышцы до боли. К третьему часу занятия его головокружение стало практически нестерпимым. Глубоко вдохнув прохладный воздух танцевального класса, Порш прикрыл глаза, стараясь унять внезапное недомогание, накрывшее его тело от бесчисленных повторений. Сердце стремительно стучало о ребра, пот стекал по его шее и спине от усердия, с которым он двигался под пристальным наблюдением кхун Фикун и Йок. — Порш? — обратилась к нему его наставница, обеспокоенные нотки в ее голосе отчего-то заставили его запаниковать. — С тобой все в порядке, дорогой? Он не был в порядке. Воздуха стало ощутимо не хватать, и несмотря на тонкий и легкий материал туники, ему вдруг начало казаться, что она душит его. Комната медленно расплывалась перед глазами, и пол под ногами Порша предательски качнулся. — Да, конечно, — солгал он, постаравшись придать голосу твердость и гордо задрав подбородок, игнорируя дискомфорт. Выгибая запястья и присаживаясь в коленях, он заставил себя продолжить танцевать, но каждое движение только раскачивало пространство вокруг все сильнее. Он изо всех сил старался сохранять выражение лица ровным и спокойным, пряча за вымученной улыбкой подступающую к горлу тошноту. О, боги, ему казалось, что его вот-вот вырвет… Пристальный взгляд кхун Фикун прожигал спину Порша, пока каждый его жест, каждое движение подвергалось ее критической оценке. Йок же, кажется, не поверила его откровенной лжи, и ее глаза засветились беспокойством, не отрываясь от плывущей в танце фигуры Порша. Паника подступила к горлу, пока он, медленно моргая, ощущал как стремительно начало темнеть перед глазами. Страх выдать свое истинное состояние гнал его вперед, заставляя игнорировать симптомы и двигаться по заученной траектории, словно балансируя по тонкой грани и рискуя в любой момент сорваться в бездну. Лишь бы они не заметили, лишь бы он смог продержаться еще немного, пока его не оставят в покое... — Уделяй больше внимания плечам, — раздалось сквозь шум в ушах строгое замечание кхун Фикун. — Они должны оставаться неподвижны, а не дергаться в такт твоих шагов. Всего пара метров отделяла Порша от конечной точки, в которой он мог встать на ровные ноги и дать каждой напряженной мышце в теле наконец расслабиться. Но силы покидали его с каждой секундой все необратимее, и перед глазами заплясали темные пятна. Его тело, измученное длительными тренировками последних недель, отказалось подчиняться. Ноги стали ватными, больше не слушаясь хозяина, и подкосились так резко, что Порш рухнул на пол, больно приземляясь на дрожащие локти, и тут же, обессиленный, обрушил на них свой вес. — Порш! Перед глазами все померкло, и сознание Порша покинуло его, оставляя после себя лишь пустоту и безмолвие. Звуки стали приглушенными и ощущались столь далекими, словно он погрузился под толщу воды, будучи не в силах подняться на поверхность. Он не мог сказать точно, продолжалось ли это несколько секунд или несколько часов. Его тело ломило, мышцы изнывали от напряжения, а во рту стоял неприятный металлический привкус крови. Кажется, во время падения он случайно разбил себе губу. Сознание возвращалось к нему медленно, словно сквозь густой и вязкий туман. Порш попытался сфокусировать взгляд, но каждая деталь расплывалась перед его глазами. Пелена рассеивалась постепенно, и сквозь нее он видел склонившееся над ним лицо своей наставницы. Ее взгляд, полный беспокойства, вызвал в нем новую волну паники, подступающей комом к горлу. — Порш, дорогой, — замерев, Йок опустилась перед ним на колени, касаясь ладонью его плеча. — Что с тобой? Ты можешь встать? Мягко дотронувшись до его лба, она проверила его температуру, но от ее холодных рук ему хотелось отстраниться. Это был простой жест беспокойства, но от него Поршу стало не по себе. Он хотел закрыться от нее и спрятаться, испытывая стыд за свое состояние и страх за то, что не смог продолжать достаточно хорошо скрывать его. Тревога начала подниматься в нем с такой силой, что он не мог вымолвить ни слова, лежа на полу и ощущая себя загнанным в ловушку. Ему следовало дать ей понять, что с ним все было в порядке. Он должен был это сделать, ведь возможно тогда она не посмотрела бы вдруг на его живот, и ее взгляд не переменился бы столь очевидно, что это заставило его сердце пропустить удар... — Подожди меня здесь, дорогой, я сейчас же позову лекаря. Голос Йок, прозвучавший столь напряженно и сосредоточенно, лишь усилил те чувства, что тяжелой ношей сдавили грудь Порша. Резко схватив ее за руку, он постарался удержать ее, отчаянно шепча: — Нет, Йок, пожалуйста! — Порш… — Прошу, не говори им ничего! — не унимался он, ощущая как паника поднималась откуда-то из самых глубин из существа, учащая дыхание. Жгучие слезы подступили к глазам Порша так стремительно, что он едва успел сдержать их, сглатывая подступающую истерику от осознания, что его маленькая глупая надежда сохранить секрет рассыпалась в пыль прямо перед ним. Что у него больше не было шанса избегать правды. — Я умоляю тебя… Замолкнув на несколько секунд, Йок ощутимо колебалась. В ее взгляде сострадание к нему боролось с долгом перед Властелином, и сквозь пелену едва сдерживаемых слез, что заволокли взор Порша, он видел, что она не хотела предавать его. Ее сердце, казалось, разрывалось на части, когда она смотрела на него, лежащего на полу в отчаянии. — Как давно у тебя недомогание? — вторя ему, спросила Йок тихим шепотом, пока кхун Фикун давала страже указание как можно скорее позвать слуг. Он не хотел отвечать на ее вопрос. Покачивая головой из стороны в сторону, Порш подтянул колени к груди, сворачиваясь