Давай убьём их всех

Они – на подземной парковке, другого пути отступления попросту не было. А над ними ещё три этажа проклятий, бетона и машин. Мегуми слышит, как собственный пульс грохотом барабанов отдается в ушах. Как шумно дышит девушка рядом с ним, зажав себе рот и пытаясь сдержать всхлипы. На самом деле она – молодец, отлично держится. Для той, у кого на глазах только что растерзали несколько человек, вырвав им руки-ноги и разбросав по гримёрке внутренности. – Маю-сан, – тихо шепчет Мегуми девушке на ухо, и в нос лезет клубничный аромат её духов, – сейчас я досчитаю до трёх и вы побежите к выходу, хорошо? Аккуратные ноготки впиваются в его предплечье так, что хочется взвыть. Девушка спешно мотает головой, и в широко распахнутых глазах ужас. Мегуми, в общем-то, её понимает. Но, настойчиво убрав её руки от себя, продолжает: – Это – наш единственный шанс. Я не могу сражаться с проклятием и одновременно вас защищать. Мегуми в этот момент мысленно молится, чтобы Маю оказалась адекватной. Она – очень слабый маг, чьей силы едва-едва хватает на то, чтобы не испускать проклятую энергию, как обычный человек. А ещё она известный айдол. Настолько, что даже он, абсолютно не интересующийся подобным, знал её и несколько раз видел на каких-то каналах. И это вполне может означать, что она – капризная и избалованная истеричка. Тем хуже для неё. Потому что Мегуми говорил искренне – он не сможет сражаться и одновременно защищать. Только не с проклятием такого уровня. А это значит, что Маю придётся умереть. Альтернативу он ей озвучил только что. – Хорошо, – трясущимися губами, наконец, произносит девушка. Мегуми кивает и едва слышно начинает отсчёт: – Раз… два… три! Маю срывается с места, и каблуки часто стучат по бетонному полу, отсчитывая каждый шаг. Она бежит, и подол розового платья с лентами развевается волной, ярким всполохом. Проклятие видит только его, забывает обо всём остальном и бросается вперёд. Да, Маю-сан. Простите, но вы действительно приманка. Девушка бежит вперёд, не останавливаясь и не оборачиваясь. Но наверняка чувствует, как за её спиной к ней несётся смерть. Как пахнет ледяным, потусторонним, могильным. Как разверзается бездна пасти, готовая её поглотить, как течёт, капает на пол вязкая слюна и ворочается, чавкая, гигантский язык. “Только не останавливайся! Только не…” И девушка, слава всем богам, слышит его молитвы. Бежит, несмотря ни на что, но оторваться никак не может. Проклятье всё ближе и ближе, и в тот момент, когда кажется, что надежды уже нет, сверкает длинное лезвие меча. Стремительное, подобно молнии, оно рассекает плоть, отделяет уродливую голову от тела и та шмякается с мерзким треском, истекает кровью на бетонный пол. Маю стоит вся в красном, с ног до головы. Её фарфоровая кожа, шея, плечи, тонкие руки окрашены багрянцем. На лице капли рубинового дождя, стекающие даже с ресниц – видимо, обернулась в самый последний момент, когда лезвие Мегуми уже летело вниз. И он сам, увидев девушку в подобном состоянии, нащупывает в кармане завалявшуюся пачку бумажных платочков, заботливо положенную туда сестрой. – Вот, возьмите. Маю механически трёт лицо, а тоненькие пальцы дрожат. – Вы намеревались меня… – Я намеревался сделать ровно то, что сделал, – парирует Мегуми. – Идём. Задерживаться нельзя. Нужно как можно скорее отвести вас в безопасное место. Наверху, через два квартала, мы разбили пункт для раненых. Мегуми берёт девушку за руку и ведёт за собой, приказав Гончим идти вперёд. Одновременно убивая в себе все эмоции от того, во что же превратилась Сибуя после того, как проклятия из подземного города вырвались на свободу. Наверное, если бы не его поиски пальцев Сукуны, он бы сейчас был в ужасе и блевал где-нибудь в углу. Потому что он никогда не видел столько смертей разом. Вся эта мясорубка, мешанина