Мое существование в романе для садистов

После ещё нескольких уморительных (и буквально местами дымящихся) попыток рисования огнём, где «роза» больше напоминала поражённый грибком кактус, а «лилия» — взъерошенного петуха, Клэр, взглянув на хрустальные часы на камине, сдалась. Она махнула рукой, словно отгоняя дым и собственное разочарование. — Ладно, хватит. Банкет, как погляжу, уже начинается — музыка долетает. Иди, переодевайся. И, ради всего святого, постарайся сегодня обойтись без пиротехнических представлений. Хотя бы при его высочестве. Делдит, чувствуя лёгкую дрожь в непривычных для тонкого контроля магии мышцах, молча кивнула. Она снова последовала за той же горничной с сединой у висков — миссис Хилдой, как выяснилось — по бесконечным коридорам обратно в свои покои. По пути её не покидало странное, нарастающее ощущение несообразности. Почему дочь герцога, одна из первых невест королевства, переодевает к событию такого уровня лишь одна служанка? Не свита из горничных, не личная камеристка, а одна, хоть и опытная, женщина. И этот урок прямо перед балом… Зачем устраивать изматывающее магическое занятие за два часа до мероприятия, где нужно будет сиять и блистать? Всё это было неудобно, нелогично и словно нарочно устроено так, чтобы выставить Овину в невыгодном свете — уставшей, раздражённой и, как следствие, ещё более взрывной. «То, что я поменяю этот идиотский стиль, — это точно», — твёрдо пообещала она себе, заходя в гардеробную. Обещание, впрочем, тут же столкнулось с суровой реальностью. Миссис Хилда, не обсуждая, принесла очередное платье. И снова оно было розовым. Не просто розовым — оно было того самого пронзительного, «овининого» оттенка, что совпадало с её глазами. Шёлковое, с кринолином невообразимых размеров, усыпанное блёстками и мелкими кристаллами, с рукавами-буфами и шлейфом, который, казалось, должен был нести отдельный паж. Если призадуматься, то почти все платья в гардеробе были этого цвета, — с отчаянием отметила Делдит. Это был не просто вкус — это был фирменный стиль, униформа, клетка из шёлка и кружева. Затем начался процесс превращения в ходячую драгоценность. На неё повесили тонну украшений: тяжёлое ожерелье с розовым кварцем, браслеты, кольца, серьги-подвески, которые звенели при каждом движении. Каждую прядь волос уложили с немыслимой сложностью, вплетая в причёстку жемчуг и крошечные розовые бутоны из фарфора. Когда всё было закончено, Делдит едва могла пошевелиться. Вес парадного убора давил на плечи, корсет стягивал рёбра, мешая дышать, а пышная юбка цеплялась за всё вокруг. Она чувствовала себя не аристократкой, а заложницей в чрезмерно украшенной тюрьме. Её проводили до парадной лестницы уже другие слуги — два лакея в ливреях дома Манн, чьи лица были бесстрастны, как маски. Они шли впереди и сзади, не как почётный эскорт, а скорее как тихая охрана, ведущая капризного и опасного зверька на показ. Бальный зал, в который она вступила, заставил её на мгновение забыть о дискомфорте. Это было зрелище, словно списанное со страниц самой пафосной манхвы или исторической драмы с бесконечным бюджетом. Высочайший расписной потолок с херувимами, хрустальные люстры, в которых горели тысячи свечей, отражаясь в полированном мраморе пола. Стены были задрапированы алым бархатом и золотым галуном. Аристократы — море шёлка, бархата, сверкающих бриллиантов и напудренных лиц — переливалось и гудело низким, сдержанным гулом. Духи, запах воска и тепла от сотен тел витали в воздухе. Делдит замерла на мгновение на пороге, пытаясь освоиться в этом ослепительном, чужом мире. И тут к ней, словно из ниоткуда, подплыла молодая женщина в платье небесно-голубого цвета, с улыбкой на слишком ярко накрашенных губах, но с холодными, оценивающими глазами. — Леди Овина, — прозвучал сладкий, певучий голос, — я невероятно рада вас видеть. Вы сегодня просто… сияете. Буквально. — Её взгляд скользнул по розовому наряду с едва уловимой насмешкой. — Скажите, как проходит ваше обучение у мадемуазель Клэр? Говорят, в последнее время вы проявляете… необычайное усердие. Делдит почувствовала, как по её спине пробегает холодок — не от страха, а от инстинктивного понимания игры. Эта женщина не просто здоровалась. Она закидывала удочку, проверяя почву, ища слабину. Ответить грубостью — значило впасть в стереотип истеричной Овины. Ответить вежливо — показать слабость. Мгновенно оценив ситуацию, Делдит скопировала её сладкую улыбку, но добавила в неё ноту, которую годами оттачивала на слишком самоуверенных авторах, — ледяную, безмолвную угрозу. Уголки её губ приподнялись чуть выше, а в розовых глазах не вспыхнул привычный гнев, а застыла спокойная, почти скучающая превосходство. Голос, который прозвучал из её уст, был нарочито мелодичным, но каждая гласная была отточена, как лезвие: — О, как приятно, что вы проявляете такое… неподдельное участие в моём образовании. И заметили мои скромные успехи в магии. Да, мадемуазель Клэр не устаёт повторять, — она сделала лёгкий, снисходительный жест рукой, будто отмахиваясь от надоедливой похвалы, — что моего природного запаса маны хватило бы на десяток менее одарённых магов. И это, заметьте, лишь начало. Можете представить, что будет дальше, когда я научусь направлять эту силу не на… бесполезные мелочи. Женщина всё ещё улыбалась, но её улыбка стала напряжённой, натянутой, как струна. В её глазах мелькнуло недоумение и раздражение. Она явно ожидала вспышки, грубого