на полу в комочек, и его рука в каком-то неосознанном жесте потянулась вниз, чтобы прикрыть живот. — Как давно тебя тошнит, Порш?! — более грозно зашипела Йок, склоняясь над ним еще ниже. — Четвертый день, — судорожно выдохнул он, с каким-то болезненным отчаянием осознавая, что пути назад уже не было. С тех пор, как он сел в ту чертову повозку, что увезла его из дома его дяди в этот злосчастный замок, он был обречен. — Ох, боги… Порш видел, как по лицу Йок мгновенно пробежала тень понимания. Ее взгляд, только что полный почти материнского беспокойства, вдруг стал более серьезным и отстраненным. Это был тот самый момент, когда он осознал — для него все было кончено. Тайна, которую он так старательно оберегал все эти дни, была раскрыта. Конечно, он не был столь наивным, думая, что смог бы утаить от всех в замке свое положение. Он мог лишь безрассудно и неистово надеяться, что до тех пор, пока никто не догадывался о том, что он носил под сердцем ребенка, этого ребенка не существовало вовсе. Что его молчание могло спасти его. Порш пытался что-то сказать ей в ответ, хоть как-то остановить ее, но горло сжималось спазмом, а слова застревали где-то глубоко внутри, там, откуда он не мог их вымолвить. Беспомощно наблюдая за тем, как Йок медленно поднималась, он заметил, что в ее глазах начали загораться искры решимости и непреклонности, те же, с которыми она следовала даже самым неугодным приказам Властелина. Порш знал, что она пойдет к нему. И от этого мир вокруг него начал разбиваться на осколки отчаяния и безысходности, от которых не было больше спасения. На сей раз он остался совершенно один — сломленный, объятый страхом перед будущим, которое теперь должно было затронуть не только его одного. Ему придется выносить ребенка от мужчины, которого он презирал и ненавидел, а затем провести всю жизнь в стенах этого замка, наблюдая за тем, как Властелин будет превращать его в свое бездушное подобие. Поршу едва хватило сил, чтобы сдержать отчаянный всхлип. — Прости меня, мой дорогой, — прошептала Йок, ласково погладив его по голове прежде, чем окончательно подняться и отправиться прямиком в подземелье к лекарю, который должен был осмотреть его. В этот момент в танцевальный класс торопливо ворвался Пит, и один лишь его взгляд на Порша, казалось, расставил для него все по своим местам.

***

— Мы должны увеличить поставки вдвое, если не хотим заморить наших солдат голодом и обречь их на поражение! Кинн устало откинулся на спинку стула, с трудом подавляя желание закрыть глаза. Внутри нарастала агония, смешанная с острым чувством бессилия. Душный воздух зала заседаний Совета, пропитанный запахом свечного воска и пыли, действовал на него столь усыпляюще, что вереница бессонных ночей последних недель как никогда давала о себе знать. — Я понимаю ваше негодование, генерал Чан. Но как вам известно, даже наших текущих запасов зерна хватит лишь до середины зимы, а когда и они иссякнут, наши солдаты не в силах будут продолжать борьбу, — вкрадчиво произнес дядя Кан, не без иронии в голосе добавляя: — Разумеется, если только омега нашего Властелина не понесет, благодаря чему южане окажут нам ожидаемую поддержку. Члены Совета, словно разъяренный рой пчел, гудели уже второй час, споря о поставках продовольствия для их армии на восточном фронте. Кинн же молча выслушивал их с нарастающим раздражением. Все эти препирательства казались ему бессмысленными и пустыми, ведь все присутствующие в зале были прекрасно осведомлены об истинном положении дел — до тех пор, пока принц Дирéк и его войско не поддержит их армию продовольствием и солдатами, они обречены так или иначе проиграть эту войну, затянувшуюся настолько, что она высосала почти все силы не только из самого Кинна, но и с его земель. И все же... Он ждал. Он смиренно и безропотно ждал наступления беременности своей омеги. Лекарь убедил его, что первая полноценная течка Порша, проведенная с ним, прошла без каких-либо осложнений и что если он не будет подвергаться стрессу, то наконец сможет понести. Кинн лишь ждал этого момента, чтобы начать действовать решительно. Он изо всех сил старался держаться на расстоянии от Порша, чтобы не провоцировать неукротимый и вспыльчивый нрав омеги и тем самым ничего не испортить. Он жил в ожидании этого момента пять долгих лет и способен был подождать еще немного. — У нас нет гребаного времени ждать, когда южане будут готовы поднять свои задницы и вступить в бой! — разъяренно выплюнул Биг, начальник стражи и один из самых доверенных людей Кинна. — У нас нет права слепо доверять им и думать, что они сдержат слово, придя нам на помощь, как только у Властелина появится наследник их крови! Если они предадут нас, мы обречены! — Неужели у нас есть сомнения в нашем столь верном союзнике, мой господин? — издевательская ухмылка растянула губы Кана, но вопрос свой он адресовал вовсе не Бигу. Это был Кинн, с кем он схлестнулся взглядом, намереваясь вывести его из себя. — У меня нет сомнений не доверять принцу, — ответил Кинн, прожигая дядю ледяным взглядом. — Мы заключили взаимовыгодное соглашение, и он знает, что, придав меня, лишится могущественного союзника, который поддерживает его право на южный трон. Едва ли он будет готов отказаться от власти и уступить ее своему брату, не так ли, дядя? Не разрывая зрительный контакт ни на минуту, Кан медленно склонил голову, словно бы соглашаясь с его словами, но тут же еще более вкрадчиво добавил: — В таком случае нашей единственной проблемой остается Высшая омега. Я был счастлив нашей с Поршем короткой встрече в замке и не посмею спорить