Принцесса Феттахоглу

      Утро свадебного дня вошло в дом как чужая, величавая и холодная гостья: свет проливался через узкие окна, рисуя на полу полосы пыли, и казалось, что даже воздух стал плотнее, как ткань, натянутая над лицом. Комната напоминала святилище: белые ткани свисали с вешалок, на столике блестели золотые украшения, в воздухе густо стоял запах розовой воды и жасмина. Свет из окна падал на зеркало, где отражалась Неслихан — неподвижная, будто кукла, готовая для показа.       Но самым живым доказательством перемен были ее пальцы — темно-бордовая резьба хны, выложенная женщинами в ночи.       Айше стояла рядом, ее пальцы тряслись, когда она поправляла на голове дочери фату. Голос матери был мягок, но в нем слышалась грусть: — Дочка, подними голову. Сегодня твой день. Сегодня ты станешь женой.       Неслихан медленно подняла глаза к зеркалу и встретила там чужой взгляд — слишком взрослый, слишком уставший. Губы ее дрогнули. — Мама, я не хочу.       Айше вздохнула, опустила глаза, и ее плечи ссутулились. Она прижала к груди белый платок, словно хотела спрятаться за ним. — Хочешь или не хочешь — не важно, — ответила она устало. — Судьба не спрашивает.       Слово «судьба» ударило в сердце Неслихан, и она резко отвела взгляд в сторону. — Это не судьба, мама, — прошептала она.       Она опустила голову к своим ладоням. Темно-красная хна горела на коже, и казалось, что каждая линия прожигает ее насквозь.       В дверь робко заглянула Ярен. Ее глаза были красными, ресницы мокрыми. Она сделала несколько нерешительных шагов и остановилась, глядя на сестру. — Сестра, ты такая красивая, — сказала она дрожащим голосом.       Неслихан подняла на нее глаза. Уголки губ дрогнули, и на лице появилась горькая, полусломанная улыбка.       Ярен зарыдала, не сдержавшись, и бросилась к ней, обняв за талию, прижавшись щекой к шелковой ткани платья. — Я не хочу, чтобы ты уходила! — выкрикнула она, захлебываясь слезами.       Айше шагнула к ним, голос ее стал строгим, хотя в глазах плескалась та же боль: — Ярен, не плачь! Сегодня праздник в доме.       Неслихан повернула голову к матери, ее глаза сверкнули. — Праздник? Для кого праздник, мама? — она стиснула зубы, но слова прорвались. — Для деда? Для гостей, которые будут смотреть и говорить, какая я счастливая невеста?       Айше зажмурилась, будто каждое слово дочери било ее по лицу. Она ничего не ответила, только осторожно поправила фату, скрывая за этим движением дрожь.       Женщины суетились вокруг. Тетка Зейнеп, улыбаясь, приложила ладонь к сердцу и сказала: — Ты сияешь, Неслихан. Настоящая султанша. Все будут завидовать тебе.       Неслихан обернулась к ней, и в ее голосе звучала сталь, спрятанная за мягкостью: — Нечему завидовать, тетя.       Слова повисли в воздухе, и на миг в комнате стало тише. Женщины отвели глаза, притворяясь, что не услышали.       Когда приготовления закончились, ее вывели в зал. Гул зурны, хлопки ладоней, запах лукума и розовой воды — все это обрушилось на нее, словно шторм. Она шла медленно, шаг за шагом, и каждая складка платья цеплялась за ковер, будто пыталась удержать ее.       Фатих протолкался к ней сквозь гостей. Его глаза блестели, в них горела и гордость, и отчаяние. Он наклонился ближе: — Сестра, да благословит тебя Аллах. Ты сильная. Ты всегда была сильной.       Неслихан посмотрела на него, и в ее глазах блеснула влага. — Если я сильная, Фатих, то почему мне так страшно?       Он сжал ее руку поверх узоров хны. — Двери этого дома всегда будут тебе открыты, Неслихан. У тебя есть семья и есть кому за тебя заступиться. Помни, что ты входишь в дом своего мужа не сиротой.       И вот он — Кайя. Стоял прямо, высокий, в строгом костюме, сдержанный, словно статуя. Его темные глаза смотрели на нее внимательно, холодно, безразлично. Он протянул руку, и весь зал замер. — Неслихан-ханым, — произнес он ровно, без улыбки. — Позвольте.       