Давай убьём их всех

Сугуру никогда бы не признался в одном – в том, насколько он без ума от традиционного воспитания Сатору. Тот мог говорить что угодно, как угодно от этого отгораживаться, но то, на что его натаскивали с детства, так просто не забыть. Сатору прекрасен в каллиграфии, хоть уговорить его написать что-то почти нереально. Он умеет сочинять хайку, хотя, со свойственной ему эпатажностью, порой добавляет туда невесть что, будто издеваясь над своими учителями, которые от стыда бы сгорели, если бы увидели. Он идеально знает всё, что положено знать о сочетании цветов в традиционной одежде, об украшениях, кимоно и оби, о наслоении тканей и разнообразии вышивки. Он, восхитительно прекрасный, сидит в чайном домике на берегу пруда и отточенными, выверенными взмахами венчика мешает чай, взбивая нежно-зелёную пену. А Сугуру хочет целовать его белые запястья. Его тонкие пальцы, сжимающие расписную чашку. Его кисти, словно выточенные из мрамора лучшим скульптором. Его всего, от головы до пят, стягивая прочь, слой за слоем, тончайшее шёлковое одеяние, где каждый элемент – произведение искусства. Сатору мог бы стать самой известной гейшей, если бы родился на несколько веков раньше женщиной. Или тайным увлечением императора, если бы научился временами придерживать свой острый язык. А временами применять его по назначению – думает Сугуру, и его ведёт. Он до сих пор иногда не понимает, как это всё с ним случилось. Он, выросший в строгости, в крайне религиозной семье, где был совсем не к месту, вдруг оказался принят. Он, привыкший доказывать всем всё лишь кулаками, изгнанный из нормальных компаний из-за своей чёртовой магической ненормальности, оказался рядом с Сатору, которому было невообразимо, максимально и абсолютно плевать. На то, каким Сугуру был до него, что видел и к чему привык. Это – крутой ход. Принять сразу и полностью, не задавая вопросов. Неудивительно, что Сугуру привязался к нему, проникся тут же. И ни разу о своём решении не жалел, хотя Сатору нередко был просто невыносим. – Ох, Сугуру! – томно вздыхает Годжо, ставя напротив чашку свежеприготовленного чая. – Как же тебе со мной повезло! Он делает это намеренно провокационно. Так, как века назад делали это гейши и ойран перед заинтересовавшим их гостем. Чуть убирает рукав кимоно, демонстрируя идеальную светлую кожу. Коротко стреляет взглядом из-под пушистых ресниц и тут же опускает его, будто ничего и не было. Улыбается кротко, едва заметно, невинно. Так, что внутри сразу – костёр. В котором, рассыпаясь в угли, догорают последние поленья самоконтроля. Сугуру сильно сомневается, что гейши трахали своих гостей. Но он знает, что в то время были также мужчины, продававшие своё искусство и тело, и, быть может, у тех и случалось что-то подобное. Он мог бы быть монахом, а Сатору – работником чайного домика. Они вдвоём у пруда, в котором вот-вот должны были расцвести лотосы, предавались бы тому, о чём не принято говорить вслух. Наспех поставив Завесу, одной рукой Сугуру, припав на локоть, упирается в татами, удерживая равновесие. Вторая выкручена, надёжно зафиксирована за спиной так, чтобы ограничить свободу, не дать самовольничать, отстраняться, или, напротив, подаваться навстречу. Он подчинён Сатору, он распластан под ним и покорен его воле. Под его коленями – расписной шёлк, чтобы не содрать кожу о жёсткое плетение циновки. Перед его глазами – опрокинутая лакированная чашка с остатками чая. Сквозь сёдзи пробиваются полуденное солнце и звуки всплесков воды, когда на поверхность пруда выныривают