о том, что он, вероятно, является самым красивым созданием, которое когда-либо видел мир. Но... Если он не способен будет произвести на свет наследника, нам придется избавиться от него и подыскать другую Высшую омегу, которая сделает это. В ответ на эти слова внутренний зверь Кинна ощетинился неожиданно свирепо, не желая слышать подобные высказывания в адрес того, что считал своим. Порш носил его метку. Был повязан его узлом. С тех пор, как он появился в жизни Кинна, все его естество начало проникаться к омеге какой-то странной, болезненной привязанностью, которая росла все более стремительно и которую он не мог контролировать. Порш целиком и полностью принадлежал ему, и Кинн уже не мог позволить себе просто заменить эту омегой какой-либо еще. Теперь они были связаны меткой до самой смерти, и если бы он решил получить наследника от кого-то другого, ему пришлось бы убить Порша собственными руками и тем самым освободить себя от союза с ним… Однако одна только мысль об этом поднимала волну неконтролируемой, безудержной ярости внутри него. Ничто уже не могло заставить Кинна намеренно причинить столь необратимый вред Поршу. Эта омега принадлежала ему и должна была принадлежать до тех пор, пока он был жив. Бесстрастная маска на лице Кинна искривилась в тонкой хищной ухмылке. — Эту проблему, дядя, я решу самостоятельно. Вам не о чем беспокоиться до тех пор, пока лекарь гарантирует успех зачатия. Я уверен, что уже в весьма скором времени вы будете осчастливлены появлением в нашей семье будущего наследника престола. Издевка, ловко скрытая за полным напускного ликования тоном, заставила Кана наконец оставить попытки забраться к нему под кожу. Кинну было прекрасно известно, что пусть его дядя и притворялся его соратником, на самом деле он больше всех на свете желал своему племяннику смерти. Ведь в этом случае ему нужно было бы лишь избавиться от Кима, чтобы он сам смог занять северный трон и править, как всегда того и желал. В этот момент, словно каждое слово Кинна было обращено напрямую к самим богам, в парадную дверь проскользнул Пит, тотчас же находя его взглядом. На лице слуги отчетливо читалось беспокойство, пока он коротким быстрым шагом семенил в направлении Кинна, склонив голову и устремив взгляд вниз. — Умоляю простить меня за беспокойство, Властелин, — тихим голосом произнес он, пока другие члены Совета возвращались к своим обсуждениям. Кратким кивком позволив ему говорить, Кинн почувствовал направленный на них сверлящий взгляд Вегаса, сидящего по другую сторону стола подле отца. Его цепкие глаза были полностью сосредоточены на омеге, чей потяжелевший запах выдавал волнение с головой. — Я только что от лекаря, — продолжил бормотать Пит. — Ваша Высшая омега потеряла сознание. Прямо сейчас его осматривают и… — Господа! Властный тон Кинна без промедления прогремел в зале, прерывая всеобщий гул голосов и обращая на себя внимание всех членов Совета. — На этом сегодняшнее собрание окончено. Если вам есть, что добавить к сказанному, я буду готов выслушать ваши возражения позже. Торопливо поднявшись со стула, Кинн без отлагательств вышел из-за стола переговоров, чувствуя несколько прожигающих его спину взглядов советников, включая Кана, но его это больше не волновало. Оставив позади осточертевшие политические вопросы, он направился прямиком в подземелья, где в этот момент должен был находиться Порш, и Пит устремился за ним, сопровождая на пути по коридорам замка. — Что произошло? — бросил он через плечо, не оборачиваясь и решительно двигаясь вперед. — Ему стало плохо в танцевальном классе, — тут же раздался негромкий, смиренный ответ. — Он упал в обморок, но быстро пришел в себя, после чего мы сразу же отвели его к лекарю. Ограничившись односложным "хм", Кинн больше не задавал вопросов, ощущая лишь настойчивую потребность увидеть омегу как можно скорее, которая гнала его вперед. Каждый следующий шаг отдавался в ушах гулким эхом, пока его мысли лихорадочно метались в голове, а внутри бушевала неистовая буря. Что, если с Поршем что-то случилось? Несмотря на то, что слуги уверяли его в тщательном уходе за омегой, в последнее время он действительно стал выглядеть более болезненно и худощаво. Казалось, даже пара грубых прикосновений могла переломить его пополам. От мысли, что слуги, вероятно, недостаточно внимательно следили за питанием и здоровьем Порша, внутри Кинна начала стремительно подниматься неописуемая ярость. Спустя мгновение он уже делал себе мысленную пометку подвергнуть наказанию каждого, кто мог быть причастен к ухудшившемуся состоянию омеги, пока совершенно иная мысль вдруг стрелой не рассекла его сознание... Что, если этот обморок был не признаком болезни, а симптомом наступившей наконец беременности?.. Невольное подозрение, едва успев оформиться, вспыхнуло ярким пламенем, разгоняя тревогу Кинна и рождая в нем надежду столь упрямую и отчаянную, что более не было ни единого шанса взять ее под контроль. Надежда, столь хрупкая и одновременно столь всепоглощающая, смешалась в нем с агонией, что разъедала его изнутри в последние недели, превращаясь в острое, почти болезненное чувство предвкушения. Он должен был все узнать наверняка. Немедленно. Стремительно спустившись по широким лестничным пролетам, Кинн направился в подземелье через коридоры, ведущие туда из Левого крыла. С каждым следующим шагом он чувствовал, как нарастало внутри напряжение и как в грудной клетке бился его обезумевший зверь, нетерпеливо рвавшийся на встречу с омегой. Сразу несколько слуг склонилось перед Кинном в поклоне, стоило ему оказаться рядом с