Ее сердце дрогнуло, но она вложила свою ладонь в его. Металл кольца коснулся пальца, и хна на коже словно загорелась. — С этого дня, — прошептала она так тихо, что слышал только он, — твоя спокойная жизнь закончиться навсегда.       Кайя чуть приподнял брови, но ничего не сказал.       Имам произнес молитву. Гости захлопали, в зал ворвалась музыка. Айше прикрыла лицо платком, скрывая слезы. Ярен прижалась к Фатиху.       А Неслихан стояла прямо, с высоко поднятой головой. На её лице играла улыбка, натянутая, как маска, но кулак, сжатый в складках платья, выдавал всё: внутри неё бушевал шторм.       Свадебный двор был залит золотым светом фонарей и факелов, развешанных вдоль стен. Мраморные колонны особняка украшали гирлянды из белых и алых цветов, у входа благоухали медовые пахлавы, розовая вода разливалась в хрустальные бокалы, а медные подносы звенели чашками с шербетом. В воздухе смешивались пряный аромат кофе, сладость рахат-лукума и терпкий запах свежего табака.       Зурны играли так громко, что казалось — сама земля под ногами дрожит. Мужчины хлопали в ладони, подбадривая барабанщика, женщины в расшитых золотом платьях кружились, фаты и шарфы летали в воздухе, как крылья птиц. Все вокруг сияло, пылало жизнью и радостью — все, кроме самой невесты.       Неслихан шагала рядом с Кайей, и, казалось, они были самой красивой парой вечера: он — высокий, статный, сдержанный, в черном костюме, словно вырезан из камня; она — в сияющем платье, легком и тяжелом одновременно, с фатой, закрывающей пол-лица, словно тонкой завесой между ней и миром. Для гостей они выглядели воплощением чести и достоинства. Но между ними зияла пустота.       Кайя не удостаивал ее даже взглядом. Его лицо оставалось холодным, как стена. Он отвечал на приветствия родственников, наклонял голову вежливо, но к ней не обратился ни словом. — Муж моей мечты, — прошептала Неслихан, едва заметно улыбаясь, чтобы не вызвать подозрений у старших. — Нем, как камень в поле.       Она почувствовала, как его рука, лежащая поверх ее пальцев, чуть сжалась, но он тут же сделал вид, что ничего не слышал. — Болтливая жена беда для мужа, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Моя болтливость не самая страшная твоя напасть, — ответила Неслихан тихо, и улыбка на ее лице стала еще мягче — для зрителей.       Родственники жениха, женщины в золотых шалях и мужчины с орлиными профилями, осыпали ее похвалами: — Машаллах, какая красавица! — Как принцесса из сказки! — Золотая девочка!       Неслихан опускала глаза, кивала, благодарила ровным, поставленным голосом — все, как учили. Она была примерной невесткой в глазах новых родственников, и никто не мог догадаться, что ее слова для мужа резали тоньше ножа.       Когда начались танцы, вокруг них закружился целый вихрь: мужчины выстроились в линию для халлая, хлопки ладоней били в унисон с барабанами, а девушки поднимали руки высоко, встряхивая браслетами, звенящими, как серебро. Фата Неслихан развевалась в такт музыке, ее глаза сияли — но то был не блеск счастья, а огонь, спрятанный глубоко, чтобы никто не заметил.       Кайя, как и подобает жениху, стоял рядом, принимая поздравления. Его лицо не выражало ничего, кроме сдержанной вежливости. — Видишь, — прошептала она ему, делая вид, что улыбается гостям, — твоя семья уже обожает меня. — Замолчи, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Почему? — ее голос был тих и сладок, словно мед. — Я тебе так быстро надоела?       Кайя медленно повернул к ней голову, его взгляд был тяжелым, ледяным. — Береги язык, Неслихан.       Она едва заметно склонила голову, словно принимая его угрозу, и шепнула: — А если я его потеряю, Кайя-бей, ты ведь будешь первым, кто обрадуется.       Слуги разносили блюда: дымящиеся кебабы, долму, тарелки с орехами и сухофруктами. Свадебный стол ломился от яств, и гости восторженно славили щедрость семей. Кайя сидел прямо, молча, лишь изредка кивая. Неслихан же с достоинством принимала комплименты и поздравления, словно идеально вжилась в роль. — Машаллах, какая красивая пара, — заметила одна из пожилых женщин. — Спасибо, тетушка, — ответила Неслихан и погладила предплечье Кайи кончиками пальцев, видя боковым зрением, как он недоволен из-за ее касаний.       