ответа, слепой ярости — чего угодно, но не этого холодного, отточенного высокомерия, парирующего её скрытый укол ответной угрозой. — Вы… повзрослели с нашей последней встречи, — произнесла она наконец, и в её голосе зазвучала вымученная лёгкость. — Возможно, вы и вправду начинаете заслуживать внимания моего брата. Маленькими шажками, но заслуживать. Сестра принца. Мысль пронзила сознание Делдит с новой силой. И эта самая сестра принца позволяет Овине вести себя с ней по-хамски и до сих пор не добилась её казни или ссылки? Либо у семьи Манн невероятная власть, либо… поведение настоящей Овины было настолько непредсказуемо и опасно, что её просто старались не провоцировать в открытую, предпочитая тонкие уколы. Как с диким зверем, которого лучше дразнить из-за крепкой решётки. Желая проверить границы этой «невозмутимости» и степень дозволенной наглости, Делдит наклонила голову, изобразив лёгкую, театральную рассеянность. — Вы знаете, у меня в голове всё перепуталось после уроков. Я совершенно забыла, как вас зовут. Напомните, будьте любезны? Женщина даже глазом не моргнула. Она не сочла это странным или оскорбительным — скорее, ожидаемым. Её губы растянулись в презрительную, почти жалостливую улыбку. — У вас отвратительная память, леди Овина, я уже замечала. Вам бы следовало навестить придворного лекаря. Вы каждый раз это переспрашиваете. — Она сделала крошечную паузу. — Я — Кхира. Принцесса Кхира Фудзимото. Постарайтесь, наконец, удержать это в своей прекрасной, но такой ветреной головке. И больше не забывайте. Она произнесла это с таким видом, будто обращалась к непонятливому ребёнку, и, кивнув с ледяной вежливостью, поплыла дальше в толпу, оставив Делдит с новой порцией информации и жгучим чувством досады. "Каждый раз переспрашивает". Значит, показушное высокомерие и пренебрежение ко всем вокруг, включая королевскую семью, было нормой для Овины. Это не было личной враждой — это был её повседневный стиль общения. И, судя по всему, мир это с некоторой опаской принимал. Держаться этой линии было, как ни парадоксально, безопаснее всего. Болтовня, светские уловки, фальшивые улыбки — всё это навевало смертную тоску. Её мысли невольно вернулись к единственному персонажу романа, не запятнанному активным участием в травле и соблазнении Теи — к Йохану. Ей, против собственной воли, не терпелось увидеть это «чудо» в мире, созданном садистом-автором. Чудо не в красоте или статусе, а в странной, пассивной непричастности. Человека, который, имея всю власть и возможность, не стал очередным мучителем для героини. В этом была какая-то извращённая уникальность. Она принялась за новую цель — поиски принца. Её розовое платье, словно маяк, рассекало толпу, заставляя людей расступаться с почтительными полупоклонами и быстрыми, любопытными взглядами. Она изучала лица: надменные, подобострастные, скучающие. Много блондинов с холодными голубыми глазами — северная знать, — каштановые волосы, тёмные локоны. Но нигде не было того, что она смутно представляла себе: сдержанных черт, возможно, тёмных волос (фамилия-то Фудзимото!), замкнутого, отстранённого выражения. Она обошла почти весь периметр зала, заглядывала в ниши у окон, украдкой просматривала группы мужчин у массивного камина. Нигде. Раздражённая и слегка запыхавшаяся от тяжести наряда и тщетности поисков, она уже собиралась отступить к стене, когда её путь неожиданно преградила высокая, внушительная фигура. Перед ней стоял Лукас Манн, герцог. Он был не просто отцом Овины в книге — он был воплощением ледяной, аристократической мощи. Его волосы, цвета воронова крыла с проседью у висков, были убраны безупречно. Черты лица — острые, резкие, с холодными серыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме расчётливого ума и абсолютной власти. Его тёмно-бордовый камзол, расшитый серебряной нитью, сидел на нём, как доспехи. — Овина, — его голос был низким, ровным, лишённым родительской теплоты. Это был голос, отдающий приказы и констатирующий факты. — Мадемуазель Клэр только что нашла момент, чтобы сообщить мне, что сегодняшний урок прошел неожиданно продуктивно. Она не перестаёт хвалить твоё внезапное усердие. Делдит почувствовала, как под корсетом похолодело. Как реагировать? Легкомысленно? Надменно? Благодарно? У неё не было ни эмоционального шаблона, ни памяти об их обычном общении. В романе Лукас был тенью на заднем плане, фигурой, которая удочерила Тею и затем почти забыла о её существовании. Его отношения с родной дочерью не были расписаны. Она выбрала нейтральную сдержанность, граничащую с сухостью, — то, что, как она надеялась, могло сойти за каприз или усталость. — Это правда, — произнесла она ровно, опустив взгляд на сверкающий паркет, а не встречая его ледяные глаза. Но Лукас не отступил. Напротив, он медленно, почти незаметно для окружающих, наклонился. Он приблизил своё лицо к её, сократив дистанцию до интимно-угрожающей. Делдит застыла, чувствуя, как его пронзительный, аналитический взгляд скользит по каждому её черту: по розовым глазам, по безупречно уложенным волосам, по малейшей тени эмоции на лице. Он изучал её, как коллекционер изучает подозрительную подделку. Воздух между ними стал густым и напряжённым. Делдит мобилизовала всю свою волю. Она заставила мышцы лица остаться абсолютно расслабленными, дыхание — ровным. Взгляд, который она медленно подняла на него, был пустым, отражением водной глади без волн — ни вызова, ни страха, ни покорности. Просто существование. Она выдержала этот безмолвный, пронизывающий осмотр, не дрогнув. Внутри же всё кричало от тревоги. Он что-то заподозрил. Или это была обычная для него манера общения с дочерью — проверка на прочность? В любом случае, это было испытание. И она не знала, прошла ли его. Герцог, закончив свой безмолвный осмотр, медленно выпрямился. В его проницательных серых глазах не осталось и тени подозрения — лишь привычная усталость и холодная рассудительность. Похоже, безупречная маска надменности сработала. — Его высочество Йохан задержится, — произнес он сухо, отвечая на её невысказанный поиск. Вот почему я его не нашла, — мысленно отметила Делдит, чувствуя странное разочарование, смешанное с облегчением. — И когда же он планирует присоединиться? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе звучало скорее вежливое любопытство, чем нетерпение. В ответ Лукас Манн не просто посмотрел на неё — его взгляд преобразился. Он стал тяжелым, как свинцовый пресс, а в уголках глаз залегли морщины глубокого недовольства и вечного предостережения. Он отступил на полшага, но это расстояние внезапно стало пропастью между отцом и непослушным, опасным инструментом. — Ты, кажется, снова забываешь о своей дерзости, Овина, — заговорил он тихо, но так, что каждый звук резал воздух острее крика. — Ты должна помнить каждую секунду, что любая твоя выходка, любой твой каприз, направленный в его сторону, — это не просто скандал. Это государственное преступление. Оскорбление короны. Это может привести не к выговору и не к домашнему аресту. Понятно? — Он сделал паузу, давая леденящим словам проникнуть в сознание. — Я до сих пор не понимаю, почему ты ещё жива после того, как плеснула вином ему в лицо на прошлом аудиенции. Или почему он до сих пор терпит твоё существование рядом с собой. Это не просто брак по расчёту. Ты сама. Вышла. К императору. И просила. Эту помолвку. Последняя фраза обрушилась на Делдит, как удар обухом по голове. Она физически почувствовала, как под корсетом перехватило дыхание. Овина сама просила эту помолвку? В её сознании, засорённом образами из романа, где Овина лишь язвительно отзывалась о «скучном зануде», это не укладывалось. Каким же извращённым должно было быть мышление этой девушки, чтобы страстно желать союза с человеком, которого она потом презирала, унижала и чуть не сжигала за подарки? Была ли это детская привязанность, переросшая в ненависть? Или изначальный мотив был ещё более тёмным — жажда власти, статуса, а сам Йохан был лишь средством, которым она потом возненавидела за его «скучную» доброту? — Такого больше не повторится, отец, — выдохнула Делдит, заставляя свой голос звучать твёрдо и с подобострастным оттенком. Она опустила глаза, изображая редкое смирение. — Я осознала, что с моей стороны было непростительно так отвечать на доброту его высочества. Я буду вести себя достойно. Лукас обвёл её скептическим, изучающим взглядом. В его усталом лице не было веры. — В прошлый раз, после инцидента с кристаллом, ты говорила те же самые слова. «Осознала». «Не повторится». — Он откинул голову, и его взгляд стал пронзительным, почти ясновидящим. — Не трать на это силы, дочь. Не бойся. Как я тебе обещал тогда, когда ты приползла ко мне в кабинет с объявлениям, что вы с принцем планируете пожениться, — ты с ним до алтаря не дойдёшь. С этими словами, Лукас ушел, оставив Делдит в полном смятении. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Овина не была пассивной жертвой политической игры. Она была её инициатором. Герцог не просто потворствовал её капризам — он сдерживал её, зная что разорвет помолвку. Делдит совершила ещё два бесцельных круга по периметру бального зала, пытаясь вклиниться в беседы или хотя бы поймать чей-то не слишком испуганный взгляд. Но её приближение действовало на аристократов, как ледяной ветер: улыбки замирали, группы мгновенно смыкались или рассыпались, оставляя её в кольце вежливого, но непреодолимого отчуждения. Она была не просто капризной девчонкой — она была ходячей катастрофой в розовом шёлке, и все это знали. В конечном итоге, отчаяние и тоска по глотку свободы взяли верх. Она незаметно проскользнула в один из арочных проёмов, скрытых тяжёлыми портьерами, и вышла на небольшой мраморный балкон. Мир здесь был иным. Оглушительный гул музыки и голосов сменился приглушённым гулом, доносящимся изнутри. После заката летний воздух (она занималась поиском принца несколько часов), напоённый ароматом ночных цветов из сада внизу, стал свежим и прохладным. Но Делдит, закованная в многослойный панцирь из плотного шёлка, бархата и кринолина, почти не чувствовала этой прохлады. Лишь лёгкий ветерок ласкал её горячее от волнения лицо. Она подавила сильнейшее желание сорвать хотя бы часть душащих её ожерелий и тяжёлых серёг — боязнь, что её с таким неподобающим видом может застать герцог или какой-нибудь шпион, была сильнее физического дискомфорта. Зато туфли — эти нелепые, невероятно высокие для её нового возраста и роста шёлковые ловушки на тончайшем каблуке — она сбросила без колебаний, спрятав их за кадкой с миниатюрным апельсиновым деревцем. Босые ноги на прохладном, чуть шероховатом мраморе стали глотком свободы. Она затем, не в силах более выносить давление корсета, осторожно сползла на пол, прислонившись спиной к холодной поверхности. Здесь, в этой тихой нише, она впервые за день позволила себе расслабить