внутренностей и конечностей, крики и стоны со всех сторон, ад пламени и потусторонний вой – всё это идеальный рецепт, чтобы сойти с ума. Маю спасало то, что она периодически, когда было совсем уж плохо, закрывала глаза, и, вцепившись в Мегуми мёртвой хваткой, просто шагала вперёд, взбиралась по лестницам и остановившимся эскалаторам, запинаясь и спотыкаясь на своих каблуках, но упрямо продолжая. А Фушигуро просто насмотрелся всякой жути сам за последние пару месяцев. Пальцы Сукуны – это никогда не выглядело простым квестом. С ними каждый раз было связано что-то особенно мерзкое и противное. Ну, или, может, это касалось только тех, которые остались и которые не смогло собрать Сопротивление. Всего десять, больше Фушигуро найти не сумел. Он и так использовал все возможности, все источники информации, которые только мог. А в мире, где фактически правят оба твоих учителя, это не так уж и мало. – Фушигуро-сан… Мегуми прослеживает за её взглядом, туда, в коридор направо, и внутри него всё холодеет. А потом вскипает яростью так, что он скрипит зубами. Да сколько вообще здесь людей?! Сопротивление в своём уме? Держать их вот так, в наспех вырытых тоннелях. Скрывать целые районы, где сотни тысяч жителей. В таких условиях, что это превращается попросту в ферму. Гигантские плантации по разведению проклятий, потому что в таких обстоятельствах негатива, страданий, отчаяния в разы больше, чем в любой особой зоне. И это – милосердие? Это – тот мир, который хотят Утахимэ и Мэй Мэй? Они сделали из всех этих людей скот, просто мясо, корм для взбесившихся проклятий. – Помогите! – раздаётся отчаянный крик из коридора. Потом ещё и ещё, нарастая валом. А Мегуми чувствует, что ещё немного – и он сорвётся. Пульс грохочет, как бешеный, во рту склизкая горечь и хочется орать. От том, что они, эти идиоты, полностью виноваты сами. Что это они устроили себе ад, так пусть в нём и погибают. Они не хотели ничего менять, им надо было жить как раньше. Это же так ужасно! Переехать в новый район города, раз в неделю проходить профилактическое очищение у ответственных за это магов, носить браслет, подавляющий большую часть проклятой энергии, согласовывать каждый свой переезд между зонами, получать разрешение на детей. На что там ещё люди жалуются? Стонут, что им ограничили свободу, что их угнетают и терроризируют. Вот она, ваша свобода. Кушайте полной ложкой. – Помогите! Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь. Вы громче всех кричали, что вам не нужны маги. Вы презираете их, называете чудовищами, при любой возможности пытаетесь убить. И вот теперь, когда проклятия, родившиеся в ваших так называемых новых городах под землёй, жрут вас, вы хотите… Мегуми вздрагивает и замирает, услышав громко, отчётливо, так, что ни с чем не спутать – искренний, испуганный, полный самого чистого отчаяния плач младенца. Синие глаза распахиваются, дрожат губы, а внутри борется отчаянное, правильное, человечное. – Сейчас по коридору налево, потом прямо, направо и снова налево. Запомнишь? – Мегуми забывает о вежливости, просто отдает рваные команды. – Веди их, не давай разбредаться. Вот, это возьми, – он, достав из кармана, суёт в руки Маю сигнальный маячок. – Если его разбить, на помощь придёт один из моих сэнсэев. Но это на самый крайний случай, поняла? Иначе вам же хуже будет. Всё, иди. Он толкает девушку в плечо, оборачивается к толпе, которая в глубине коридора отчаянно пытается отбиваться от десятка проклятий первого уровня. Набирает полную грудь воздуха и кричит: – Все бегите за этой девушкой! Она отведёт вас в безопасное место! А потом врывается в толпу, выпускает на волю шикигами. Он словно входит в боевой транс, не видит и не слышит больше ничего лишнего. Чувства обострены до предела, реакции молниеносны, решения идеальны и движения отточены. Он выпускает свою