Где-то в углу дети запускали петарды, зал взрывался смехом. Молодые девушки пели свадебные песни, размахивая шелковыми платками. Атмосфера кипела счастьем и восторгом. Но в сердце Неслихан пульсировала тишина — тяжёлая, гулкая, как звон в ушах после выстрела.       Когда настал момент женского танца, Неслихан поднялась. Фата спадала с ее лица, открывая горько-прекрасный взгляд. Музыка ускорилась, женщины закружились вокруг нее, хлопая в ладоши, а она, словно в забытьи, подняла руки и закружилась в центре. — Вот это невеста! — восхищенно сказал кто-то. — Как же повезло Кайе-бею!       Неслихан услышала это и, повернувшись к жениху в танце, едва заметно склонила голову. На губах ее играла улыбка — прекрасная и дерзкая. — Повезло? — ее глаза сверкнули. — Это еще спорный вопрос.       И в ту секунду, пока музыка рвала воздух, а гости кричали от восторга, она поняла: весь мир будет видеть в ней идеальную жену, но только Кайя будет знать правду — что за этой красотой и покорностью стоит женщина с острыми словами и сердцем, которое не принадлежит ему.       Когда мужчины вышли во двор курить и обсуждать дела, женщины остались в большой комнате. Воздух пах ладаном и свежезаваренным чаем. На низком столике стояла шкатулка из темного дерева, украшенная перламутром. — Это от нашей семьи, — сказала Садакат-ханым, чуть сдерживая улыбку. — Чтобы все видели, чья ты невестка.       Она раскрыла шкатулку, и на свету вспыхнули браслеты, серьги, тяжелое колье. Золото было густым, почти красноватым, отражая огни свечей. Мать жениха взяла одно из ожерелий и подошла к ней. — Подними волосы, дочка, — мягко сказала она.       Холод металла коснулся кожи, и от этого Неслихан невольно вздрогнула. Она чувствовала не столько радость, сколько растерянность. Все происходящее казалось важным, но немного чужим, как будто она наблюдала за собой со стороны. — Тебе идет, — сказала одна из женщин, наливая чай. — Настоящая красавица, Неслихан Альбора.       Неслихан кивнула и улыбнулась — вежливо, чуть устало. Внутри же у нее стояла тишина. Не страх, не восторг, просто тихое осознание: вот она, точка, где жизнь меняет направление.       Мать жениха, поправляя ожерелье, посмотрела на нее внимательно. — Главное, будь спокойна. Все остальное придет со временем.       Неслихан впервые за вечер почувствовала, что кто-то говорит с ней не как с невестой, а просто как с девушкой, которую хотят понять.       Она снова кивнула — уже искренне.       И, глядя на отблески золота на своих руках, подумала:       «Может быть, все не так страшно, как казалось утром».       Когда в комнату вошёл Кайя, все разговоры стихли. На миг их взгляды встретились — коротко, будто случайно, — и Неслихан почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.       Он подошел к ней и, не говоря ни слова, протянул руку. Его ладонь была теплой и сухой. Неслихан вложила свою руку в руку уже мужа. — Пора, — тихо сказал он.       Они вместе подошли к родителям. Мать Неслихан уже не скрывала слез: то ли от счастья, то ли от тоски. Отец стоял чуть в стороне, сдерживая себя, но в глазах тоже блестело.       Дедушка поднялся первым — медленно, но уверенно.       Неслихан наклонилась и поцеловала ему руку. Он провел ладонью по ее голове, как в детстве.       — Будь терпелива, дочка. Терпение — украшение не хуже золота, — произнес он с хрипотцой.       Она поцеловала руки родителей, чувствуя, как каждая капля их слез ранит солью ее сердце.       Когда они подошли к двери, воздух вдруг стал густым. Снаружи уже стояла машина, мотор тихо урчал. Все происходило будто замедленно.       И вдруг из-за спин людей раздался голос: — Неслихан!       