Мое существование в романе для садистов

[Что курил автор, когда это писал?! Шкаф? Стул?] [Теа такая тупая! Как она вообще не сдохла, скитаясь по улицам с таким мозгом? Воробьи и то умнее — хоть в мудаками не встречаются.] [Либо автор — садист, либо мазохист. Иначе я не понимаю, зачем так методично, по капле, выжимать из героини всю душу, чтобы в конце подать это как «трагедию».] Все комментарии были едкими, язвительными, но главное — единодушно негативными. Роман «Теа» обрёл бы свою законную смерть в безвестности, если бы не обзор популярной блогерши. Её трёхчасовой разбор, больше похожий на судебный процесс над автором, стал сенсацией. После него толпа ринулась читать эту книгу не за историей, а чтобы повозмутиться, посмеяться, понегодовать. Делдит тоже была одной из них. За свои годы она проглотила горы некачественной литературы — графоманских романов, претенциозных новелл, бездарных фанфиков. Но это… это было иное. Это не было просто плохо. Это было злобно. Произведение искусства, которое повергло её не в стыд за чужие действия, а в шок. Главная героиня, Теа, родилась на улице — в грязи, холоде и полном равнодушии мира. Её мать была проституткой, отец — одним из клиентов, которого она никогда не видела. Детство девочки было описано с таким сладострастным, патологическим вниманием к деталям унижения, что у Делдит скрутило желудок. Тяжёлая работа, из-за которой возникали мозоли на детских ручках; насмешки, летящие из рта "уличных" детей; а потом сексуальное насилие. Не намёком, не завуалированной метафорой, а подробно. После этих страниц Делдит отложила телефон. «У автора не просто больная фантазия, — промелькнула у неё мысль. — Боюсь, что это писал педофил». После наступления четырнадцати — по воле капризного и жестокого автора — её положение «улучшилось». В Лакоте, воображаемой стране романа, к власти пришёл «просвещённый» монарх, озаботившийся благополучием детей. Тею нашли, отмыли и, как вещь, перевезли в детский дом. Но история, раз выбравшая жертву, не отпускает её просто так. Год в приюте стал новым кругом ада: травля и «отношения» с ещё одним подопечным приюта — тупым, жестоким существом, которое называло её «своей вещью» и доказывало это снова и снова. Автор словно коллекционировал способы сломать человека. Через год ей выпал джекпот. Её удочерили. И не какие-то простолюдины, а древний и могущественный род герцогов Манн. На мгновение Делдит позволила себе надежду. А потом усмехнулась самой себе. Конечно. В мире «Теи» для главной героини не бывает счастливых концовок, только передышки между катастрофами. В роскошных, но холодных, как склеп, стенах особняка Маннов её уже ждала новая мучительница — родная дочь герцога, Овина. Не просто злодейка, а сама суть бессмысленной жестокости. Полная сука, издевавшаяся над Теей с холодным, аристократическим презрением. Доброта Теи, её попытки угодить, её слёзы — всё это лишь подливало масла в огонь её унижений. Ещё два года. Два года, описанные как бесконечная вереница мелких уколов, предательств и публичных унижений. А затем — логичный, по мнению автора, финал: замужество. И, о чудо, муж снова оказался подонком. Потом — побег. Падение в лапы другого уже в магической академии. Ещё один круг. И ещё. Пока у Теи не кончились силы, надежда и, наконец, желание дышать. Финал был предсказуем — смерть от рук очередного абьюзера. Дочитав последнюю строку, Делдит медленно опустила телефон. В ушах стоял звон от недоубной позы и чтения без перерывов в течение нескольких часов. «С головой автора что-то не так, — пронеслось в её сознании. — Но что не так с нами? Что не так с теми, кто ищет в этом «глубину», «социальный комментарий», «жёсткий реализм»? Это не реализм. Это порно для садистов». Она провела два дня в этом кошмаре. Два дня, забыв о сне, еде и дедлайнах, проваливаясь в электронные страницы этого чудовищного текста (такую чернуху, конечно, никто бы не издал на бумаге). Она была превосходным редактором. Она вытягивала сюжеты, оживляла картонных персонажей, находила смысл в самом безнадёжном хаосе. Но зздесь ей хотелось не редактировать, а стереть. Этот роман уже ничто не исправит. «Что это вообще за чушь с детдомом?» — зло подумала она, откидываясь на спинку стула. Глаза горели от усталости. Делдит сама выросла в детском доме. С самого рождения. Она знала всё: и горечь, и эгоизм, и несправедливость. Но там была и дружба, и тихое сопротивление, и маленькие, украденные у мира радости. Не этот беспросветный, однородный ужас. — Хотя это же средневековье… — попыталась она найти оправдание, тут же отбросив его. — Нет. Такого пиздеца даже там не может быть. Взгляд упал на захламлённый рабочий стол: кипы рукописей, красные пометки на полях, чашка с давно остывшим кофе. В окне уже светлело, окрашивая небо в грязно-серый цвет предрассветья. Делдит устало опустила голову на стол. Лоб коснулся прохладной, твёрдой поверхности. — Уже четыре часа утра… — прошептала она в тишину, полную призраков вычитанного мира. — Боже, какой же это был ужас. И в этой тишине, на грани изнеможения и сна, ей даже почудилось, что воздух в комнате стал гуще, холоднее, и отдаёт запахом воображаемой гнили и дорогих духов. Сознание Делдит погрузилось в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков чужой боли — асфальтовой