маску. Подняв голову, она уставилась на небо. Оно было не таким, как в её мире. Без светового загрязнения города звёзды сияли яростно ярко. Она машинально начала пересчитывать самые яркие. Внезапно дверь балкона позади неё резко хлопнула, нарушив тишину. Сердце Делдит ёкнуло и бешено заколотилось. Она поспешно вскочила, как пойманная на месте преступления, судорожно выпрямляя спину. Пальцы тут же потянулись поправить причёску, смахнуть несуществующую пыль с юбки. Мать? Отец? Служанка, посланная вернуть её? Но из-за тяжёлой портьеры появился не взрослый. Мальчик. Лет тринадцати, чуть выше её. Он вышел неспешно, словно ища уединения. Затем он шагнул в лунный свет, и она смогла разглядеть его. У неё перехватило дыхание. У него были не просто красивые черты — они были изысканныю Чёткие, немного суровые линии скул и подбородка, прямой нос, тонкие брови. Явные, утончённые азиатские черты лица, столь редкие и оттого ещё более выдающиеся в этом европейском мире Лакота. Он был похож на тех юных айдолов, которых любила показывать ей подруга-кейпоперша — те самые детские фото, где уже читалась будущая звездная, почти неземная красота. Но в этой красоте не было ни графа мягкости или открытости. Его лицо было непроницаемой маской. Губы плотно сжаты, ни один мускул не дрогнул. Его глаза, холодного, светлого оттенка голубого были устремлены на неё. Йохан Фудзимото. Живой, дышащий и бесконечно более настоящий, чем любое описание в романе. И он смотрел прямо на неё. Как страшно. Делдит, чувствуя леденящий холод его взгляда на своей коже, инстинктивно натянула самую беззаботную, слегка капризную улыбку, какую только могла изобразить — этакий фирменный микс Овины из скуки и превосходства. Она даже чуть наклонила голову, заставляя свет от зала поиграть в её светлых локонах. — А я уж думала, ваше высочество совсем не почтит нас своим присутствием, — прозвучал её голос, нарочито лёгкий, но лишённый привычной для Овины язвительной заточки. Йохан не ответил на улыбку. Но когда он заговорил, его голос был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций — ни тепла, ни раздражения. Звучал он как заученная церемониальная фраза: — Как я мог не навестить свою невесту. Обязанность превыше личных дел. Разговор висел в воздухе, неестественный и хрупкий, как паутина. Делдит внутренне ёжась, чувствовала, что допустила промах. Она вела себя не так. Но что было «так»? Овина либо кричала, либо язвила, либо демонстративно игнорировала. Эта притворная лёгкость была явно чуждой. Решив сменить тактику, она перешла к следующей очевидной теме, стараясь вложить в голос чуть больше оживлённости, даже если оно было фальшивым: — Мне уже все уши прожужжали, рассказывая, что вы привезли какой-то невероятный подарок. Все только об этом и говорят. Йохан медленно перевёл взгляд с её лица на тёмный контур сада. Его профиль в лунном свете казался вырезанным изо льда. — Я отдаю себе отчёт, что мои подарки не вызывают у вас восторга, леди Овина, — произнёс он всё тем же ровным тоном, в котором не было и тени упрёка, лишь констатация факта. — Но я счёл недопустимым явиться без должного символа уважения. Таков этикет. Слишком нормально. Слишком вежливо. Паника начала тихо звенеть в ушах Делдит. Настоящая Овина наверняка бы уже фыркнула, назвала подарок «никчёмной безделушкой» или сделала колкое замечание. Она же, пытаясь проявить хоть какой-то интерес, лишь подливала масла в огонь подозрений. — В этот раз мне просто любопытно, — сказала она, заставляя себя звучать естественно, но в её голосе проскользнула вымученная нота. — Что это за такой невероятный дар, который заставил сплетничать даже самых чопорных дам? Наконец он повернул к ней голову. Его голубые глаза вновь встретились с её розовыми. В них не было ни доверия, ни мягкости. — Подарок будет передан в руки вашего отца, герцога Манна, — отчеканил Йохан. В его голосе впервые прозвучала не эмоция, а непоколебимая решимость. — Я не намерен вручать его вам лично. Опыт научил, что предметы, оказавшись в ваших руках, имеют свойство приходить в негодность. Делдит почувствовала, как по спине пробежала волна жара — на сей раз от глухой, бессильной ярости и стыда. Её пальцы сжались в кулаки, спрятанные в складках платья. Она подавила дикое, первобытное желание закричать: «Да покажи ты уже, чёрт возьми! Что за секрет такой?!» Вместо этого она сделала глубокий вдох, ощущая, как корсет впивается в рёбра, и попыталась апеллировать к новому образу. — С чего вы так уверены, ваше высочество? — её голос дрогнул, но она выправила его. — Мадемуазель Клэр сегодня сама отмечала, что я изменилась. В лучшую сторону. Я даже отцу дала слово, что буду вести себя прилично. Может, стоит дать мне шанс? Йохан смотрел на неё ещё несколько секунд. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине ледяных глаз, казалось, промелькнула тень чего-то — не удивления, а скорее утомлённого цинизма. — Слова, леди Овина, — произнёс он наконец, — в вашем исполнении имеют свойство менять свою природу. Обещание, данное сегодня, завтра просто исчезнет. — Просто покажи. Слова повисли в ночном воздухе — не приказ, не каприз, а почти просьба, вырвавшаяся из неё вопреки всем правилам игры. Йохан замер на мгновение, его непроницаемое лицо будто дрогнуло от тени какого-то внутреннего расчёта. Без слов, лишь слегка кивнув, он развернулся и скрылся обратно в золотистую щель между портьерами. Его не было довольно долго. Делдит, оставшись одна, терпеливо ждала, прислушиваясь к далёкому гулу бала и биению собственного сердца. Прохлада мрамора под босыми ногами и тишина балкона стали её временным убежищем. Она гадала, что он принесёт. Ещё один кристалл? Оружие? Книгу? Когда он наконец вернулся, в его руках был предмет цилиндрической формы, аккуратно укрытый тёмно-синим бархатом с вышитым серебром императорским гербом. Но что было страннее всего — из-под ткани доносилось тихое, нервное щебетание. Делдит, забыв на миг о церемониях, с неподдельным любопытством придвинулась ближе. Не дожидаясь разрешения, она осторожно стянула бархатное покрывало. Внутри маленькой, но изящной позолоченной клетки сидела птичка. Не экзотический попугай или райская птаха, а обычный крапивник — крошечное, пёстрое создание с задорно торчащим хвостиком. Но его роль была не просто декоративной. В его тонком клюве была зажата не семечка, а часть изумительного ожерелья — крупная каплевидная жемчужина нежного розового оттенка, оправленная в тончайшее серебро с алмазной россыпью. Украшение каким-то хитрым образом было прикреплено к клюву или к прутьям клетки, потому что оно не падало, а висело в воздухе перед птицей, мерцая в лунном свете, словно волшебная, недосягаемая награда. Делдит невольно улыбнулась. Это было… неожиданно. И в странной, извращённой эстетике этого мира — даже мило. — Ты решил подарить мне птичку, — произнесла она вслух, и в её голосе, к её собственному удивлению, прозвучала не язвительность, а тихое, почти человеческое удивление. Йохан следил за её реакцией, его ледяной взгляд стал чуть пристальнее. — Не заводись, — сказал он ровным тоном, без намёка на шутку. — Птица здесь — часть композиции. Она заставила себя опустить взгляд на сверкающую жемчужину, изобразив рассеянный интерес. — Оригинально, — пробормотала она, стараясь, чтобы в голосе звучала привычная надменность. Йохан удивлённо — впервые за весь вечер с настоящим, немым изумлением — посмотрел на неё. Он явно ожидал презрительной гримасы, язвительного комментария. Но не этого. Не этой странной, сфокусированной заинтересованности. Следующая её фраза добила его окончательно, прозвучав не как требование, а как простая, почти детская логика: — Если мне нельзя получить ожерелье, — сказала Делдит, указывая подбородком на клетку, — то я возьму хотя бы птицу. Она явно симпатичнее. Йохан медленно моргнул, словно перезагружая восприятие. Лёд в его голубых глазах дал тончайшую трещину, сквозь которую на миг проглянуло что-то неуловимое. — Лучше просто выпустим её на волю, — произнёс он, и его бесстрастный голос дрогнул на полтона. — Что до ожерелья… ты его получишь. Я просто… пошутил насчёт передачи отцу. Делдит уставилась на него, её розовые глаза расширились от неподдельного изумления. Он шутил? Скорее, просто издевался. — Не отпускай! — её голос прозвучал резче, чем она планировала. В нём прорвалась та самая овининая настойчивость, граничащая с капризом. — Отдай её мне. Всё равно ты собирался от неё избавиться. — Ты же выбросишь её через час, когда надоест, или забудешь покормить, — парировал Йохан, но в его тоне уже не было прежней железной уверенности. Это звучало скорее как усталое предсказание, основанное на горьком опыте. — Точно так же, как ты собирался, — огрызнулась Делдит, наступая. — Так что никакой разницы. Давай сюда. Всё это. Не дожидаясь дальнейших возражений, она решительно протянула руку и выхватила у него из пальцев изящную ручку клетки. Йохан не сопротивлялся, лишь его брови чуть приподнялись. Держа клетку перед собой, Делдит ловко, одним движением, нашла маленькую защёлку на дверце и открыла её. Крошечный крапивник, почуяв свободу, метнулся к выходу, но Делдит была быстрее. Она аккуратно, но быстро просунула пальцы в клетку, не травмируя птицу, и осторожно извлекла её, удерживая в ладони так, чтобы не повредить хрупкие крылья. Второй рукой она тут же отцепила ожерелье от замысловатого крепления на прутьях. Жемчужина, освобождённая, холодной тяжестью легла ей на ладонь. Она на секунду задержала взгляд на украшении. Оно было и правда прекрасно — работа ювелирного гения. Но её внимание тут же вернулось к тёплому, трепещущему комочку в другой руке. «Всё это» теперь было разделено: живое — и неживое. Затем её взгляд упал на массивное, давящее ожерелье с розовым кварцем, которое висело у неё на шее — часть её сегодняшнего нелепого облика. — Застегни и выбрось старое, — сказала она Йохану, повернувшись к нему спиной и подавая ему новое, изящное ожерелье, одновременно прижимая птичку к груди, под защиту складок платья. И затем, без единого слова, Йохан подчинился. Его пальцы, холодные и удивительно ловкие, взяли её ожерелье, надетое Хилдой. Через секунду он осторожно приподнял её золотые локоны, и она почувствовала лёгкое прикосновение металла к коже у затылка, а затем — тихий щелчок застёжки. Жемчужина легла у основания её шеи, холодная и совершенная. Аккуратно, стараясь не напугать крошечное существо ещё больше, Делдит вернула крапивника в клетку и защелкнула дверцу. Теперь у неё в руке была изящная золотая конструкция с живым, трепещущим внутри существом, а на шее — холодная тяжесть прекрасного, но безжизненного камня. Контраст был поразительным. Подняв глаза на Йохана, она задала вопрос, который вертелся у неё на языке с момента их встречи. — Как у тебя со здоровьем? — прозвучало тихо, но чётко. Вопрос повис в ночном воздухе, резкий и неуместный. Йохан