упитанные карпы. И Сугуру наполнен солнцем, этими звуками, ощущениями. Сбивчивым дыханием, тихими стонами и вздохами позади себя. Ощущением завершённости, жара, желания и ненасытности. Он наполнен Сатору, но хочет ещё больше. Впитать его, сделать своим, отдаться ему и стать его частью. Он чувствует, как намеренно сильно, жёстко, на грани боли Сатору ритмично толкается, задевает одну и ту же точку внутри него, совершенно точно зная, чего может этим добиться. И Сугуру хрипло выдыхает, снова и снова, не в силах сопротивляться накрывающей его волне, в которой растворяется весь самоконтроль. Сатору, вдруг притормозив, склоняется и принимается вылизывать его шею. Широкими движениям, тщательно, усердно, мокро. То лишь слегка касается губами, то царапает зубами, оставляя укусы. Один из них особенно чувствительный, почти до крови, и Сугуру вскрикивает, дрожит, краснеет до насыщенно-вишнёвого. У него в голове целый калейдоскоп пошлых ассоциаций, которые никогда в жизни он никому не озвучит. Про псов, про течную сучку, про животное спаривание и собственнические метки. Не дёргайся Сатору кладёт руку ему на плечо, жёстко толкает на себя. Снова и снова, задевая ту самую точку, от которой по телу пламя. Он, прижимаясь, снова кусает смуглую шею, не сдерживаясь, не жалея и не думая, что останутся следы. Ты мой И Сугуру глухо, бархатно стонет, забрызгивая белым бесценное кимоно, вышитое золотом. И на какой-то миг выцветают звуки и исчезает весь мир. И всё становится неважно, кроме тихого, рваного стона у него за спиной, который говорит, что да – Сатору тоже хорошо. – Как долго мы собираемся делать вид, что ничего не происходит? Сатору одет практически полностью. Лишь немного сбился пояс, да чуть шире, чем положено, распахнут вырез у шеи. На Сугуру из одежды – нижняя рубаха из белого шёлка. Которая держится на одной завязке каким-то чудом, вот-вот грозясь оставить крепкое тело совсем обнажённым. – Мегуми не ночевал в своей комнате уже почти два месяца, – продолжает Сатору. – И причина этого мне совсем не нравится. – Он становится сильнее, – возражает Сугуру, садится, пытаясь привести себя в порядок. – В конце концов, искать пальцы – задача непростая. Он уже изгнал парочку проклятий первого уровня. Первый раз, правда, не очень удачно, но во второй уже сделал выводы и был намного осмотрительнее. – Меня гораздо больше волнует, что он будет делать, когда соберёт их все. Или, точнее, все, что ещё не забрало себе Сопротивление. – Ты прекрасно знаешь, что. Сатору поджимает губы, опускается рядом, едва слышно вздыхает. Это всегда было для него сложно – признать, что есть вещи, которые ему не подчиняются. Вот Мегуми, например. А ещё Нанами. И Сугуру, конечно. Который бесконечно уступать может только в постели, а в остальное время хуже, чем Мегуми и Нанами вместе взятые. – Мы не сможем его переубедить, – Сугуру ни на секунду не сомневается. – Это – то, что он сможет понять лишь на собственном опыте. – Его опыт ставит под угрозу весь мир, если ты не заметил. – Заметил. Этим он не сильно отличается от нас с тобой в его возрасте. Сатору поворачивается к нему, и теперь его невероятные глаза – прямо напротив. Сколько лет уже прошло, а Сугуру всё никак не может привыкнуть. Потому что они каждый раз немного разные, честное слово. Иногда в них больше звёзд, иногда бело-снежной дымки. Иногда там тьма, иногда – чистое солнце. Сугуру умеет читать их, но каждый раз тонет и вязнет. – Ты хоть раз жалел? – тихо спрашивает Сатору. – Жалел о том, что тогда сказал “да”? – Ни разу, – искренне выдыхает