силу, обрушивает её вновь и вновь. Рвёт, режет, размазывает по стенам. Вспарывает глотки и отрезает уродливые конечности. Отдаёт приказы своим шикигами вновь и вновь, распускает тени длинными плетями. Он погружается в бой полностью, и время будто перестаёт существовать. А потом, в какой-то момент, больше уже нечего рвать и резать. И Мегуми выдыхает, останавливается. Стоит на месте, тяжело дыша, а с волос на плечи капают капли про́клятой крови. Он осматривает поле боя – да, он зачистил все проклятия. Причём трупов людей гораздо меньше, чем он предполагал. Значит, он успел вовремя, а Маю уже убежала прочь по коридору, уведя остальных так, что даже голосов не слышно. И сам Мегуми делает шаг, собираясь последовать за ними, но вдруг замирает, увидев у стены, чуть поодаль, знакомый розовый оттенок волос. Он подступает ближе, чтобы убедиться, и шумно выдыхает: да, он. Чёртов Итадори, потрёпанный, вымотанный, отрубившийся. Но живой – Мегуми уверенно нащупывает пульс, слышит тихое, но ровное дыхание. И внутри разворачивается, тисками сковывает горькая тоска. Мегуми опускается на корточки, смотрит в расслабленное, совсем юное лицо. А перед глазами полосы татуировок, нахальный, самоуверенный взгляд алых глаз. Тогда, когда Сукуна обрушился на асфальт, Фушигуро показалось, будто умерла часть его самого. Ощущение настолько невероятное и шокирующее, что он гнал его от себя, закрывал глаза. Но сейчас вот оно – снова. И отрицать уже бесполезно. Хватит уже выдумывать причины и делать вид, что пальцы он ищет ради блага всего магического сообщества. Он просто хотел увидеть Сукуну ещё раз. Посмотреть в эти глаза, услышать едкие, полные насмешки комментарии. Схлестнуться в поединке, ощутить на себе всю эту мощь. И это – идиотизм. Перед ним самый грозный маг прошлого, сильный и безжалостный, и здравый смысл вопит, бьёт тревогу. Но здравый смысл – не то, за что Мегуми цепляется сегодня. Пусть он ещё не до конца понимает, просто не может предположить то, что уже знают оба его сэнсэя. Но он действует по наитию. Приподнимает тело Итадори, вытягивает из своей тени запечатанную шкатулку и открывает. Он берёт пальцы один за одним, аккуратно проталкивает в рот, гладит шею в районе горла, чтобы побудить Итадори глотать. С замиранием сердца достаёт последний, а потом просто садится рядом и ждёт, сбитый с толку, совершенно опустошенный. – Я бы мог с тебя сейчас башку снять одним движением, – звучит чуть хриплый голос. Мегуми поднимает глаза, встречается взглядом с алыми и не знает, что сказать, потому что внутри понамешано всё. Он, как маг, не может не видеть в Сукуне смерть. Разница в силе между ними – как от Земли до Луны. И не факт, что Мегуми хоть когда-нибудь догонит. Но, при этом, почему-то, внутри нет страха. И вместо того, чтобы сбежать или упасть на колени, умоляя о пощаде, Мегуми просто остаётся рядом. Упрямо смотрит в глаза напротив, не говоря ни слова. – Мир только для магов? – усмехается Сукуна. – Разделение человечества, полный контроль? Я слышал о подобных идеях, но впервые встречаю кого-то достаточно отшибленного, чтобы попытаться воплотить в жизнь. Это интересно. – Ты же видишь, что люди устроили, – Мегуми пожимает плечами, чуть кривит губы. – Если бы они согласились… – А сам бы согласился? – фыркает Сукуна. – Жить по чей-то указке и отчитываться о каждом шаге. Мегуми хмурится, встаёт и с большим запозданием понимает, что Сукуна в теле Итадори, оказывается, ниже него ростом. Это немного сбивает с толку, кажется слишком фальшивым. Настоящий Сукуна больше, Мегуми точно это знает, хоть и не видел. Мощнее, крупнее, внушительнее. Если бы у него было своё тело, то Фушигуро бы сейчас смотрел на него снизу вверх, словно ребёнок. – Согласился бы, – ровно, уверенно отвечает он. – Если бы знал, сколько жизней могу спасти, просто соблюдая несколько