откровенно опешил. Его безупречная маска на миг дрогнула, в глазах мелькнуло нечто большее, чем просто удивление — настороженность, граничащая с подозрением. Делдит же внутренне вздрогнула, осознав свой промах: она перешла на «ты», нарушив непреложный этикет. Это была не фамильярность Овины, а интимность, рождённая её собственным беспокойством. — С чего бы вам столь внезапно озаботиться состоянием моего здоровья? — ответил он. Голос его был ровен, но в нём появилась стальная нить. — У меня всё в порядке. Совершенно. Хорошо, — мысленно отметила Делдит, но её это не успокоило, а наоборот, встревожило сильнее. Тогда почему он умрёт через три года? В романе причина была смазанной — «внезапная болезнь». Но теперь, в этом осязаемом мире, такое казалось слишком удобным. И слова Лукаса в коридоре звучали зловеще отчётливо: «Не бойся, как я обещал… до алтаря ты с ним не дойдёшь». Это не было утешением. Это звучало как… гарантия. Как план. Гипотеза о том, что герцог Манн мог быть причастен к будущей смерти принца, обретала пугающую правдоподобность. Но зачем? Какая политическая ветвь, какая тайная игра могла стоить жизни императорскому сыну? В романе политика была лишь блёклым фоном для страданий Теи, хотя позже у героини и правда закрутился роман с кронпринцем, старшим братом Йохана… — Какое же у тебя… у вас, — поправилась она, стараясь звучать легкомысленно, но получилось неубедительно, — плохое мнение обо мне. Может, мне просто резко захотелось наладить отношения? Начать с малого — с заботы о здоровье будущего мужа. Йохан усмехнулся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук, больше похожий на выдох. — Ага. Как и в прошлый раз, — произнёс он, и в его голосе прозвучала усталая горечь, которую уже не скрывал лёд. Делдит насторожилась. «Прошлый раз». Какая ещё ловушка таилась в памяти этой девушки? Ей отчаянно нужна была информация. — Твоя сестра, наверное, уже рассказывала тебе, что у меня ужасная память? — пошутила она, разводя руками, отчего птица в клетке встревоженно зашелестела крыльями. — О чём ты? Какой ещё «прошлый раз»? Я ничего не припоминаю. Йохан замер. Он смотрел на неё долгим, пристальным взглядом, в котором смешались недоумение, недоверие и тень чего-то, похожего на боль. Он словно пытался разгадать сложнейшую головоломку: была ли это новая, изощрённая игра капризной невесты, насмешка над его прошлой уязвимостью или все вместе. — Ладно, я пойду. Делдит резко развернулась, ощущая на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. Она крепче сжала ручку золочёной клетки, где теперь тихо шелестел её новый, непредвиденный гость, и, не оборачиваясь, шагнула к светящемуся прямоугольнику двери. Она чувствовала, как его молчание и этот анализирующий взгляд провожают её, будто физически ощупывая спину сквозь слои розового шёлка. Переступив порог обратно в царство тепла, света и гула, она тут же — буквально лбом — наткнулась на что-то мягкое и упругое, от чего в воздухе зазвенели хрустальные подвески на люстре и сладко запахло жасмином и сандалом. Потеряв равновесие, она поспешно отступила, и её взгляд поднялся. Перед ней стояла женщина в платье нежного, солнечно-жёлтого оттенка, сотканного, казалось, из самого света. Но Делдит почти не заметила наряда. Её внимание захватило лицо. Черты были до боли знакомы — та же овальная форма, тот же прямой нос, те же высокие скулы. Но в то время как лицо Овины было отшлифованной, холодной маской, у этой женщины оно было живым, тёплым и усталым. И волосы — те самые редкие, сияющие золотом локоны, которые казались чудом в этом мире, — были убраны в элегантную, но небрежную причёску, из которой выбивались мягкие пряди. Однако самое поразительное были глаза — не розовые, а тёплого, янтарно-карего оттенка, выдавшего её восточные корни. Именно от неё Овина унаследовала свою ослепительную, неестественную внешность. Брианна Манн. Герцогиня. Мать. Женщина не рассердилась на столкновение. Напротив, её лицо озарила мягкая, ласковая улыбка, в которой читалась бездонная усталость и нежность. — Я совсем замучилась, бегая в поисках тебя, птенчик, — сказала она, и её голос был низким, мелодичным, как тёплый мёд. — Отец тоже беспокоится, куда ты пропала. Хотя, — её янтарные глаза скользнули к клетке в руке Делдит, затем к новому ожерелью на её шее, и в них мелькнул быстрый, непрочитаемый огонёк, — я вижу, ты нашла, чем себя занять. Но уже поздно. Тебе пора спать. Завтра снова уроки. Делдит замерла, внутренне диссонируя. Она не ожидала, что мать Овины окажется такой. В романе Брианна была пустым местом — призраком с менее чем десятком ничего не значащих реплик вроде «не шуми так, Овина» или «ты сегодня прекрасно выглядишь, дочь». Её изображали холодной, отстранённой аристократкой, поглощённой светом. Но женщина перед ней, с её усталой улыбкой и тёплыми глазами, искавшая дочь по всему дворцу, не вписывалась в этот шаблон. В её заботе не было ни высокомерия, ни формальности. Это открытие было одновременно облегчением и новой загадкой. Каким же чудовищем нужно было быть настоящей Овине, чтобы оттолкнуть даже такую, казалось бы, любящую мать в тень небытия на страницах собственной истории? Делдит подняла на Брианну серьёзный взгляд, отбросив маску беззаботности или высокомерия. В её розовых глазах, обычно полных либо скуки, либо ярости, застыло нечто новое — сосредоточенная, почти взрослая решимость. — Мам, — начала она, и само это простое