Сугуру. И это – правда, в которой он готов поклясться чем угодно. Даже тогда, когда они заходили в тупик. Тогда, когда казалось, что совершили глупость, и дальше лишь пропасть, в которую всё неотвратимо падает. Он прекрасно помнит то время – тоже стоял жаркий, невозможно солнечный август. Семилетний Мегуми только начал жить у них, в поместье Годжо, а вместе с ним и Цумики с близняшками. Казалось бы, они – преступники в розыске. Но после смерти Яги, после того, как все увидели, на что они способны, к ним боялись соваться. В родовом поместье, в этом огромном почти городе, где десятки домов и где должно быть полным-полно прислуги, остались лишь они вшестером. Из которых четверо – дети, а двое совсем недавно детьми ещё были. Оказалось, что идеальный мир легко строится лишь в мечтах. А “убить их всех” кажется выходом лишь до тех пор, пока не сталкиваешься с реальностью. Можно сколько угодно говорить про избранность магов, про их уникальный дар и про то, что они – существа высшего порядка. Но этим существам высшего порядка нужно что-то кушать и во что-то одеваться. А навыками земледелия и ткачества ни Сатору, ни Сугуру не блистали. Но решение было, и им дал его тот, на кого они не рассчитывали. Когда Нанами появился у ворот поместья, когда завопила выставленная Сугуру охранная магия, тогда всё и началось по-настоящему. Ну, не сразу, конечно. Потому что “сразу” Кенто был пьяным до полной невменяемости, и не мог даже двух слов связать. Он упал Сатору на руки, бормоча какую-то бессмыслицу, и вдвоём они с Сугуру кое-как дотащили Нанами до одной из множества свободных спален. – Найди где-нибудь таз и пару вёдер, – Сатору просил об этом Цумики, но будто её не видел. Он даже Сугуру словно не замечал, полностью погруженный в свои мысли. Был странно молчалив и отстранён, переживал происходящее настолько полно, что Гето не удивился бы, если бы он остался подле Нанами на ночь. Но такого всё-таки не случилось: придя к Сугуру в спальню, Сатору нырнул под одеяло и прижался близко-близко. Нервно вздохнул и замер, затаился, уткнувшись лбом между лопаток. Очень долго молчал, настолько, что было похоже, будто уснул. А потом тихо, едва слышно произнёс так, что Сугуру прошиб холодный пот: – Я знаю только одну причину, по которой Нанами может довести себя до такого: Хайбара. У Сугуру сердце пропустило удар, когда он понял. – Ты думаешь?.. – Да, – тут же ответил Сатору. – Это единственное объяснение. И утро доказало, что он прав. Заботы о Нанами упали на плечи Сугуру, Цумики и Мегуми, а Годжо словно испарился. Сначала это казалось каким-то свинством, и атмосфера в поместье, и без того не радужная, стала совершенно невыносимой. Но потом Кенто, абсолютно поблекший, бесконечно уставший и на осколки разбитый, тихо признался Сугуру: – Он просил нас присоединиться. После того, как вы убили всех последователей культа, сэмпай пришёл к нам. Рассказал, что вы планируете делать, обрисовал перспективы. Юу был в ужасе, да и я тоже. Но если бы тогда мы сказали “да”… Если бы сказали “да”, то Юу был бы жив. Нанами закрыл лицо руками, глубоко вздохнул, почти всхлипнул. Всегда аккуратно причёсанный, застёгнутый на все пуговицы и идеально сдержанный, тогда он был лишь тенью самого себя. Сугуру не хотел, но не мог не представлять, что чувствовал бы на его месте. Это мерзкое чувство появилось ещё прошедшей ночью, пока к нему в постели крепко прижимался Сатору. Наверняка думал о том же самом, и поэтому с приходом утра не мог взглянуть трезвому Нанами в глаза. Потому что он ведь предупреждал. Он всё сделал, что