лазаретом, где в одной из наиболее часто используемых комнат, по видимому, осматривали Порша. — Властелин, прошу сюда. Пит распахнул перед ним двери, и Кинн влетел туда стремительно, будто сорвался с цепи. Когда он наконец переступил порог и вошел в покои лазарета, его сердце забилось с бешеной скоростью, сужая мир вокруг до одной единственной точки — его омеги. Порш послушно лежал на кушетке с ногами, согнутыми в коленях, пока лекарь внимательно осматривал и трогал его живот. В нос сразу же ударила какофония запахов разнообразных лечебных трав, но сильнее всего — запах цветущей вишни, по которому он истосковался, словно голодный зверь. Прошло столько времени с тех пор, как Кинн видел его в последний раз. Столько времени с того момента, как он в последний раз сжимал теплое, трепещущее и податливое тело Порша в своих объятиях… Живое, дышащее, а не растерзанное и истекшее кровью от ран, которые он наносил и наносил ему каждую ночь в своих кошмарах. В течение нескольких бесконечных мгновений грудь Порша вздымалась и опускалась под тонкой вуалью полупрозрачной туники, пока взгляд Кинна жадно впитывал каждую деталь в нем: его маленькое лицо и впалые щеки, приоткрытый в волнении рот со свежей ранкой на пухлой нижней губе, трепещущие ресницы, что отбрасывали длинные тени на скулы. Лежа без движения на кушетке со сведенными друг к другу коленями, он показался Кинну неожиданно хрупким и уязвимым, и это отчего-то вызвало в нем новую волну беспокойства. Тем не менее, несмотря на некоторую бледность, Порш выглядел лучше, чем в последний день течки в своей постели, когда Кинн видел его в последний раз, и потому первым, что он почувствовал при взгляде на омегу, была волна мгновенного, неподдельного облегчения. Порш был жив и смотрел на него со смесью эмоций столь противоречивых, что Кинн не рискнул бы даже пытаться описать их значение. Прекрасные карие глаза Порша обратились к нему в ту же минуту, как только он вошел, и больше не покидали ни на мгновение. Это странным образом заставило его ярость и тревогу несколько притупиться. — Властелин, — лекарь склонился перед ним в поклоне, привлекая внимание Кинна и вынуждая его все же отвести взгляд от Порша. — Кхун Яй, — терпеливо поприветствовал он в ответ, пока внутри сгорал от нетерпения узнать, мог ли он надеяться на то, что Порш был в положении. — Надеюсь, ваш осмотр уже завершен? — Да, мой господин, — вновь поклонился лекарь, и, бросив на Порша неопределенный взгляд, выражение которого Кинн не сумел распознать, наконец огласил: — Высшая омега беременна. Мир Кинна, казалось, содрогнулся от волны непередаваемого упоения, которое он испытал, когда смысл этих слов дошел до его сознания, словно бы по его телу пронесся разряд тока, бодрящий и вдохнувший в него новую жизнь. С облегчением выдохнув, он на мгновение прикрыл глаза, ощущая как напряжение, сковывавшее его с тех пор, как Порш появился в замке, начало отступать, сменяясь некой блаженной эйфорией. Теперь все должно было измениться. Он наконец мог покончить с этой чертовой войной и исправить все ошибки, которые совершил прежде. Вновь распахнув глаза, Кинн не смог сдержать неожиданный, но непреодолимый, инстинктивный порыв взглянуть в глаза Порша, который в этот миг столь долгожданного триумфа Кинна действительно показался ему самым прекрасным созданием, которого когда-либо видел мир. Всего на мгновение, но он отчаянно пожелал увидеть в глазах своей омеги тот же трепет, ту же радость от близящейся победы, но вместо этого… Взгляд Порша показался ему безжизненным и стеклянным. Кинн видел на его лице лишь выражение абсолютного неверия в происходящее, что застыло в широко распахнутых глазах омеги. Затем, как если бы призрачная тень пробежала по его лицу, неверие сменилось обреченностью и даже ужасом. Губы Порша беззвучно распахнулись, словно он старался заставить себя дышать несмотря на то, что ему только что перекрыли кислород. И вместе с тем ликование, еще мгновение назад переполнявшее Кинна, испарилось бесследно. Он отчетливо видел на лице Порша не отражение своего триумфа, а страх, отчаяние и даже мольбу повернуть все вспять. Для его омеги новость о благополучном зачатии вовсе не была благословением. Появление на свет наследника, которого Кинн ожидал с почти болезненным нетерпением долгие годы, для Порша не значило ровным счетом ничего. Осознание того, что тот, вероятно, теперь возненавидел его только сильнее, подействовало на Кинна, словно удар в грудь такой силы, что его внутренний зверь ощетинился, забившись в угол и терзаясь отчаянием и отвращением к самому себе. Сглатывая поднявшийся в горле горький ком давно знакомого разочарования, Кинн произнес: — Молитесь, чтобы ваши боги благословили этого ребенка. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам о том, как важно, чтобы он родился крепким и здоровым. — Разумеется, мой господин, — склонился перед ним в низком поклоне лекарь. — Я сделаю для этого все, что от меня зависит. Коротко кивнув, Кинн втянул в легкие воздух, пропитанный странной смесью смятения, страха и облегчения в ярком и насыщенном запахе Порша, больше не позволив себе взглянуть на омегу даже мельком. Развернувшись, он вышел из покоев прочь, направляясь из подземелья прямиком к Вегасу. Ничто не должно было задерживать приготовления к подписанию официального договора о союзе с южанами. Ему было необходимо продолжать двигаться к своей цели, чтобы душащее его до физической боли щемящее чувство собственной обреченности перестало, наконец, истязать его. Как и всегда, он остался один на один со своей ненавистью и темнотой.