грязи, звука рвущейся ткани, ядовитых усмешек. Когда она с трудом разлепила веки, перед ней открылся не потолок её скромной квартиры с трещиной в углу, а нечто невообразимое. Её взгляд упёрся в высокий, расписной потолок. По белому фону вились изящные фрески: розы и лилии, сплетённые в сложные гирлянды ангелочками, держащими лазурные ленты. Свет, чистый и золотой, лился из высокого стрельчатого окна, в котором играли пылинки. Она медленно, с одеревеневшими от непонимания мышцами, приподнялась на локтях. Под её пальцами скользнул не грубый хлопок её простыни, а прохладный, невероятно гладкий шёлк цвета слоновой кости, расшитый по краю серебряной нитью. Она огляделась, и дыхание застряло в горле. Она попала внутрь картины, в самый эпицентр исторической реконструкции, до тошноты идеальной. Резное дубовое изголовье кровати с геральдическими лилиями, тяжёлые бархатные портьеры оттенка спелой сливы, туалетный столик из тёмного полированного дерева, уставленный хрустальными флаконами причудливой формы. Воздух пах не кофе и пылью, а воском, сушёными лепестками и едва уловимым, дорогим сандалом. Её взгляд, скользя по комнате в немом оцепенении, наткнулся на большое овальное зеркало в золочёной раме. В нём отразилась девочка. Незнакомая. Совершенно чужая. Лицо было нежным, почти фарфоровым, обрамлённым водопадом идеально уложенных локонов цвета жидкого золота и мёда — такого оттенка, который в её мире можно было получить только с помощью дорогого салонного окрашивания. И глаза… Глаза были невероятного, невозможного в природе цвета — нежного, прозрачного розового, как лепесток пиона или первый луч зари. В них застыло абсолютное, животное недоумение. «Это не я», — прошипело в её мозгу. Губы на том лице в зеркале дрогнули синхронно с её мыслью. Она медленно подняла руку — и девочка в зеркале сделала то же самое, коснувшись тонкими, безупречными пальцами собственной щеки. Ужас, холодный и бездонный, хлынул в неё лавиной. Из её горла вырвался крик — короткий, резкий, полный чистого, нефильтрованного страха перед ломающейся реальностью. Звук показался ей оглушительно громким в этой молчаливой, совершенной комнате. Эхо её крика ещё не успело затихнуть, как снаружи раздался стремительный, но чёткий стук в массивную дверь. Он прозвучал не как просьба, а как требование. И тут же за дверью послышался голос — женский, вышколенный, наполненный профессиональной обеспокоенностью, но без тени настоящей теплоты: — Юная госпожа, у вас всё в порядке? Его светлость герцог будет крайне встревожен, если вы нарушите утренний покой. Делдит сейчас было плевать на какого-то герцога, на его покой и на весь этот кукольно-идеальный мирок. Её сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала кровь, заглушая почти всё, кроме леденящего ужаса прозрения. Такого не бывает. Такого не может быть. Но роскошная ткань под её пальцами была осязаемо-реальной, а в зеркале смотрели на неё розовые, чужие глаза. Собрав остатки воли в тугой, дрожащий комок, она поступила так, как, вероятно, поступали все жертвы этого абсурда до неё — как типичная попаданка в отчаянии. Голос, который прозвучал из её новых, аккуратных губ, был хриплым и чужим. — Как меня зовут? За дверью наступила тишина — короткая, но красноречивая. Там явно переглядывались. Когда голос служанки раздался снова, в нём появилась лёгкая, едва уловимая трещинка недоумения. — Вы… вы — Овина Манн, госпожа. Дочь его светлости герцога Лукаса Манна. Овина. Манн. Слова ударили по сознанию Делдит с физической силой. В глазах потемнело. Блять, да не может быть! Что за чёртово, дешёвое, высосанное из пальца клише?! Из всех миров, из всех тел, из всех историй — она должна была проснуться именно в этой. В теле той самой пустой, жестокой куклы, чью плоскую злобу она так презирала. Это была не ирония судьбы, это был откровенный, злой троллинг вселенной. Она сжала кулаки, чувствуя, как короткие, ухоженные ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго вернула её к реальности. Истерика ничего не изменит. Нужно было выживать, а для этого нужна информация. Следующий вопрос прозвучал ещё абсурднее, но был жизненно необходим. — Сколько мне лет? На этот раз молчание за дверью затянулось. Она почти слышала, как служанка колеблется, пытаясь понять, не начало ли это какой-то новой, странной игры юной госпожи. Наконец, последовал осторожный ответ: — Вам… вам исполнится четырнадцать через три месяца, госпожа. В день летнего солнцестояния. Четырнадцать. Через три месяца. В мозгу, натренированном годами редакторской работы, мгновенно сработал калькулятор сюжетных дат. Если сейчас ей почти четырнадцать… то до того рокового дня, когда в особняк Маннов введут бледную, испуганную девочку с приюта — Тею — оставался год с небольшим. Её размышления были грубо прерваны всё тем же голосом за дверью, в котором теперь явственно звучало беспокойство, граничащее с нетерпением: — Госпожа Овина… я могу войти? Вам необходимо приготовиться к утренним занятиям. Мадемуазель Клер уже ожидает в гостиной. Опоздание… не будет встречено благосклонно его светлостью. В последней фразе прозвучала мягкая, но недвусмысленная угроза. Мир Овины Манн, каким бы красивым он ни был, уже начинал обнажать свои жёсткие, неумолимые границы. — Можешь войти. Голос, прозвучавший из-за двери, был