несложных правил. Сукуна скалится, шагает ближе, беззастенчиво вторгается в личное пространство, будто вообще о таких мелочах не заботится. – Такой правильный и послушный мальчик! – с издёвкой выдыхает он. Красные глаза настолько близко, что Мегуми видит витиеватый узор радужек. Чёрные точки зрачков, в которых отражается тусклый свет полуразрушенной подземки. Чёткие линии, которые простому человеку кажутся татуировками, но на самом деле печати, пересекающие тело тут и там – это тоже часть искусства магии, в которой сам Мегуми никогда не был хорош. – Можешь озвучить одно желание, – шепчет Сукуна, сокращая расстояние между ними почти до нуля. – За то, что принёс мне пальцы. Я его выполню. Мегуми растерянно моргает, и даже отступает на шаг, чтобы лучше рассмотреть лицо. Он не понимает. Искренне не понимает, что должен сейчас сказать. Попросить не убивать его? Но он чувствует силу Сукуны, прекрасно читает его магию и в ней сейчас нет угрозы. Попросить перейти на их сторону и помочь бороться с Сопротивлением? Но так, через клятвы, а это ведь именно она, союзников не ищут. Так чего он может желать? Мысли стопорились и не желали складываться хоть во что-то более-менее определённое. – Ладно, – глаза Сукуны хитро прищурены, а язык коротко, почти неуловимо проходится по острым клыкам. – Я своих слов обратно не беру. У тебя ещё есть время подумать. Он уходит в темноту, не сказав больше ни слова, словно так и нужно. А Мегуми запоздало понимает, что, может быть, должен был его остановить. Они не знают о Сукуне ничего, и даже не понимают, на чьей он стороне. Он сейчас уйдёт – и сцепится с одним из сэнсэев, а виноват будет только Мегуми. Конечно, Фушигуро и раньше думал об этом, но считал маловероятным. А теперь исправлять уже поздно. Вот так он отплатит за всё, что Годжо и Гето сделали для него?.. “Они тебя не остановили…” – шепчет внутренний голос, и по спине холодок. Потому что на самом деле именно это – то, что беспокоит Мегуми всерьёз. Что сэнсэи не могли не понимать, что он делает и чем это кончится. Но препятствовать всё равно не стали. И ответ на вопрос “почему?” оседал внутри чем-то горьким, шершавым, болезненным. Странным, исключительным и страшным. Настолько, что вытянуть наружу и рассмотреть Мегуми до сих пор не смог. И, вопреки своим же привычкам и принципам, не особо и пытался, пустив на самотёк. Вот и сейчас вместо того, чтобы сосредоточиться, подумать и поймать ощущение, Мегуми просто выдыхает, прикрывает на миг глаза, а потом жадно глотнув воздуха, бросается вперёд по коридорам – у него ещё слишком много неоконченных дел. Если бы давным-давно Нанами сказали, что в будущем он станет учителем, он бы не удивился. Не то чтобы он о подобной карьере мечтал, но это было внутри, как неотъемлемая часть. Оно пробилось наружу естественно и легко, как только появилась возможность. Как росток проклёвывается из семечка сразу же, как после холодной зимы его согревают первые лучи весны. Нанами появился в поместье Годжо – и как-то сразу, незаметно для самого себя, потянулся к детворе, что там обитала. Близняшки Мимико и Нанако, сестра и брат Фушигуро: помочь здесь, подсказать там, присмотреть и защитить, пока два этих безмозглых революционера мотаются по Токио, выкашивая проклятия. Кто им вообще детей доверил бы в здравом уме? Сами ещё как дети, и в голове ветер, и если Гето ещё как-то пытается быть серьёзным, то Годжо… впрочем, Кенто был ещё младше, чем они. Просто, наверное, слишком ответственным. Там, где Годжо и Гето могли подзабить, он стремился сделать как положено. И неудивительно, что большая часть рутины, скучных и примитивных обязанностей, оказалась по итогу на нём. В конце концов, не будет же сам Годжо Сатору отслеживать, что у них запаса еды в холодильнике ровно на один вечер, а стирального порошка на пару стирок. Что