***

Недели вновь сменяли друг друга, пока Порш старался смириться со своим новым положением. Как бы он ни старался подготовить себя к неминуемой беременности прежде, новость о ее наступлении обрушилась на него непомерным грузом, сдавившим грудную клетку. Вместе с ней его мир, и без того хрупкий и шаткий, словно бы окончательно потерял опору, а его жизнь в замке снова перевернулась с ног на голову. Его чрезмерная, болезненная худоба не осталась незамеченной Властелином, и теперь каждое его утро начиналось с одного и того же тошнотворного ритуала: слуги подавали ему завтраки, полные разнообразной пищи, которую рекомендовал лекарь, и Пит ни на мгновение не отходил от его стола, пристально следя за тем как он ест, чтобы после приползти на коленях к своему проклятому Властелину и доложить о каждой крохе, которую Порш оставил нетронутой. Еда всегда была самой свежей и полезной, но один взгляд на нее вызывал в Порше приступ неконтролируемой тошноты. Ему все равно приходилось есть, медленно и мучительно прожевывая каждый кусок под пристальным взглядом своего надзирателя, который без конца повторял, что наследнику Властелина было необходимо, чтобы он хорошо питался. Порш и сам знал это, но от этого ему не становилось легче. Он предпочел бы заморить себя голодом вместо того, чтобы сменить свою роль красивой и бесполезной игрушки Высшего альфы на роль сосуда для его плоти и крови, лишенного собственной воли и смысла своего существования. После унизительного завтрака под непрерывным наблюдением Пита ему полагалось принимать настойки — горькие, вязкие субстанции с приторно-сладким послевкусием. Предполагалось, что они будут поддерживать его силы и укреплять ослабевший от постоянного стресса организм, но в результате они вызывали лишь отвращение. Порш проглатывал их, порой даже не сдерживая рвоту, и с каждым разом все сильнее чувствовал, как на глаза наворачивались слезы бессилия. Разумеется, его лишили и того единственного, что ему нравилось в его заключении — занятий танцами. Лекарь считал, что столь изнуряющая активность была противопоказана беременной омеге в его состоянии, и потому теперь ему были доступны только длительные прогулки пешком, во время которых его неизменно сопровождал Пит. День за днем Порш молча бродил по огромной территории замка, по его тенистым аллеям, вдыхая свежий уличный воздух и наблюдая за тем, как сезоны постепенно сменяли друг друга. Порой это приносило недолгое облегчение, но все же не могло полностью излечить его душу. В начале зимы солнце уже не согревало так, как прежде, а пение птиц было монотонным и жалобным, словно звучало в унисон с биением его сердца. Поршу казалось, что все вокруг продолжало жить своей жизнью, но не он сам. Он чувствовал себя истощенным и неприкаянным. Каждый подъем по утрам теперь давался ему с еще большим трудом, чем прежде, каждый вздох был наполнен тоской и горечью. Он словно был задушен рутиной новых правил, лишенный свободы и права выбора, и это казалось не менее тяжелым испытанием, чем растущий в его утробе плод. Сидя на скамейке в тени деревьев, чьи листья мягко дрожали от ветра над его головой, Порш второй час подряд делал вид, что был увлечен книгой, которую взял в библиотеке пару дней назад. Чтение помогало ему хоть как-то скрасить прогулки в те дни, когда он меньше всего хотел разговаривать с Питом, но сегодня он совершенно не способен был сосредоточиться. Прижимая ладонь к животу, скрытому под теплой прогулочной мантией, он чувствовал, как внутри него начинала зарождаться новая жизнь. Жизнь, о которой он сожалел. Порождение холодного и черствого мужчины, которого он презирал и о котором не мог перестать думать ни на мгновение. Поступки Властелина, его взгляды и жестокие, хлесткие слова казались Поршу верхом бездушия. Они вызывали в нем столько недопониманий и противоречий, что, казалось, чем дольше он думал о мужчине, тем сильнее сходил с ума. Страх и смятение, которые он испытывал к Властелину, были столь же сильными, как и уверенность в том, что за всем этим ледяным и смертоносным фасадом в нем должно было быть что-то еще. Как если бы омега внутри него не желала сдаваться, хоть и раз за разом терпела поражение. Неспособность постигнуть суть этого человека, понять, что двигало Властелином и каковы были мотивы его поступков, днями и ночами не давала ему покоя, стягивая чувства Порша в один тугой клубок, поселившийся в его груди и перехвативший дыхание. Снова и снова возвращаясь в памяти к тому моменту, когда Властелин спустился в подземелья, чтобы узнать о его состоянии, Порш не мог не думать о том, что значило для мужчины его нынешнее положение на самом деле. Он так отчаянно стремился заполучить наследника, но стоило ему услышать новость о беременности, как взгляд, которым он пронзил Порша, стал ледяным и отталкивающим настолько, что воспоминание о нем до сих пор заставляло кровь стынуть в жилах. Это был взгляд человека смирившегося, принявшего неизбежное, горькое наказание, а не долгожданную победу, и этот взгляд крутился в голове Порша как сломанная пластинка, не давая покоя и не стираясь из памяти. Он без конца силился понять, что скрывалось за этим взглядом, как если бы в нем было двойное дно, некий потаенный смысл, которой он не мог постигнуть. Ведь разве так смотрел бы человек, упивающийся местью своему давно почившему отцу? Разве так смотрел бы монстр, заливающий реками крови улицы городов и сел во имя своей жажды власти? И, что еще важнее, разве так смотрел бы мужчина, которые больше всего на свете желал наконец стать отцом?.. Личность Властелина, мрачная и неопределенная, оставалась для Порша неразгаданной тайной, но, стараясь добраться до нужных ему ответов, он всегда натыкался лишь на стену чудовищного холода и невозмутимого