в его силах было. И сейчас, когда Юу убит… – Зачем ты пришёл? – это вырывалось у Сугуру неожиданно даже для него самого. А Кенто вздрогнул и честно ответил: – Не знаю. Просто некуда больше было идти. Но потом, помолчав, горько усмехнулся и добавил: – Я думал, что вы меня убьёте. Хотел, чтобы убили. У нас разные слухи ходят. Старейшины уверяют, что вы избавляетесь от всех, кто к вам не примкнул, Утахимэ и ещё некоторые их поддерживают. Я считал, что это чушь, но вчера очень хотел поверить, что ошибался. После этого признания молчать было очень неловко, но Сугуру ничего не мог придумать, как не мог и уйти. Он занимался какой-то ерундой, перекладывал в комнате вещи с места на место, чуть ли не пыль протирал. И на самом деле очень хотел задать ещё один вопрос, но точно знал, что нельзя. Только не его, такое не спрашивают у тех, кто только что потерял близкого. Но Нанами сам понял, он всегда был умным. И, глядя не бестолковые перемещения Гето по комнате, тихо сказал: – Он не знал. Я так и не решился ему сказать. – Понимаю, – откликнулся Сугуру и Кенто продолжил: – Юу был слишком открытым и честным. Признаться ему – дорога в один конец. А Годжо-сэмпай не такой. Если бы он ничего к тебе не чувствовал, он бы запросто смог вести себя, как ни в чём не бывало, даже после признания. И вы бы спокойно общались, будто ничего не произошло. Сугуру невольно улыбнулся, но улыбка тут же застыла, примёрзнув к губам. Накрыло осознанием, и он резко вскинул на Кенто взгляд. – Откуда ты… А тот вдруг вымученно и горько, тихо усмехнулся: – Я сейчас блефовал. Просто сказал наудачу, а ты подтвердил. У меня давно были подозрения. В школе между вами витало что-то такое. Ну, а Годжо-сэмпай бы никогда в жизни первый не признался, так что я предположил, что это мог сделать ты. Угадал, как видишь. Сугуру несколько секунд просто не мог найти слов, а потом, фыркнув, коротко рассмеялся. И понемногу ушла неловкость, изменилась темная, свинцовая, гнетущая атмосфера в комнате. Нанами потом приходил в себя долго. Как тень слонялся по поместью, не спал ночами и просиживал на веранде, выкуривая одну за одной. Хорошо хоть больше не пытался напиться, очевидно, сделав какие-то выводы. Он был словно местный призрак, и к нему незаметно привыкли все, приняв как часть небольшого коллектива. Потом, через пару месяцев, Сатору утащил его на задание, а вернулся Кенто уже совсем целым, собранным воедино, пусть и изменившимся. В тот вечер он впервые присутствовал на общем ужине, а после, оставшись с Сугуру и Сатору втроём, закурив очередную, спросил: – Итак, в чём наш дальнейший план? Сначала Сугуру хотел рассказать сам, у него такое обычно лучше получалось. Но потом, прикинув варианты, взглядом попросил ответить Сатору. Потому что так было честно – тот никогда не отличался тактом и умением красиво преподносить информацию. А вот Гето, напротив, склонен был изворачиваться, лицемерить, приукрашивать и попросту врать, если это было необходимо. Даже порой не замечая, как так получается. – Что ж, – Кенто вытянул из пачки новую сигарету и, чиркнув зажигалкой, сделал первую затяжку, – я рад, что у вас хватило благоразумия притормозить и пока не устраивать апокалипсис. Потому что вы правильно заметили – убить всех людей и сделать мир безопасным не получится. Точнее, не получится без серьезного ущерба всем нам. Годжо-сэмпай не похож на того, кто готов жить в трущобах, носить робу и питаться только тем, что удалось добыть во время охоты. – А у тебя есть другие предложения? Сугуру видел, как посветлели небесно-голубые