кончается мыло, а близняшки сегодня исписали последнюю тетрадь. Что у Цумики, вообще-то, выросла грудь, но нет денег на бюстгальтер, а попросить купить кого-то другого она стесняется ещё больше, чем ходить без. Всё это – низменно, недостойно полёта мысли великих гениев магического мира. Но Нанами – не гений. Он вполне понимает, что кто-то должен вот этим всем заниматься. Распределять финансовые потоки, обеспечивать детям обычную жизнь, выслушивать их такие незамысловатые, но такие важные проблемы. Поэтому с вопросами о технике Расширения территории – это к Гето и Годжо. С вопросами о том, как лучше организовать вечеринку в честь дня рождения близняшек и какой выбрать торт – это к нему. Кто-то сказал бы, наверное: “Фу! Да он же превратился в какую-то няньку!”. А Кенто, наверное, даже не стал бы возражать. Потому что его единственной за всю жизнь любовью так и остался Юу. Который впитывал в себя заботу, словно губка, бесконечно, ещё и ещё. А взамен отдавал тепло столь яркое, что солнце бы позавидовало. Но это солнце исчезло, а забота внутри осталась. И её, по чуть-чуть, расхватали все и стало нормально. Иначе, копя её в себе, Нанами просто не выдержал бы и утонул. Вот и сейчас он смотрит на эту девицу с каштановым каре, а внутри оно – тёплое, пропитанное заботой. Она же умрёт, дурочка. Совсем молодая ещё, наверное, старшеклассница, а всё равно лезет. И та, которая рядом с ней, крашеная блондинка, тоже умрёт. Она хоть и постарше, но, похоже, даже не маг. Иногда Нанами очень хотелось встретиться и хорошенько поговорить с Мэй Мэй или Утахимэ, чтобы спросить, неужели они правда не понимают. Не видят, что творят. – Идите, – Нанами достаёт тесак, поправляет очки. – С ним вам не справиться. – Я не собираюсь бежать, поджав хвост! – рычит та, что с каре. – Я готова сражаться, и я… Когда проклятие с волосами пепельного цвета со смехом бросается вперёд, Нанами успевает оттолкнуть девушку лишь чудом. Действует буквально на грани интуиции, повинуясь только инстинктам, а не разуму. Лишь на миг он чувствует жасминово-древесный аромат весьма неплохого парфюма, а в следующее мгновение девчонка с молотком уже лежит у длинного ряда покорёженных стальных кресел, где раньше, ожидая поезда, отдыхали пассажиры. – Уведи её, – Нанами обращается к блондинке, как к старшей, и, он надеется, более мудрой. – Через квартал отсюда, если идти прямо, будет пункт для раненых. Там вам не причинят вреда, даже если вы из Сопротивления. Идите. Он искренне хочет, чтобы обе этих девушки выжили. Та, что с молотком, похоже, вполне талантлива. Даже странно, что Сопротивление нашло её раньше Гето – так думает Нанами, слушая торопливые шаги, которые всё дальше и дальше от места боя. А потом проклятие делает свой ход, и ему уже становится не до лишних мыслей. Во время боя он всегда строит стену у себя в мыслях. Всё то, что о боли, страданиях, эмпатии, жалости, ненависти он запихивает по одну сторону толстого стеклянного экрана. А по другую, там, где он сам, оставляет здравомыслие, наблюдательность и расчёт. И потому всё то, что обычно заставляет его переживать, в бою он прекрасно видит, но не чувствует, не отвлекается. Он думает об этом потом, когда выжил сам и спас других. Потом можно и пожалеть, и поужасаться. А проклятие смеётся, вертится и крутится, посылая вперёд всё новых и новых модифицированных людей совершенно не заботясь о том, что они – это чьи-то жизни. – Я чувствую твою душу, – смеётся проклятие Нанами прямо в лицо, – она дрожит от жалости и гнева. Бок обжигает болью, и по рубашке и брюкам течёт горячее, быстро пропитывая ткань насквозь. Это Нанами воспринимает также спокойно, он совсем не удивлен. Он знал с самого начала, что проиграет, ещё до того, как начал этот бой. В конце концов, он сражается в полный контакт, у него нет каких-то мощных дальнобойных