безразличия. Казалось, что между ними была пропасть, которую невозможно было преодолеть. Волна тошноты в который раз за день подкатила к горлу. Осознание собственной беспомощности было для Порша столь тяжким грузом, что он почти физически ощущал, как омега внутри него сжималась в тугой комок и выла там от тоски и боли. Этот вой эхом отзывался в сознании Порша, и от него ему все время нестерпимо хотелось заплакать. Он так сильно жалел себя… “Размер вашего плода сейчас около четырех-пяти миллиметров в длину, кхун Порш …” После того как Властелин поспешно покинул лазарет, Порш больше ни разу не видел его в стенах замка. Ему настоятельно рекомендовали не пытаться вновь разгуливать по Левому крылу, но и его самого не манили те мрачные и пустые стены. Напротив, он ненавидел их и был счастлив тому, что ему никогда больше не придется ступать ногой в направлении покоев Высшего альфы. Теперь, когда Порш оказался в положении, он был освобожден от ужасной участи снова и снова приходить в покои Властелина по приказу, ощущать его руки на своем теле, отдаваться ему без единого шанса на отказ. Мужчина наконец оставил его в покое и наверняка вернулся к омегам из Внутреннего дворца, которые теперь вновь несли на себе эту ношу. Именно в этот момент, когда мысли Порша коснулись Внутреннего дворца, из-за их ворот вдруг показались две молодые омеги. Привлекательные и изящные, юноши двигались с непринужденной легкостью, переговариваясь между собой тихими голосами, прежде чем заметили его. Порш кутался в мантию поплотнее, чтобы спрятать шею от пронизывающего ветра, когда увидел их. Это был первый раз, когда он встречал кого-то из омег Властелина. Первый раз, когда столкнулся с кем-то, кто находился практически в том же отвратительном и бесправном положении, что и он. Он был убежден, что, даже будучи омегой, Пит не был способен понять его, потому что места, которые они занимали в этом замке, были слишком разными. Порш, очевидно, был здесь только ради одной единственной цели — удовлетворять бессмысленную жажду мести Властелина, в то время как Пит не просто крутил роман с его ближайшим соратником, но и следил за тем, чтобы его глупая омега не сделала что-то, что могло бы не прийтись ему по душе. У Пита здесь было нечто, за что он держался и чем дорожил, а потому одиночество и лишения Порша были для него непостижимы. Все это время ему казалось, что только такие же омеги, как он, смогут понять весь ужас его положения. Но, встретив их вдруг так неожиданно, Порш с содроганием осознал, что ошибался. Омеги из Внутреннего дворца выглядели так, словно были экзотическими цветами, распустившимися под жарким солнцем. Их шелковые одежды переливались глубокими, насыщенными цветами, а на запястьях и шеях сверкали драгоценности. Порш смотрел на них, а они смотрели на него в ответ, и в их взглядах читалась прохлада, ирония и некая хищная, претенциозная уверенность. Определенно, в отличие от него, эти двое идеально дополняли обстановку замка, были ее неотъемлемой частью. Их надменность по отношению к нему была очевидной, и громче любых слов говорила о том, что они считали себя на своем месте. Порш не мог не подумать, что, возможно, с кем-то из них Властелин и делил постель… — Чего уставились? — сурово обратился к ним Пит, заставляя омег отвести от Порша полные любопытства взгляды и с вызовом усмехнуться. — Что вы здесь забыли? — Ты возомнил о себе слишком много в последнее время, не так ли, кхун Пит? — язвительно промурлыкал худощавый брюнет, которого с его естественной бледностью кожи и выразительными чертами лица Порш мог бы назвать картинно красивым. — Кажется, столь привилегированное общество не так уж хорошо на тебя влияет. С этими словами юноша посмотрел прямо в глаза Поршу долгим, выразительным взглядом, определенно желая, чтобы смысл сказанного дошел до того, кому это предназначалось на самом деле. Разумеется, омега ждала ответа. Но Порш не собирался тешить чье-либо самолюбие своей трагической безысходностью, что ощутил вдруг еще более остро. Ошеломляющий ужас контраста восприятия своего положения омегами Властелина накрывал его с головой в этот самый момент. Его заточение, безграничное одиночество, его беременность, необходимость подчиняться и принадлежать столь жестокому и бесчувственному человеку, каким был Властелин, — все это предстало перед ним с новой, пугающей ясностью. Жизнь в замке, которая и раньше казалась ему тюрьмой, теперь стала казаться еще более беспросветной вместе с тем, как он перестал ощущать, что хоть одно живое существо было способно понять его. Его дядя в конце концов оказался прав. Другие омеги, принадлежащие Властелину, считали благом жизнь в стенах замка и возможность заслужить свое место в его постели. Высокомерие и гордость в них ощущались столь ясно, что это заставило Порша пожалеть о том, что когда-то он надеялся найти успокоение в их присутствии. Он сам никогда не смог бы стать таким же, как они. Порш всегда был и оставался единственным узником в этом замке. Он никогда не сумел бы принять подобную судьбу и найти свое место в этих стенах, полных безразличия и жестокости. “...