глаза напротив – Сатору был зол и раздражён, и не особо это скрывал. Но Нанами, кажется, не сильно впечатлился, потому что он, пуская дым, ровным тоном ответил: – Цель не в том, чтобы уничтожить человечество. Цель – избавиться от проклятий и сделать мир максимально безопасным. Сестра того мальчика, Мегуми, которая живёт здесь… она ведь обычный человек? Сугуру замер, тяжело сглотнул мигом образовавшийся в горле ком – он видел всю цепочку рассуждений, выстроил полную картину по одной лишь этой фразе. Он не замечал то, что лежало на самой поверхности, хотя это было очень просто и логично. Они могли контролировать Цумики. Следить за её проклятой энергией и не давать натворить бед. Но в то время Цумики была одна среди нескольких магов. Чтобы понять, как обращаться с бо́льшим количеством простых людей, понадобилось время и эксперименты. Хотя тогда они даже не знали, возможно ли это в принципе. – Мегуми никогда не согла… – Нам не нужно его согласие, – Сугуру, полностью поглощённый открывшимися перспективами, перебил Сатору так резко, что тот вздрогнул. – Нам нужно только согласие Цумики. Я объясню ей ситуацию. Некоторое время они сверлили друг друга взглядами, а Нанами тактично молчал. Сатору хмурился и явно не хотел уступать то ли из-за чистого упрямства, то ли из-за своего отношения к Мегуми. Да, они оба знали, что как только дело касалось этого мальчика, Сатору не был объективен. Сугуру и сам с трудом подавлял эмоции, потому что Мегуми – особенный. Он тот, с кого всё началось. Первый, за кого они сознательно взяли ответственность и с кого начали строить новый мир. Но Цумики – не Мегуми. И этим всё сказано. – Все альтернативы ещё хуже, – мягко сказал Гето, пытаясь убедить. – Мы не сможем найти другого человека, который был бы столь искренне мотивирован нам помочь. На ней будет будущее мира и, самое главное, будущее сводного брата. Она выложится на полную, у неё иного выбора нет. Сатору тогда не ответил ничего. Он просто встал и молча ушёл, напоследок с шумом задвинув сёдзи. Он высказал всё потом, наедине. – Почему она?! Его ярость была похожа на ураган, но Сугуру знал, что должен выстоять. Он не из тех, кого легко запугать, и он не собирался отступать потому, что Сатору, видите ли, не нравился самый разумный и реальный из имеющихся у них вариантов. – Идея Нанами здравая. Ты и сам это знаешь. – Нам подойдёт любая другая девчонка! Не обязательно брать сестру Мегуми. – “Любая” не пойдёт. Цумики уже живёт в обществе магов. Второй такой нет. С другими придётся всё начинать с нуля. И нам нечем будет их даже заинтересовать, чтобы они проявляли больше рвения во время экспериментов. – Ты говоришь так потому, что с самого начала хотел от неё избавиться! – кричал Сатору, не выбирая слова. – А теперь просто нашёл повод! Ты не хочешь, чтобы сестра Мегуми была здесь! Просто потому, что в принципе ненавидишь людей! – Я – ненавижу?! Напомни, кто решил убить их всех? “Ох…” Вот последнее было сильно зря. Сугуру занесло, но понял он это с запозданием. Он сказал то, чего не должен был. Затронул тему, которая считалась неприкасаемой. – Сатору, я… – Я всё понял, – прервал тот его севшим голосом. – Ничего не объясняй. “Нет!” Сугуру всегда гордился своим красноречием, но тогда попросту не знал, что можно сказать. Он неосознанно попытался сделать так, как привычно: подойти к Сатору, прикосновениями выразить то, что, что не получилось словами. Но тот увернулся одним неуловимым движением, словно вода, что утекает сквозь пальцы. – Сатору… – Ты прав, – глухо сказал тот, подошёл к выходу