неестественно ровным, почти механическим. Казалось, Делдит произнесла пароль в чужой системе. Дверь беззвучно отворилась, и в проёме показалась женщина. Её волосы, убранные в безупречный строгий пучок, были тронуты изящной сединой у висков, словно морозным узором. Она была одета не просто в платье служанки, а в нечто среднее между униформой и скромным костюмом — тёмно-синий бархатный лиф, серая юбка из тонкой шерсти и безукоризненно белый, накрахмаленный передник. Каждая складка на нём лежала идеально. Она сделала низкий, отточенный поклон, угол которого, вероятно, строго регламентировался уставом дома Манн. — Доброе утро, юная госпожа. Делдит, всё ещё сидя на краю кровати и чувствуя себя актрисой, забывшей текст, ответила на автопилоте, глядя в пустоту: — И тебе. В комнате повисла тишина, настолько густая, что её можно было резать ножом. Делдит медленно перевела взгляд на служанку. Женщина не поднималась с поклона. Её спина застыла неестественно прямо, а глаза, осторожно поднятые на госпожу, были расширены от чистого, немого шока. В них читалось не просто удивление, а почти суеверный ужас. Так не бывает. Такого не может быть. Ледяная волна осознания обожгла Делдит. Идиотка! — пронеслось у неё в голове. Овина Манн, спесивая, высокомерная фарфоровая кукла, никогда — НИКОГДА — не ответила бы служанке. Тем более вежливо. Для неё это был бы не человек, а ожившая вешалка. Этот промах был опасен. В таком мире странность могли списать на каприз, но радикальное изменение характера — на одержимость или болезнь. А с такими диагнозами здесь могли сделать что угодно. Нужно было срочно латать брешь. Делдит резко выпрямила спину, лицо её (её новое, чужое лицо) попыталось принять выражение привычного, холодного высокомерия. Она чуть сменила тон, вложив в голос металлическую нотку нетерпения и ленивой претензии: — Так что? Ты мне поможешь одеться или просто будешь стоять тут, как садовая скульптура? У меня нет целого дня. Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Женщина вздрогнула, словно очнулась, и стремительно выпрямилась, лицо её снова стало профессионально-бесстрастным, но в глубине глаз ещё плескалась растерянность. — Прошу прощения, юная госпожа! Сию минуту! Она засеменила вперёд, и Делдит наконец увидела, что комната, в которой она проснулась, была лишь опочивальней. За аркой открывалась настоящая сокровищница — гардеробная, размером с её прежнюю гостиную. Свет от ещё одного высокого окна падал на бесконечные ряды платьев: шёлк, бархат, парча, тюль. Все цвета радуги и оттенки, которым она не знала названий. На полках аккуратными рядами стояли десятки пар обуви, в стеклянных витринах поблёскивали шкатулки, наверняка полные украшений. Воздух здесь пах кедром и лавандой — запахом, сохраняющим дорогие ткани. Служанка, не теряя ни секунды, скользнула между рядами с practised ease — с отработанной лёгкостью человека, знающего здесь каждый сантиметр. Она вернулась через несколько мгновений, неся на вытянутых руках, словно драгоценную реликвию, платье. Платье было розовым. Но не просто розовым — это был тот самый нежный, прозрачно-розовый оттенок, что был в глазах отражения в зеркале. Цвет лепестка пиона, цвета зари. И туфли, которые служанка уже доставала, были точно такого же, идеально подобранного тона. Это был не просто наряд. Это была униформа. Униформа Овины Манн. Цвет, который должен был подчеркнуть её уникальность и в то же время — её принадлежность к определённой роли: живой, красивой, розовой драгоценности в золотой оправе этого дома. «Надевать это — всё равно что подписываться на эту участь», — мелькнула в голове Делдит мысль, полная горечи. Но выбора у неё не было. Она кивнула служанке, давая разрешение начать этот странный и пугающий ритуал перевоплощения. Процесс облачения оказался столь же сложным и долгим, как ритуал коронации. Каждый слой одежды — нижняя рубашка из тончайшего льна, жесткий корсет, подхватывающий и формирующий детский силуэт в модные «песочный часы», кринолин, нижние юбки — сопровождался тихими, чёткими инструкциями и ловкими движениями служанки. Делдит стояла, как манекен, её разум цеплялся за абсурдность происходящего, чтобы не сойти с ума. Кожа под незнакомыми тканями казалась чужой. Когда на неё, наконец, погрузили то самое розовое платье из тяжёлого шёлка, расшитое розовыми нитями, пришёл черёд причёски. Служанка, чьи пальцы оказались неожиданно сильными, начала методично распутывать, расчёсывать и укладывать золотые локоны. Монотонные, повторяющиеся движения, тихое потрескивание щетинок щётки, тёплый, гулкий воздух гардеробной… Физическое и нервное истощение взяли своё. Веки Делдит стали невыносимо тяжёлыми. Сопротивляясь, она кивала, пытаясь следить за своим отражением, но образ в зеркале начал расплываться, краски — тускнеть. И, в конце концов, сознание сорвалось в короткий, беспокойный провал. Она вздрогнула, когда почувствовала, как её голову аккуратно отпускают. Моргнув, она подняла глаза к зеркалу — и застыла, охваченная странным, почти мистическим изумлением. Это… кто? Конечно, в своём прежнем теле она была привлекательной женщиной, но то, что смотрело на неё теперь, было произведением искусства. Черты лица были безупречными, словно созданными по канонам неземной геометрии: высокие скулы, прямой