слово, сказанное без обычного для Овины капризного тона, заставило герцогиню слегка насторожиться. — Я хочу кое-что попросить. Важное. Брианна слегка наклонила голову, её тёплые карие глаза изучали дочь с мягким недоумением. — Конечно, птенчик мой. Что же это? Новое платье? Пони? Или, — её взгляд снова скользнул к изящной клетке, — ты хочешь специальную комнату для твоей новой птицы? Делдит быстро оглянулась. Мимо скользили пары, слуги с подносами, звучали обрывки разговоров. Говорить здесь было невозможно. — Нет, не здесь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Давай поговорим об этом в моей комнате. Наедине. Просьба поговорить «наедине», да ещё и с такой нехарактерной серьёзностью, явно удивила Брианну. Лёгкая тень тревоги промелькнула в её взгляде, но она лишь кивнула, не задавая лишних вопросов. Её рука, тонкая, но сильная, мягко, но неотвратимо обвила запястье Делдит. И затем, словно желая заполнить тягостное молчание, разрядить необычную атмосферу, герцогиня заговорила. Её голос лился спокойным, мелодичным потоком, пока они шли по знакомым, но чужим для Делдит коридорам. — …а Леди Фэйн сегодня, представляешь, надела такой огромную шляпу, что застревала в каждой двери! Пришлось лакеям её буквально проталкивать. Главное, она не хотела её снимать. Твой отец чуть не подавился шампанским, когда это увидел… А граф Вейленд опять пытался прочить свою дочь за Йохана, представляешь? Как будто он не знает о помолвке… Это был лёгкий, светский лепет, но в нём сквозила попытка наладить связь, вернуть общение в привычное русло. Делдит молча слушала, чувствуя тепло материнской руки и странное, щемящее ощущение чего-то утраченного, чего настоящая Овина, вероятно, никогда не ценила. Наконец они достигли дверей её покоев. Брианна отпустила её руку, чтобы служанка, стоявшая на посту, открыла дверь. Войдя в знакомую теперь роскошную спальню, герцогиня снова повернулась к дочери. Её улыбка стала чуть более натянутой, в глазах читалось ожидание и скрытое беспокойство. — Ну вот, мы одни. Так что же это за важная просьба, из-за которой ты даже не захотела говорить при посторонних? — Она села на край кровати, поправляя складки своего жёлтого платья. — Я было подумала, тебе настолько пришёлся по душе подарок его высочества, что ты поклялась никогда больше не носить другие украшения. Хотя, — её взгляд снова притянуло новое ожерелье, — оно и правда великолепно. У принца хороший вкус. Делдит поставила клетку с птицей на туалетный столик, где крошечный крапивник наконец умолк, устроившись на жёрдочке. Она глубоко вдохнула, ощущая, как корсет сжимает грудь. Её просьба не касалась ни платьев, ни украшений, ни светских сплетен. Она касалась самой сути этого искажённого мира. Она повернулась к матери, встречая её вопросительный взгляд, и выдохнула слова, которые, как она знала, прозвучат как гром среди ясного неба в этой тихой, совершенной комнате: — Мама, я хочу сестру. Брианна застыла на мгновение, услышав просьбу, а затем её лицо смягчилось нежной, почти грустной улыбкой. Она потянулась к Делдит и обняла её, нежно прижав к себе. Запах жасмина и тёплой кожи матери, смешанный с лёгким ароматом дорогого сандала, окутал Делдит. Её голос, когда она заговорила, был бархатисто-мягким, полным попытки утешить: — Я знаю, детка моя. Знаю, как тебе одиноко. Но люди с такими особенными волосами, как у тебя, встречаются нечасто. Их единицы во всей империи. Найти второго такого ребёнка, да ещё и девочку, подходящую по возрасту… это сложно. Ты же понимаешь? Делдит застыла в её объятиях, ощущая, как мозг лихорадочно перерабатывает информацию. В смысле? Мысль пронеслась, холодная и острая. Она медленно отстранилась, смотря матери прямо в глаза, в которых читалась усталая любовь и привычка к этой странной навязчивой идее. — Я… я уже тебя просила об этом? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, с искренним изумлением, которое она даже не пыталась скрыть. Брианна отклонилась назад, и её взгляд стал странным — смесью озадаченности, лёгкого беспокойства и материнской снисходительности. — Овина, дорогая, ты не прекращаешь говорить об этом уже почти месяц, — сказала она мягко, но в её тоне сквозило лёгкое нетерпение. — С того самого вечеро, когда я прочитала тебе ту книги про фею. «Хочу сестру. С розовыми волосами. Чтобы она была на меня похожа». Ты повторяешь это каждый день. И герцог уже отдал распоряжение начать поиски. Удар был оглушительным. В голове Делдит всё встало на свои места с леденящей, отвратительной ясностью. Так вот зачем семья Манн, могущественная и высокомерная, вдруг решила удочерить уличную девочку-подкидыша. Не из милосердия, не для галочки, не по политическим причинам. Они искали игрушку. Живую куклу, подобранную по специфическим, уродливым критериям — чтобы угодить капризу своей единственной, избалованной дочери. Теа была не приёмной дочерью, не благотворительным проектом. Она была коллекционным предметом, человеческим аксессуаром, предназначенным для забавы Овины. И всё её последующее страдание, травля, унижение — это была не случайность судьбы, а прямое следствие её изначальной роли в этом доме: быть живой мишенью для выходок «настоящей» наследницы. Делдит почувствовала приступ тошноты. Она опустила глаза, чтобы скрыть бурю ужаса и ярости, бушующую в её розовых глазах. — Ты… ты действительно не забыла, — прошептала она, заставляя голос звучать сдавленно, изображая не