из комнаты, стиснул на миг пальцами сухое дерево. – Это было моё решение. Моя ответственность. Ты ни при чём. Спасибо, что напомнил. Запах летней ночи ворвался ощущением ломающей пустоты – потому что в эту ночь выскользнул Сатору. Мелькнул смазанной белой кляксой, словно призрак, и тут же исчез в лабиринтах поместья. Завесу он не покинул, это Сугуру чувствовал. Но от этого знания не было легче. Сугуру долго сидел в этой пустоте и темноте. Слушал, как тихо шумел в кронах деревьев ветер. Как вдали тревожно выводила трели какая-то птица. И всё никак не мог подобрать слова, чтобы объяснить, что разницы между выбором Сатору и его выбором нет. Её просто не может быть, неоткуда взяться. Разве не об этом говорил он совсем недавно, на веранде заброшенной больницы? Сатору – его причина. Когда выбор стоит между Годжо и остальным миром, у последнего просто не может быть шансов. – Сатору… Сугуру нашёл его в оружейном складе. Там, где на стенах висели катаны, алебарды и топоры. Где в углу аккуратно были составлены шесты и булавы. Там было темнее, чем на улице, свет луны пробивался лишь через узкое окошко под потолком. А ещё слегка светились глаза Сатору. Это до сих пор каждый раз немного странно, непривычно независимо от того, сколько прошло времени. – Отдайся мне, – произнёс Годжо, едва Сугуру переступил порог. – Что?.. Сатору горько фыркнул. – Я думал, тебе понравится, если сказать это более поэтично. Скажу по-простому: я хочу тебя трахнуть. Сейчас. Здесь. Разве у нас не так обстоят дела? Я говорю тебе, что делать, а ты просто со всем соглашаешься. Сугуру молчал, долго смотрел в глаза напротив, сглатывал горечь, которая была сильнее, чем у шаров, в которые он сворачивает проклятия. А потом, не говоря ни слова, разделся, и одежда ворохом упала к его ногам. Сатору, не медля, коснулся его, и по коже прошёл мороз. Вжал в стену, вцепился в волосы и Сугуру стиснул зубы, пытаясь унять дрожь. Поменяться местами – не проблема. Никогда вообще проблемой не было, хоть они и не пробовали. Но для Сатору это – вот так? Наказание? Унижение? Безысходность? Это то, что он хочет Сугуру дать? Гето услышал тихий щелчок и прикрыл глаза, борясь с рвущим на части протестом. Он этот звук отлично знал, с таким открывались маленькие тюбики смазки, которую и он, и Сатору носили с собой уже просто по умолчанию, после того, как пару раз не смогли реализовать свои желания ввиду отсутствия технической возможности. Значит, вот так. Так это будет у них. Хорошо. Если Сатору это нужно, то пусть. Сугуру примет, он не боится боли. Он не сдвинется с этого места, он подставится без единой жалобы. Если вот это – то, что для Сатору значит их близость. Если именно так он этого хочет. Мокрые, липкие от смазки пальцы скользнули по ложбинке меж ягодиц сначала вниз, потом вверх. Сугуру заставил себя расслабиться, стать безвольным манекеном. Он чувствовал, как костяшки упираются в нетронутое кольцо мышц, невесомо гладят. Он полностью выдохнул, специально, чтобы ни в коем случае не издать ни звука – ведь на вдохе в разы сложнее закричать. И он ждал. Ждал, ждал… – Блядь! Тюбик смазки полетел в стену с такой силой, что расплющился, разлетелся пластиковыми осколками, оставив мокрое текучее пятно. – Какого хрена, Сугуру?! – зарычал Сатору и впечатал руку прямо напротив его лица. – Скажи мне! Что ты, блядь, творишь?! Два мата за несколько коротких предложений – это, вообще-то, был рекорд. Обычно от Сатору за неделю столько не услышишь. Сугуру почувствовал, как в затылок ему упираются щекой, как щекочет кожу прерывистое