нос, пухлые, идеально очерченные губы естественного розового цвета. Кожа… Кожа была абсолютно фарфоровой, без единой поры, прыщика или следа недосыпа. Ни тени жирного блеска, только матовое, шёлковое сияние. Даже брови были изящными полумесяцами, будто нарисованными тончайшей кистью. Это была не живая девушка, а воплощение холодной, бездушной садистки из порнушного романа — настолько совершенной, что она вызывала не восхищение, а лёгкий озноб. Красота, за которой не было личности, только сюжетная функция. Её гипнотическое разглядывание самого себя было грубо прервано. Служанка, закончив последний штрих — закрепляя на запястье тонкий серебряный браслет с крошечной подвеской-лилией, — осторожно, но настойчиво отвлекла её внимание, положив руку на плечо. — Юная госпожа, вам уже следует идти, — её голос звучал как тихий, но тревожный звонок. — Мадемуазель Клер не просто будет расстроена. Она сочтёт это личным оскорблением и непременно доложит его светлости о… вашей нерадивости. — В паузе перед последним словом повисла невысказанная угроза: мир Овины не прощал ошибок, даже таких, как опоздание. Идеальная кукла должна была двигаться по расписанию с часовой точностью. — Ладно. Проводи меня. Служанка с готовностью пристроилась сзади, держась на почтительной дистанции в три шага — живой, молчаливый тенью. Сделав первый неуверенный шаг в широкий, устланный длинным ковром коридор, Делдит ощутила приступ чистой, животной паники. Где? Бесконечные дубовые двери, тяжелые портьеры, мраморные полуколонны — всё сливалось в одно помпезное, чужое месиво. Она замерла, её новое, изящное тело напряглось. — Я… забыла, в какую именно надо идти, — прозвучало тихо, почти исповедально. Признание в беспомощности, которое настоящая Овина скорее умерла бы, чем произнесла. За её спиной повисло короткое, тягостное молчание. Делдит почти физически почувствовала, как взгляд служанки буравит её спину — растерянный, подозрительный. Наконец, голос прозвучал с подчёркнутой, почти механической вежливостью: — Тогда позвольте мне показать вам путь, госпожа. Служанка, явно ошеломлённая (ведь Овина знала каждую комнату в этом особняке), мягко обошла её и засеменила вперёд, бросая украдкой недоуменные взгляды. Делдит, следуя за ней, лихорадочно обдумывала ситуацию. Она успела шепотом выяснить, что «мадемуазель Клэр» — это учитель, но в сюжете романа этот персонаж не фигурировал. К тому времени, как начиналась основная история с переездом Теи, Овина уже обучалась у самого великого мага империи. Вся эта «магическая» линия сюжета казалась Делдит натужным бредом, дешёвой приправой для большего унижения героини: Тея обладала силой воды, но так и не научилась ею пользоваться, потому что вместо учёбы постоянно попадала в новые передряги и пытки. А у Овины был атрибут огня — идеальный инструмент для мелкой, бытовой жестокости. Магия в этом мире, как язвительно отмечала Делдит при чтении, была нужна автору лишь для одного: чтобы в итоге отправить Тею в магическую академию к новым, более изощрённым мучителям. Гостиная оказалась на другом крыле особняка. Это была просторная, залитая светом комната с высокими арочными окнами, от пола до потолка завешанными лёгким шёлком цвета сливок. Солнечные лучи, пронизывая ткань, наполняли пространство тёплым, рассеянным сиянием. На низком бархатном диване цвета морской волны сидела молодая женщина. Она была красива — разумеется, ведь в этом романе все были красивы, это было таким же обязательным условием, как и страдания героини. Но её красота была другой: не выхоленной и кукольной, как у Овины, а более острой, живой. Тёмные волосы были собраны в строгий, но небрежный узел, а на ней было простое платье глубокого синего цвета, без лишних оборок и украшений, резко контрастирующее с розовым шелковым облаком Делдит. Перед Делдит встала новая дилемма. Как держаться? Высокомерно, как и подобает Овине? Или попытаться изобразить подобие учтивости? Как обращаться? «Учитель»? «Мадемуазель Клэр»? Инстинкт редактора и желание выжить подсказали компромисс. Делдит сделала лёгкий, почти неуловимый поклон головой — не раболепный, но вежливый, и произнесла ровным, нейтральным тоном: — Доброе утро, учитель. Эффект превзошёл все её опасения. У Клэр буквально отвисла челюсть. Она резко выдохнула, и её книга, которую она листала, соскользнула с колен на персидский ковер. — Как ты меня назвала?! — её голос прозвучал не с гневом, а с чистым, неподдельным изумлением, граничащим с галлюцинацией. Делдит почувствовала, как её розовые туфли будто приросли к паркету, а пол под ними ненадёжно закачался. Опять. Опять промах. Очевидно, Овина обращалась к своему наставнику с гораздо меньшим уважением. Она мысленно готовилась провалиться сквозь изысканный паркет. Но вместо вспышки гнева Клэр вдруг расхохоталась. Это был не вежливый смешок, а громкий, искренний, почти истерический хохот, от которого задрожали её плечи. — Ты что, с кровати сегодня вниз головой упала? Или тебя подменили? — она вытерла выступившие на глазах слёзы. — Иначе я не понимаю, почему ты назвала меня не «эй, ты» или «ну, ты, как тебя там», как обычно. Что? Так Овина была настолько груба даже с учителем? Хотя, чего ещё ждать от садистки… Делдит, собрав остатки самообладания, изобразила на своём новом лице максимально невинное, даже