техник. А этому проклятию, чтобы выиграть, всего лишь достаточно дотронуться. Совсем нечестно, несправедливо, но такова жизнь. Нанами пропускает одно касание вскользь, едва-едва. Этого достаточно, чтобы кожа на левой руке пошла пузырями и взорвалась гейзером кровяного пара, мелкими каплями оросила то, что осталось от безнадежно испорченного делового костюма. Вот это касание – это начало конца. И он, и его противник это понимают. Проклятье подстроилось под его темп, нащупало бреши в обороне и теперь прицельно будет бить туда. – Тебе конец! – скалится проклятие, и его лицо, шитое толстым нитями, искажает гримаса садистского наслаждения. Нанами знает. Он не сдаётся, ни в коем случае, но понимает, что да, это конец. Когда после очередного обмена выпадами рука проклятия летит ему в лицо, он уже всё осознал и смирился. Пусть будет так. Он – маг, и его судьба – умереть в бою. – Любопытно, – бархатный, мягкий голос заставляет Кенто вздрогнуть и распахнуть глаза, которые он закрыл в самое последнее мгновение. Рука Гето, крепкая, сильная, прямо поверх перештопанной руки проклятия. Лежит спокойно, уверенно. И, судя по реакции проклятия, оно уже попробовало свою способность. Очевидно, без результата. – Управление душами? – чуть прищурившись, заключает Гето. – Очень впечатляюще. Будь у тебя хотя бы пара десятков лет, ты мог бы стать угрозой даже мне. Со стороны может показаться, что это легко. Для обычного человека, конечно. Для того, кто не понимает и не видит, как работает магия, кто не знает, сколько нужно вложить на самом деле в одно-единственное действие. Нанами видит их – тонкие нити, пронизывающие пространство между Гето и проклятием. Невесомые, будто шёлк паутины, прочные, как карбоновое волокно. В них – воля Сугуру, его нерушимый приказ. И проклятие пытается сопротивляться. Оно, в своей оболочке, мнётся, корёжится, отчаянно рвётся прочь. Но его тянут обратно, вновь и вновь пересиливают и утрамбовывают, прессуют, будто газету, безжалостно комкают. Оно пищит, но писк этот не слышен обычному уху. Оно скрежещет и булькает, превращаясь из формы в суть – в черный плотный шар, по поверхности которого гуляют невнятные всполохи. – Ненавижу это, – бурчит Гето, обречённо вздыхая. А потом одним неспешным, отточенным движением пропихивает сферу себе в рот и глотает, даже не поморщившись. Лишь утирает рукавом уголки губ, где влажно поблескивала слюна. – Никого из ребят не видел? – спрашивает Сугуру, оклемавшись после поглощения буквально за пару секунд. – Из наших – никого, – Кенто поправляет очки, и, поморщившись, с недовольными видом осматривает практически уничтоженную левую руку. – Из Сопротивления было несколько. Я рассказал им, где пункт для раненых, но не уверен, что все они туда пошли. Что с Годжо-сэмпаем? – Внизу, – в голосе Сугуру ни тени беспокойства. – Судя по всему, там тоже кто-то проблемный, раз он до сих пор не справился. Если не вернётся до того, как мы всё здесь зачистим, пойдём его ис… Небо над ними расцветает алым. Так, словно наступил апокалипсис и ад пришёл на землю. Лопаются, не выдержав температуры, стёкла. Ломаются бетонные глыбы зданий и осыпаются вниз дождём огненных метеоритов. Кенто вскидывает голову, пытаясь в этом хаосе разобрать хоть что-то, и в следующую же секунду чувствует, что сердце, кажется, на мгновение перестаёт биться. Потому что там, наверху, неизвестное проклятие сражается с тем, чего Нанами предпочел бы никогда не увидеть. – Это же… – Это Махорага, – до этого Кенто никогда не слышал, чтобы голос у Сугуру дрожал. – И Мегуми пока доступен лишь один способ его вызвать. Нам надо спешить. Вот последнее можно было и не говорить: Нанами и так срывается с места быстрее, чем успевает подумать. Они несутся туда, к самому эпицентру ада. И в голове отчаянно, болезненно бьётся мысль: Только не умирай