облегчение, а скорее глубокое, трогательное волнение. Это было лучшее прикрытие. — Я всегда выполняю свои обещания, данные тебе, птенчик, — сказала Брианна, снова ласково погладив её по щеке. Но в её движениях уже чувствовалась усталость, желание закончить этот эмоционально затратный разговор. — Тебе нужно отдохнуть. Я уже должна вернуться к гостям. Встретимся завтра за завтраком, ладно? Будь умницей. Делдит молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она была не просто уставшей — она была опустошённой, раздавленной тяжестью этого нового, чудовищного знания. Брианна, бросив на неё последний, немного обеспокоенный взгляд, выскользнула из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь. Оставшись одна в центре огромной, молчаливой комнаты, Делдит медленно опустилась на пол, не обращая внимания на дорогой ковёр. Она уставилась на клетку, где птица уже спала, свернувшись клубком. И тут, в тишине, её осенила другая мысль, более абстрактная, но не менее важная. Она всегда задавалась вопросом, который считал условностью жанра: как попаданки в книги и миры мгновенно начинают понимать язык и владеть навыками? Теперь у неё был ответ. Язык Лакоты — этот поток сложных, певучих звуков и непривычных грамматических конструкций — был для её слуха и разума абсолютно понятен. Она не учила его. Она знала. Как знала, как ходить в этом теле, как дышать, как моргать. Точно так же, в момент паники, её рука инстинктивно воспроизвела жест для создания пламени, хотя сознательно она не имела ни малейшего понятия, как это работает. Тело помнило. Мышечная память, интуиция, подсознательные навыки владельца — всё это осталось, как операционная система в компьютере, в который загрузилась новая «программа» — её сознание. Но память, личность, воспоминания — этого не было. Делдит, всё ещё сидя на полу, медленно поднялась. Её тело отзывалось глухой, непривычной усталостью — не физической, а той, что проникает в самую глубь души после дня, полного шока, лжи и леденящих откровений. Шаги её были тихими, когда она подошла к туалетному столику, где стояла золотая клетка. Она присела на корточки, приведя глаза на один уровень с маленьким пленником. В тусклом свете ночника, проникавшем сквозь ажурный абажур, крапивник спал. Его крошечная грудка равномерно вздымалась, клюв был запрятан под крыло. Он казался удивительно хрупким и в то же время полным неистребимой жизненной силы, пробившейся даже сквозь эту позолоченную решётку. Такой красивый, — подумала она, и впервые за день это чувство не было омрачено горечью или яростью. Простая, чистая констатация. Возможно, нам даже удастся подружиться. Не «мне» и «птице», а именно нам — двум живым существам, запертым в клетках разного размера и разного предназначения. Она потянулась, ощущая, как ноют мышцы спины от непривычной осанки, а пальцы горят от множества мелких манипуляций. Слишком устала. Мысль была проста и окончательна. Грандиозный шок от переноса в другой мир, паника первых часов, отчаянные попытки притворяться — всё это постепенно растворилось в монотонном, всепоглощающем изнеможении. Она смирилась. Не с радостью, не с облегчением, а с тихим, безрадостным принятием, как принимают неизлечимый диагноз. Её аналитический ум, до этого лихорадочно сканировавший угрозы, наконец утих. Если завтра она проснётся в своей собственной постели, в своей квартире с видом на серый городской пейзаж и вечным запахом кофе из соседней кофейни — что ж, это будет хорошо. Она вернётся к рукописям, дедлайнам, тишине своего одинокого, но привычного существования. А если проснётся здесь, в этом теле, с розовыми глазами, глядящими в позолоченное зеркало, — что ж… это тоже неплохо. Странно, страшно, отвратительно во многих аспектах, но не безнадёжно. Ведь в том мире, который она считала своим, её уже почти ничего не держало. Родителей не было. Друзья… Когда в последний раз она с кем-то просто пила кофе, не обсуждая работу? Год? Больше? Карьера редактора поглотила всё, оставив после себя лишь профессиональную репутацию и квартиру в ипотеку. С последней девушкой они расстались полгода назад. Мирно, без скандалов, почти по взаимному согласию, когда поняли, что их отношения давно превратились в удобное, но безжизненное соседство. Не было боли, была лишь пустота, которую обе тут же завалили работой. Здесь, в этом чудовищном, вымышленном мире, по крайней мере, были вызовы. Была опасность, от которой стучало сердце. Были тайны, которые хотелось раскрыть. Была живая, пусть и опасная, магия. Жаль, что интернета нет. Все равно Делдит последний раз им пользовалась не по работе, только для того чтобы посмотреть фильм раз в неделю. Она осторожно, чтобы не разбудить птицу, накрыла клетку лёгким шёлковым шарфом, лежавшим на столике, создав ей уютную темноту. Затем, с трудом справляясь с пуговицами и завязками без помощи служанки, она сняла самое тяжёлое платье и украшения, оставшись в одной нижней юбке. Потушив свет, она упала в огромную, мягкую постель, уткнувшись лицом в шёлковые подушки, которые пахли чужими, цветочными духами. Сознание уплывало быстро, унося с собой остатки страха и сопротивление. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в тёмные воды сна, было простое наблюдение: тишина в этой комнате была иной. Не мертвой тишиной пустой квартиры, а живой, наполненной тихим дыханием другого существа по другую сторону комнаты. И в этой новой, пугающей реальности это уже было чем-то.