слегка отстранённое выражение. — Не понимаю, о чём вы говорите. Клэр резко закрыла рот, но её глаза, широко раскрытые, продолжали смеяться. Она попыталась что-то сказать, снова закрыла рот, покачала головой. Она была в полнейшем, ошеломляющем шоке. — Чёртова девчонка… — наконец выдохнула она, всё ещё не веря своим ушам. — Неужели… неужели твоему отцу наконец-то удалось вправить тебе мозги?! Мои бесконечные жалобы не прошли даром, как я погляжу. Господи, надо записать этот день в календарь! Теперь, скажи, кто из нас был прав насчет твоих манер? — Такое раньше было? Клэр всё ещё не могла унять улыбку, изучая свою ученицу взглядом, в котором смешивались подозрение и развлечение. Делдит, чувствуя, что любая эмоция может быть использована против неё, лишь равнодушно пожала хрупкими, одетыми в розовый шёлк плечами. Жест получился неестественно-отстранённым, как у манекена. — Ближе к делу, мадемуазель. У меня нет времени на ваши… догадки. Клэр прищурилась, но, кажется, приняла этот тон как нечто более привычное. Она кивнула, её выражение снова стало деловым. — Ладно, ладно. Не буду тебя мучить. Просто знай, что твоё внезапное обращение в вежливость не останется без ответа — я обязательно сообщу об этом вашему отцу. В её глазах мелькнула едва уловимая усмешка. — Но сегодня мы займёмся повторением основ контроля. Я знаю, что у тебя через два часа банкет и встреча с его высочеством. «Встреча с его высочеством». Эти слова заставили внутренне вздрогнуть даже притворно-равнодушную Делдит. Йохан Фудзимото. Имя, которое она с отвращением вычитывала в романе. (Зачем, чёрт возьми, автору понадобилось давать императорской семье вымышленного европейского королевства японскую фамилию?! Это же уровень школьного фанфика!) — эта критика теперь казалась жалко мелочной перед лицом реальности. Йохан был женихом Овины. Принц крови, третий сын императора. В романе он был странным пятном — красивым, холодным, но на удивление пассивным персонажем. Он никогда не приставал к Тее, не участвовал в её травле, да и вообще почти не появлялся, кроме нескольких официальных сцен. Их обручили, когда им было по десять лет — союз, скрепляющий влиятельный род Манн с императорской семьёй. И этот союз должен был закончиться… вернее, оборваться трагически и внезапно. Йохан Фудзимото умрёт от загадочной болезни незадолго до своего и её шестнадцатилетия, так и не дойдя до алтаря. В романе его смерть была лишь мелкой драматичной деталью на фоне страданий Теи, поводом для Овины впасть в очередную истерику и стать ещё злее. Теперь же эта «мелкая деталь» обретала пугающую осязаемость. Через два часа ей предстояло встретиться с живым человеком, чья судьба уже была предрешена на страницах той дурацкой книги. С её женихом. — Его высочество Йохан, — продолжила Клэр, наблюдая за ней, — вернулся вчера из военной академии на севере. Говорят, он привёз тебе какой-то экзотический подарок. Так что постарайся не спалить ему плащ с ходу сегодня, а? — добавила она с лёгкой, но ощутимой иронией, давая понять, что «мирная» Овина — явление временное и не вызывающее полного доверия. Делдит почувствовала, как под шелком корсата по спине пробежал холодок. Банкет, принц, подарок… и тень неминуемой гибели, висящая над всем этим, как дамоклов меч. Ей нужно было не просто играть роль — ей нужно было выжить в этой встрече, не навлекая на себя лишних вопросов, и, возможно, впервые задуматься: а можно ли изменить предопределённую чужую смерть, не разрушив при этом собственное шаткое положение? Делдит не ожидала такой реакции. Служанка говорила о «строгой» мадемуазель Клэр, а перед ней была… живая, эмоциональная, саркастичная женщина. — Вы слишком бурно реагируете. Я никогда бы так не поступила со своим женихом, — парировала Делдит, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая надменность. — Что у нас сегодня по расписанию? Клэр выдохнула, постепенно успокаиваясь, но в её глазах всё ещё танцевали искорки невероятного удивления. — Вот так-то лучше. Уже больше похоже на саму себя, хоть и притворную. — Она наклонилась, чтобы поднять книгу. — Хотя каждый раз спрашиваю себя — как с твоей памятью, забывающей даже моё имя, ты умудряешься показывать такие блестящие результаты в управлении стихией. Это была новость. Делдит не ожидала, что способности Овины будут настолько выдающимися. В романе магия была лишь инструментом для издевательств, но, видимо, для этого всё же требовался талант. — Мне приятна ваша похвала, — осторожно сказала Делдит, решая прощупать почву. — Вы, пожалуй, самый добрый и терпеливый учитель, которого я когда-либо видела. Клэр мгновенно цокнула языком, и её взгляд стал пристальным, оценивающим. Вся её весёлая раскованность куда-то испарилась. — О-хо. Опять за своё? Пытаешься мягкими речами вывести меня из равновесия перед практикой, чтобы увильнуть от работы? Старые трюки, Овина. Не пройдёт. — В её голосе вновь зазвучали стальные нотки той самой «строгой мадемуазель Клэр». Наконец Клэр начала урок. — Ты — природный феномен, Овина, — начала она, складывая руки на коленях. — Сила у тебя бьёт ключом, маны — хоть отбавляй, её хватило бы на десяток менее одарённых магов. Твой атрибут огня — один из самых мощных, что я видела за свою карьеру наставницы. Но… — Она сделала драматическую паузу, и её