на данный момент я могу сказать, что плод весит около двух граммов. Примерно как рисовое зернышко…” Что это был за мир, в которой он собирался привести эту новую жизнь? — Мое общество более чем удовлетворяет меня и, что еще важнее, соответствует тому, чего желает Властелин. Не думаю, что ему понравится, если я скажу, что у его омег есть проблемы с исполнением его приказов, — без капли смятения отрезал Пит, вставая прямо перед Поршем и закрывая его собой от чужих изучающих взглядов. — Возвращайтесь во дворец, Марш, Вэй. Вам нечего здесь делать вне ваших занятий. К счастью для Порша, этих слов оказалось достаточно, чтобы заставить обоих юношей умерить свой пыл и оставить их, наконец, в покое. Но Пит вздохнул с облегчением лишь убедившись, что за парочкой закрылись ворота Внутреннего дворца. Отчего-то эта встреча вынудила его отставить формальности и присесть на скамейку рядом с Поршем. — Теперь понимаешь, почему я говорил тебе, что там ты не сможешь найти себе друзей? Прохладно усмехнувшись, Порш снова уткнулся в книгу, продолжая скользить глазами по строкам, но не воспринимая ни единого написанного в них слова. — В этих стенах мне их нигде не найти, — ответил он, стараясь игнорировать брошенный на него долгий и проницательный взгляд Пита. — У тебя нет причин считать, что я желаю тебе зла, — вновь продолжил он спустя несколько секунд затянувшегося молчания. — А что до них… Многие из них были выкуплены на рынке и вытащены из грязи, подготовлены и обучены здесь. Та жизнь, которую им дарит благосклонность Властелина, – единственное, что спасает их от нищеты, голода и унижений в еще более жестоких руках. И, разумеется, ты им не нравишься. Ты буквально их самая большая угроза навеки потерять все это и вернуться на дно. Услышанное отчего-то задело Порша за живое, заставляя множество противоречивых эмоций подняться внутри. Ненависть к Властелину распространялась по его венам как яд, но вместе с тем он понимал, что в словах Пита было зерно благоразумия и справедливости. Вероятно, для тех, кто оказался в руках Властелина, избежав еще более страшной участи, это действительно было благом. Пусть Высший альфа не был способен дать им любви, нежности и преданности, а мог только насиловать и причинять им боль точно также, как делал это с Поршем, возможно, это все равно было благом в какой-то степени. Они наслаждались тем, что могли иметь, в отличие от самого Порша. Он никогда не сумел бы смириться с таким положением. Уж лучше умереть, чем жить подобным образом… “...Вам необходимо сделать все, чтобы как можно меньше перенапрягаться и беспокоить плод, кхун Порш…” Поток мыслей Порша вновь обратился к растущему внутри него созданию. Что с ним будет? Какая судьба ждет его в руках человека, способного лишь на жестокость и отчуждение? Порш уже видел, с какой легкостью Властелин ломал чужие судьбы, как безжалостно расправлялся с предателями, как холодный расчет заменял в нем любые человеческие чувства. Исходящий от этого мужчины холод пробирал Порша до костей. Он не был уверен, что когда-нибудь еще он сможет почувствовать тепло человеческого тела или услышать родное биение сердца в унисон со своим собственным.

***

Тьма разъедала Кинна все сильнее с тех пор, как он в последний раз видел Порша или говорил с ним. Образ его омеги, темпераментной и прекрасной, что смотрела на него взглядом, полным ненависти и презрения, вновь и вновь всплывал в его памяти несмотря на все усилия как можно скорее обо всем забыть. Запах Порша, огонь в его глазах, его мятежный дух — все это не давало Кинну сомкнуть глаз ни на минуту, вынуждая каждую ночь вновь и вновь предаваться воспоминаниям. И чем сильнее он сопротивлялся, тем ярче становились образы, великодушно преподнесенные его сознанием, обжигающие, терзающие и доводящие Кинна до изнеможения. Каждую ночь он боролся с кошмарами, где призрак его израненной омеги, растерзанной и убитой его руками, смотрел на него точно также, как Порш смотрел на него в тот день, лежа на кушетке лазарета и не произнося ни слова, шокированный новостями о своем положении. Кинн старался не давать себе засыпать слишком рано, чтобы с лучами рассвета проваливаться в глубокий сон без сновидений, но и там чудовищные образы настигали и мучили его. Кинну казалось, что он начал сходить с ума. Едва познанное им чувство насыщения, что пришло к нему вместе с близостью Порша, с тем, как тело омеги принимало его и отдавалось ему, не стало для Кинна спасением, превратившись лишь в еще большую потребность, удовлетворение которой было для него недоступно. И чем больше он сопротивлялся ей, чем дольше лишал себя встреч с Поршем, тем опаснее и беспросветнее становилась тьма внутри него. Его внутренний зверь больше не вел себя так, как прежде, срываясь на всех вокруг. Теперь он пыталась задушить его самого, и контролировать это становилось все сложнее от недели к неделе. Одна только мысль о том, что Порш находился так близко к нему, что он мог только отдать приказ, и Порша привели бы в его покои, что он смог был взять свое, увидеть его вновь текущим и жаждущим, изводила Кинна. Отчаянная жажда обладания жгла его изнутри раскаленным железом, но сколько бы он ни старался, он все равно не мог понять, как она, черт возьми, появилась. Он столько лет старательно выкорчевывал из себя каждое чувство, каждую слабость, что имела риск подчинить его себе, но прежде ему всегда удавалось оставаться беспристрастным… И все же день за днем, встречая послов, проводя собрания Совета и переговоры, занимаясь повседневными делами и нерешенными вопросами, Кинн метался между неистовым желанием снова увидеть Порша и необходимостью держаться как можно дальше от него. Порш был наркотиком, попробовав который он уже не мог остановиться, даже пусть знал, что не должен был позволять себе принимать его снова. Эта борьба лишала его сил, но Кинн не мог утихомирить зверя внутри него. Словно он стал пленником собственных противоречий, несмотря на все его попытки сохранить хладнокровие. И теперь, когда он знал, что внутри Порша рос его будущий наследник, который вскоре должен был позволить ему наконец выиграть эту проклятую, бесконечную войну, Кинна тянуло к нему лишь сильнее. Его внутренний зверь буквально рвался к омеге, до крови раздирая его изнутри, срывая оковы. Это злило. Так чертовски злило, что он только яростнее старался держаться подальше от Порша, избегать их встреч, подавлять