дыхание. Он повернулся, прижался лбом ко лбу Сатору, поймал его взгляд и выдохнул в губы: – Это никогда не было твоим решением. Сатору чуть вздрогнул, растерянно моргнул. Он смотрел на него, и в такой близи лазурь его глаз сливалась в сплошное бескрайнее небо. – Это никогда не было твоей ответственностью, – продолжал Сугуру. – Я тогда мог тебя остановить, но не захотел. Потому что считал, что ты прав. Я мог сказать “нет” – и ничего бы не было. Мы бы в тот день просто ушли. Сатору медленно, с шумом выдохнул. Стиснул плечи Сугуру пальцами и держался, будто боясь упасть. – Я не очень-то люблю людей, это правда. Но не ненавижу. И да, мне не нравится, что с нами живёт Цумики, я мечтал о школе только для магов. Но это не твоя вина. Ты думаешь, я бы смог остаться прежним после того, что случилось с Рико? Остался бы в Дзюдзюцу, продолжал бы всех спасать и нести прежнюю чушь про то, что магия – для защиты слабых? Сатору не отвечал, но Сугуру чувствовал, как сильнее сжимают пальцы его плечи. И думал, что, наверное, стоит обнять в ответ. А потом сам не заметил, как поцеловал. – Мы – вместе, – сказал он тихо, и, прикрыв глаза, невесомо потёрся носом о нос Сатору. – Я думал, тебе это ясно. Нет никаких “моё решение” и “моя ответственность”. Это всё теперь общее. Потому что я никогда не соглашался и не буду соглашаться, если считаю иначе. Если ты сделал что-то, то это потому, что я не хотел тебя останавливать. И да – здесь, сейчас, я не сопротивлялся. Потому что в сексе я готов принять от тебя что угодно. Когда тебе это нужно, можешь делать со мной всё, что хочешь. – Ты просто демон, – усмехнувшись, едва слышно выдохнул Сатору, и его голос дрожал. Мгновения текли между ними хрупким, хрустальным доверием. На самом деле это – сложно. Может быть, сложнее всего. Просто верить, не пытаться сомневаться. Может быть, они никогда не справятся с этим полностью. Если вообще в этом мире хоть кто-то хоть когда-то справлялся. – Тебе не холодно?.. – спустя бесконечность спросил Сатору и провёл пальцами по его обнаженной спине. – Рад, что ты немного пришёл в себя, – Сугуру протянул руку и взъерошил белые волосы. – Вообще-то, ты меня напугал. Я не против поменяться с тобой местами, но я бы сильно расстроился, если бы это случилось так. – Прости, – в голосе Сатору прозвучали едва слышные жалобные нотки. – Ты меня тоже. Сугуру отстранился, подошёл к брошенной одежде. Наклонившись, начал неспешно одеваться, но где-то в середине этого процесса вдруг почти физически, жарким давлением почувствовал взгляд. На этот раз правильный, наполненный правильными чувствами. Он убедился в этом, когда поднял глаза и посмотрел на Сатору. – Э-э… – неловко протянул тот, чуть краснея, – ты что-то говорил о том, чтобы поменяться со мной местами. Сугуру коротко рассмеялся, расстегнул обратно клёпку на штанах, которую только что застегнул. – Предложение ещё в силе, – ответил он, выскальзывая из одежды. На этот раз с гораздо большей охотой, чем несколько минут назад. – Ты серьёзно? – казалось, Сатору этого не ожидал. – Сейчас? – Ну, либо я могу внести тебя в своё расписание, – задумчиво произнёс Сугуру, подходя ближе. – Кажется, я свободен в следующую среду, с трёх до пя… Окончание фразы смазалось, съеденное поцелуем. Торопливым, порывистым, полным раскаяния. Против последнего Сугуру ничего не имел. Видимо, подумал он, извиняться вот так станет их с Сатору доброй традицией. “Весьма приятной традицией” – добавил бы Сугуру через несколько минут. Но через несколько минут мыслить связно он уже был не в состоянии.