взгляд стал острым, как скальпель. — Твой контроль просто ужасен. Безобразен. Брызги, вспышки, неконтролируемые выбросы. И сила при этом тратится впустую. Как она вообще так запросто может критиковать дочь герцога? — мелькнуло у Делдит. Но, судя по всему, Клэр обладала определённым иммунитетом — либо благодаря своим навыкам, либо благодаря покровительству самого герцога, желавшего, чтобы из его дикой дочери всё же сделали что-то презентабельное. — Я порылась в своих старых архивах, — продолжила Клэр, доставая из складок платья небольшой, потрёпанный кожаный блокнот. — И нашла несколько упражнений. Для особо одарённых и особо несобранных. Они помогут тебе научиться чувствовать каждую искорку. И тут перед Делдит возникла новая, куда более острая проблема, чем ее неспособность копировать Овину. Она понятия не имела, как пользоваться магией. В романе Овина делала это почти рефлекторно — щёлкнет пальцами, и загорится платье соперницы, бросит раздражённый взгляд, и на каминной полке вспыхнет ненавистный подарок от жениха (Делдит так и не поняла мотивов этой глухой, почти животной ненависти Овины к Йохану). Но как именно это работает? Где внутри включается эта «печка»? Она чувствовала лишь странное, едва уловимое тепло где-то в глубине грудной клетки, но это было смутно. — Кстати, насчёт Йохана, — вдруг перебила она собственные тревожные мысли, пытаясь выиграть время. — Откуда ты вообще знаешь о подарке? Разве принц сообщал такие детали заранее? Клэр даже бровью не повела, её губы тронула лёгкая, хитрая усмешка. — Милая, слуги в этом доме сплетничают громче, чем шумят фонтаны в саду. А я… я имею полезную привычку иногда слушать стены. Не сбивай меня с темы. — Она ткнула пальцем в блокнот. — Первое и самое простое упражнение. Я хочу, чтобы ты создала небольшой, устойчивый огонёк. Не вспышку, не сноп искр. Маленькое, послушное пламя, которое ты сможешь удержать на ладони хотя бы минуту, не бросив в меня. Сосредоточься. Паника, холодная и липкая, сдавила горло Делдит. Сосредоточься на чём? Она закрыла глаза, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то из прочитанного, из ощущений персонажа. Вместо чётких инструкций в голове крутились лишь обрывки: «жар в груди», «вспышка гнева», «желание сжечь». И это последнее чувство — чувство бессильного отчаяния, смешанного со страхом разоблачения, — оказалось самым ярким. Она резко, почти судорожно взмахнула рукой, не открывая глаз, мысленно крича на то невидимое, тёплое что-то внутри: «Работай, чёрт возьми!» Воздух над её раскрытой ладонью дрогнул, сгустился и вспыхнул не «небольшим огоньком», а целым сгустком яростного, багрово-алого пламени размером с яблоко. Оно не просто парило — оно булькало и потрескивало, излучая волну жара, от которого задрожал воздух и закачалось пламя свечей в подсвечниках. Клэр откинулась на спинку дивана, её брови взлетели к волосам. — И зачем тебе такой здоровенный шар? — выдохнула она, но в её голосе слышалось скорее изумление, чем гнев. — Диван спалить вздумала? Или, может, решила сразу всю гостиную до тла пустить, чтобы на банкет не идти? Это, признаю, было бы эффектно. Но нет. Гаси. Сейчас же. И попробуй снова как я сказала. Делдит, широко раскрыв глаза на бушующее на её собственной руке творение, поняла одну простую вещь: сила здесь была невероятной. И столь же невероятно опасной. Особенно в её, абсолютно неопытных, руках. Делдит, испуганная буйством собственной силы, поспешно сжала кулак. Пламя погасло с резким шипением, оставив в воздухе лёгкий запах озона и подпаленный запах дорогого парфюма с её запястья. Сердце колотилось, как птица в клетке. Небольшой огонёк, всего лишь огонёк… Она сосредоточилась, пытаясь представить себе не яростный шар, а крошечную, послушную свечу. Сделала осторожное, выверенное движение пальцами — и кончики её ногтей чиркнули по воздуху, будто высекая искру из невидимого кремня. Вместо свечи из её указательного пальца вырвался тонкий, ядовито-оранжевый клинок пламени и, описав короткую дугу, понесся прямиком в лицо Клэр. Наставница даже не пошелохнулась. Она лишь слегка щурилась, будто от яркого света, и подняла руку. Воздух перед ней сгустился, словно образовав невидимую, плотную подушку. Огненная стрела, не долетев до цели сантиметров тридцать, уперлась в этот барьер, яростно зашипела и рассыпалась на сотню искр, которые тут же угасли, не успев упасть на ковер. Тишина, последовавшая за этим, была густой и тяжёлой. Клэр медленно опустила руку. На её лице не было ни страха, ни гнева — лишь глубокая, бездонная усталость, словно она смотрела на тысячный провал в бесконечной серии. — Я думала, мы уже прошли этот этап, Овина, — проговорила она наконец, и её голос звучал негромко, но с ледяной чёткостью. — Этап, когда ты решаешь, что лучший ответ на замечание — попытка поджечь преподавателя. Кажется, три месяца назад, в наш первый урок, ты точно так же попыталась спалить мне волосы. И с тех пор снова, и снова, каждый раз, когда тебе становится скучно или ты сталкиваешься со сложностью. Ты самый проблемный, капризный и… откровенно опасный ребёнок, с которым мне доводилось работать. Иногда я искренне недоумеваю, почему я ещё не сложила с себя эти полномочия и не ушла, сохранив свои нервы и брови ещё три месяца назад. Её мысли метались, анализируя. Хочу