любые мысли о нем, отвергать сон, чтобы и там не видеть и не чувствовать, как эта нужда становится частью его. Она была непозволительной роскошью, слабостью, которую он не мог себе позволить, а ребенок должен был всего лишь стать символом его непрерывной власти и средством достижения цели. Кинн старался как мог противиться тяге, вновь и вновь повторяя себе, что Порш никогда не был чем-то большим, чем еще одним телом в его постели. Что его отвратительный характер и нежелание подчиняться должны были быть наказаны. Что существовало великое множество других омег, которые, как и раньше, могли насытить эту тьму внутри него. Но все это было тщетно. А затем в один прекрасный момент рухнуло окончательно. Это случилось в одну из тех беспокойных и долгих ночей, когда он проснулся в поту от кошмара, и, будучи не в силах снова уснуть, отправился на привычную прогулку по коридорам замка. Его ноги сами принесли его в библиотеку, которой он перестал пользоваться с тех пор, как слуги сообщили ему, что Порш стал ее частым гостем. Необходимость дистанцироваться от него заставила Кинна начать избегать библиотеку, но он был убежден, что не застанет там Порша ночью. Его беременная омега должна была крепко спать в своей постели под пристальным надзором стражи. Но едва он вновь переступил порог библиотеки, как все его чувства обострились в мгновение ока: воздух, прежде всегда пропитанный запахом старой бумаги и пыли, теперь был насыщен нежнейшими переливами аромата цветущей вишни. Этот запах мгновенно заполнил легкие Кинна, пьяня. Казалось, Порш теперь был здесь в каждом уголке, на каждой полочке, каждой поверхности. Кинн мог без труда определить, где Порш сидел и какие книги читал чаще всего. Спустя недели после того, как он увидел Порша в лазарете в последний раз, стоило ему оказаться в библиотеке, где каждая мелочь впитала в себя его присутствие, как душевные метания Кинна лишь распалились еще яростнее. Агония, которую он и без того безуспешно пытался заглушить изо дня в день, вспыхнула с новой силой, распространяясь внутри него как лесной пожар. Впервые за очень долгое время Кинн почувствовал себя загнанным зверем, пойманным в ловушку собственных чувств. Желание отправиться прямиком в покои Порша и почувствовать тепло его тела под своими жадными ладонями вступило в нем в еще более сильную схватку с доводами рассудка, твердившими, что он не мог, не должен был допускать возникновения этой пылкой привязанности к омеге. Он стоял посреди библиотеки, сжимая кулаки и стараясь справиться с неконтролируемым порывом сорваться. Ночная тишина давила, а его внутренний зверь продолжал жадно, голодно вдыхать аромат Порша, стараясь насытиться хотя бы той крохотной каплей, до которой способен был дотянуться. Его замок, спальня, а теперь и одно из его собственных немногочисленных убежищ превратились в эпицентр мучений и испытаний, становясь ничем более, кроме как болезненным напоминанием о том, отчего он так отчаянно пытался отгородиться. B бежать больше было некуда.

***

С первыми же лучами рассвета Кинн отправился в лазарет. Даже прислуга все еще не проснулась, когда он влетел в личные покои лекаря, собственноручно открывая двери. — Властелин, — лекарь, очевидно, не ожидал увидеть его так рано. Едва оторвав голову от подушки, тот стремительно поднялся с постели, склонившись перед ним. — Чем я могу быть полезен вам в столь ранний час? — Я должен спросить вас, — без лишних церемоний Кинн сразу перешел к единственному, что не давало ему покоя с тех пор, как он убрался вон из злополучной библиотеки, чтобы больше не изводить себя запахом, который разбередил его и без того зверский голод. — Может ли Порш продолжать посещать мои покои? Не навредит ли это ребенку? Казалось, его вопрос, заданный столь решительным, настойчивым тоном заставил лекаря опешить. Мужчина протянул руку к очкам, лежащим на прикроватной тумбе, медленно надевая их. Будто бы используя эти мгновения для того, чтобы хорошо обдумать ответ, который он собирался дать. — Что ж, — начал он, поднимая голову и внимательно смотря Кинну в глаза. — Я полагаю, что в случае прочной священной связи, которая существует между вами и Высшей омегой благодаря метке, интимная связь будет более чем полезна для благоприятного развития плода. Присутствие рядом альфы не менее важно и для самой омеги. Ваша близость будет успокаивать Порша, и его беременность пройдет легче. Во всяком случае, это работает именно так для более примитивных из нас. Поправляя очки на переносице, лекарь внимательно наблюдал за тем, как Кинн обдумывал его слова. Внутри него неумолимо заскреблось бессильное ожидание предстоящей ночи. — И вы уверены, что мои феромоны не окажут ему вред на столь раннем сроке? — Я могу лишь сказать, что по обыкновению отсутствие альфы рядом делает омегу более уязвимой, негативно влияя на ее психологическое состояние и физическое самочувствие. Это означает, что ваша близость не должна навредить ему, — ровным тоном ответил лекарь, покорно складывая ладони на груди. — В том случае, если все будет проходить безболезненно как с физической, так и с моральной точки зрения. — Вы можете отвечать за это своей головой, кхун Яй? — надавил Кинн, ощущая как предвкушение начинает легким покалыванием играть на кончиках его пальцев. Тень ухмылки тронула губы лекаря, стоило ему почувствовать, как нетерпение Кинна начало распространяться по покоям густым и терпким ароматом табака. Кинн даже не заметил, как потерял контроль над собственным запахом, и это на мгновение выбило его из колеи. — В конце концов, — с неопределенной интонацией ответил ему лекарь. — Главный вопрос будет состоять вовсе не в том, не навредит ли ему ваша страсть. А в том, сумеете ли вы продолжать противостоять искушению, мой господин.