это знать и я, — язвительно подумала она. Клэр терпела настоящую Овину, её постоянные агрессивные выпады и саботаж, целых три месяца. И не просто терпела — она искала специальные упражнения в своих архивах, пыталась научить. Это было не просто чудом. Это был подвиг стоицизма и профессиональной преданности, граничащей с безумием. Ну, согласно дальнейшим событиям, понятно, что в итоге она откажется, — холодно констатировала внутренний критик в голове Делдит. И её задача теперь — сделать всё, чтобы этого не произошло. Удержать Клэр любой ценой. Потому что учитель, который придёт после неё… тот самый «великий маг»… он будет заниматься и с Теей. И именно из-за него героиня так и не разовьёт свои способности. В романе тот наставник открыто презирал уличную выскочку, называл её бездарной и давал заведомо непосильные, унизительные задания, ведущие лишь к провалу и очередному унижению. А к Овине, знатной наследнице, он относился с подобострастным почтением, закрывая глаза на все её выходки. Теа же, с её выученной беспомощностью и наивностью получить признание, терпела всё молча, не надеясь на помощь. Ведь после формального удочерения герцогская чета, поглощённая светскими делами и своей капризной родной дочерью, практически забыла о её существовании. И это рождало в уме Делдит новый, мучительный вопрос, на который в романе так и не было внятного ответа. Он был куда важнее магических упражнений. Зачем её тогда вообще забирали? Если не для любви, не для заботы, не для того, чтобы дать шанс… то для чего? Для галочки? Для моды на благотворительность? Или здесь крылась какая-то иная, более холодная и циничная причина, о которой автор лишь глухо намекнул, но так и не раскрыл? — Ладно, — вздохнула Клэр, прерывая её тяжкие размышления. Её усталость сменилась деловым выражением. Клэр наблюдала, как ученица в десятый раз беспомощно хмурит брови, пытаясь уловить то неуловимое внутреннее тепло. Усталость в её взгляде сменилась на что-то похожее на вымученное сострадание. Она опустилась на колени перед Делдит, чтобы быть с ней на одном уровне. Её голос стал тише, почти конфиденциальным, лишённым прежней язвительности. — Просто постарайся, ладно? — сказала она, и в её словах прозвучала искренность. — Я знаю, что я тебе неприятна, что ты терпеть меня не можешь и считаешь эти уроки пустой тратой времени. Я это вижу. Но сделай это не для меня. Сделай для себя. Или… — она слегка замялась, подбирая правильный ключик, — чтобы порадовать отца. Он же так ждёт твоего прогресса. Герцог упоминал о банкете… Он хотел бы увидеть твой успех. Делдит слушала, и внутри неё бушевал настоящий шторм отчаяния и иронии. Сделала бы с удовольствием! Но я не могу, потому что понятия не имею, как это работает! Я не Овина, чьи пальцы помнят каждый жест! Она подняла на Клэр глаза, в которых плескалась смесь искренней паники и досады. — А как ты отреагируешь, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — если я скажу, что у меня просто… не получается? Не потому что не хочу. А потому что не могу. Сейчас. Клэр медленно поднялась, и её лицо вновь окутал скепсис. Она скрестила руки на груди. — Овина, — произнесла она с плохо скрываемым раздражением, — я видела, как ты это делала. Не раз. Ты щёлкала пальцами, и загорались шторы. Злилась — и плавились ручки на двери. Контроля не было, но сила была. Грубая, дикая, но сила. Так что не надо мне рассказывать сказки о «не могу». Просто повтори. Не усложняй. И, пожалуйста, не трепи мне нервы. Это новая тактика? Довести меня до мягкотелости, а потом снова взбесить? Новая тактика? Хотела бы я, чтобы это была тактика, — горько подумала Делдит. Но протестовать дальше было опасно. Это могло привести к тем самым подозрениям, которых она так боялась — об одержимости, болезни, подмене. — Окей, — тихо сказала она, капитулируя. — Попробую ещё раз. Она закрыла глаза, отгородившись от оценивающего взгляда Клэр и от роскоши гостиной. Она отбросила попытки «вспомнить». Вместо этого она представила. Не магию, а… редактуру. Неуловимый поток манны — это был хаотичный, сырой текст, полный ошибок и вычурных метафор. Её задача — не создавать его, а просто обнаружить, выделить его в общей массе шума, «найти» в теле, как находят сюжетную нить в бессвязном черновике. И там, в глубине, под слоем паники и чуждости, она нащупала это — не жар, а скорее плотную, пульсирующую вибрацию, тёплую и текучую, как мёд. Она не сделала резкого жеста. Просто осторожно, мысленно «потянула» за эту нить, направляя её к центру ладони, представляя себе не огонь, а крошечный, стабильный источник света. На её раскрытой ладони, беззвучно и безо всякой вспышки, возникло ровное, крошечное пламя. Оно было размером с булавочную головку, идеально круглое и невероятно яркое, будто капля сжатого солнца. Оно не трепетало, не дымило. Оно просто было. Клэр замерла. Её скептическое выражение растаяло, сменившись на чистое, неподдельное изумление. Она молча смотрела несколько секунд. — Вот… — наконец произнесла она, и её голос звучал приглушённо. — Вот это уже другое дело. Наконец-то ты перестала упрямиться и начала концентрироваться. — Она сделала шаг ближе, не сводя глаз с идеального огонька. — А теперь самое сложное. Продержи его. Ровно минуту. Без колебаний. Без увеличения. Без единой лишней вспышки или шевеления. Абсолютная стабильность. Это основа основ контроля. Для Овины — импульсивной, нетерпеливой, жаждущей немедленного результата и зрелищности — такое задание было бы пыткой. Просто стоять и ничего не делать, удерживая скучную, крошечную точку? Она бы заскучала, разозлилась, наверняка бы саботировала. Но Делдит была не Овина. Она была редактором. Её профессия на годы приучила её к монотонному, титаническому терпению: вычитывать сотни страниц, вылавливая запятые; ждать, пока автор исправит сцену; часами сидеть над одним абзацем, оттачивая его до блеска. Удерживать в фокусе внимания мельчайшую деталь, не позволяя себе отвлечься — это была её ежедневная рутина. Её сверхспособность. «Минута? — пронеслось у неё в голове с лёгкой усмешкой. — Да я могу простоять так час, если понадобится». Она выпрямила спину, зафиксировала взгляд на пламени, дыхание стало ровным и спокойным. Мир вокруг — Клэр, гостиная, предстоящий банкет, призрак жениха — отступил на второй план. Остались только она и эта идеальная, послушная точка света, которую нужно было просто удерживать. Минута тянулась медленно, но Делдит держала пламя в идеальной неподвижности. Однако тишиной это назвать было нельзя. Клэр, наблюдая за успехом ученицы, явно решила использовать момент для воспитательной беседы и ходила по комнате, словно читая проповедь. — ...и, пожалуйста, больше никогда так не поступай с его высочеством, — ворчала она, поправляя складки на синем платье. — Он привёз тебе тот кристалл с ледников Айсгарда, рискуя сорваться в пропасть, если верить слухам. Драгоценность, достойная музея! А ты — щёлк, и он в пыли и оплавленном серебре. Он искренне хотел тебя порадовать, Овина. Искренне. А ты чуть не спалила ему брови в придачу. Я до сих пор в шоке, что тебя не отправили в монастырь для неукротимых малолетних магов или, прости господи, не призвали к ответу перед самим императором. Твоя безнаказанность — чудо, граничащее с беззаконием. Делдит молча, не отрывая взгляда от пламени, мысленно отсчитывала секунды. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь... В голове проносились обрывки: "кристалл", "ледники", "чуть не сожгла". Очередной штрих к портрету истинной Овины — не просто злой, а импульсивной, деструктивной и абсолютно неблагодарной. И при этом неприкосновенной. Почему? Шестьдесят. Она аккуратно, без резкого движения, сомкнула ладонь. Идеальное пламя исчезло, не оставив даже дымки. Она подняла глаза на Клэр, и её лицо (это новое, розовоглазое лицо) приняло выражение холодного, отстранённого высокомерия, которое она сочла наиболее уместным. — Минута прошла. Задание выполнено, — произнесла она ровным, не терпящим возражений тоном. — И я прошу вас больше не обсуждать мои личные дела с принцем Йоханом. Они ровно настолько личные, насколько это возможно между двумя обручёнными особами. Разве не так? Или, — она слегка наклонила голову, и в её розовых глазах вспыхнул нарочитый, ядовитый интерес, — вам хотелось бы принять более активное участие? Может, поделитесь советом, как мне следует с ним общаться? Или, быть может, полезите к нам в кровать, чтобы лично проконтролировать процесс? Эффект был ошеломляющим. Клэр резко замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Её глаза расширились, щёки покрылись не то что румянцем, а пятнами чистого, неподдельного шока. Она смотрела на Делдит так, будто та внезапно начала говорить на древнем демоническом наречии. — Что... что ты только что сказала? — выдохнула она, едва слышно. — Почему ты вообще... думаешь о таких вещах? В твоём-то возрасте! Тринадцать лет, Овина! — Голос её окреп, в нём зазвучали нотки почти материнской (или учительской) тревоги. — Неужели... неужели тебе резко понравился Йохан? И это твой странный, ужасающий способ это проявить? Сначала чуть не сжечь, а теперь... такие намёки? На этот раз Делдит почувствовала, как её собственную щёку заливает краска — на сей раз от искреннего возмущения. Мысль о том, что ей, взрослой женщине в душе, может нравиться тринадцатилетний мальчишка (даже если он принц), была не просто абсурдной, а глубоко оскорбительной. — Конечно, нет! — выпалила она, и в голосе прорвалось настоящее раздражение, которое она уже не стала сдерживать. — Просто меня невероятно выводят ваши бесполезные наставления о том, как мне вести себя с женихом, которого я, как вам прекрасно известно, терпеть не могу. Вы не моя гувернантка по светским манерам, мадемуазель Клэр. Вы — мой учитель магии. Давайте и ограничимся магией. Повисла тяжёлая пауза. Клэр всё ещё смотрела на неё с примесью шока, недоверия и глубокой озадаченности. Казалось, она пытается разгадать сложную головоломку прямо у себя перед глазами. Наконец, она резко махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху и всю эту неудобную тему разом. — Ладно. — Голос её стал сухим и деловым, но в глубине глаз ещё плескалось смятение. — Тему закрыли. Надеюсь, навсегда. Теперь к следующему заданию. Контроль ты продемонстрировала. Теперь — тонкость и воображение. — Она указала на пустое пространство перед Делдит. — Нарисуй в воздухе огнём цветок. Не символ, не пятно. Цветок. Со стеблем, лепестками, может, даже листиком. Чтобы было понятно, что это роза, а не... обгорелая ветка. И чтобы он не спалил занавески, когда ты его нарисуешь.