Она обернулась. Ярен стояла у лестницы, бледная, с покрасневшими глазами. На миг все вокруг исчезло — гости, шепот, взгляды. Неслихан сорвалась с места и побежала к сестре. Они обнялись крепко, почти судорожно. Обе плакали — тихо, не стыдясь. — Не забывай нас, сестра, — прошептала Ярен. — Никогда, — ответила Неслихан, уткнувшись ей в плечо. — Помни, я всегда с тобой, Ярен, звони мне и счастливой, и горестной, я всегда твоя сестра, — Неслихан подняла ладонями лицо Ярен и начала стирать с ее щек влажные дорожки непрекращающихся слез.       К ним присоединился Фатих и поцеловал Неслихан в лоб, даря ей хоть на миг желанный покой. — Помни мои слова, Неслихан. У тебя есть семья.       Кайя подошел, чуть наклонил голову — уважительно, но настойчиво. Он мягко взял Неслихан за руку, потянул к себе. — Поехали, — сказал он коротко.       Она еще раз посмотрела на сестру и брата, будто хотела запомнить каждую черту их лиц. Потом позволила ему увести себя. Дверь машины захлопнулась глухо, закрывая дверь в ее прошлую жизнь. Кайа сел рядом, не глядя на нее. Двигатель загудел, и родной дом медленно остался позади — в зеркале, в глазах, в сердце.       Машина медленно тронулась, и за окном поплыли знакомые улицы — те, по которым Неслихан когда-то бегала босиком летом, держа сестру за руку. Старые каменные стены, лавки с медной посудой, запах лепешек из пекарни — все это теперь казалось ей недосягаемым.       Она сидела тихо, не вытирая слез. Они катились по щекам сами собой, прозрачные, упрямые, оставляя тонкие следы. Кайя вел машину сосредоточенно, не оборачиваясь, будто знал, что любое слово сейчас только нарушит то хрупкое спокойствие, которое ограждало от взрыва эмоций Неслихан.       Каждый поворот дороги отдалял ее от детства. Вот старая мечеть с голубыми куполами — она знала каждый треснувший камень на ее дворе. Вот рынок, куда втайне от дедушки ее брала их служанка Севда и они вместе покупали фрукты по утрам. Все это проходило мимо, исчезало, как песок, утекающий между пальцев.       Когда за окном остался город, дорога пошла вверх — среди маслиновых рощ и старых кипарисов. Вскоре показались кованые ворота с эмблемой — две переплетенные буквы «А», и за ними — особняк Альбора.       Дом стоял на возвышении, с широкими балконами и колоннами, бледно-бежевый, будто выцветший от солнца и времени. Внутри горел мягкий свет, и издалека доносился запах свежего жасмина из сада.       Машина остановилась у лестницы. Кайя вышел первым, обошел и открыл дверь со стороны Неслихан. Она ступила на землю. Под ногами скрипел гравий, воздух был густым, теплым, и где-то за домом щебетала птица. На крыльце уже стояла Садакат-ханым — в дорогом шелковом платке, с идеально уложенными волосами и кольцом, сияющим при свете фонаря. Ее взгляд был оценивающим, но не злым — скорей, внимательным, как у хозяйки, встречающей новое украшение дома. — Я хочу внука, сынок, — сказала мать Кайи, как только они подошли к лестнице. Неслихан почувствовала, как по спине пробежал холодок. Слова женщины были мягкими, но в них слышалось требование, не терпящее отказа.       Кайя тихо что-то ответил, устало, сдержанно. Женщина лишь качнула головой и удалилась, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение безысходности. Он повел ее внутрь. Полы гулко откликались под каблуками, стены украшали старинные картины и узоры на керамике. В доме пахло древесиной, воском и чем-то неуловимо дорогим, непривычным.       Они поднялись по лестнице — медленно, шаг за шагом. Внизу слышался приглушенный шорох слуг, кто-то закрывал ставни. На втором этаже все стихло. Кайя остановился у двери и открыл ее. Комната была идеальной, будто здесь никто не жил: белые стены, высокий потолок, резная кровать под легким пологом. На комоде стояла ваза с розами, свежими, как будто только что принесенными из сада.       Неслихан вошла и на миг застыла у окна. Снаружи мерцали огни города — далекие, будто из другого мира. Она чувствовала, как сердце стучит медленно и тяжело, словно пытаясь понять, куда его занесло. Все вокруг было слишком красивым, слишком чужим. Она провела рукой по гладкой ткани платья и вдруг ощутила, как внутри поднимается тихая волна — не страха, не боли, а какой-то безмолвной тоски, похожей на прощание с собой прежней.       За окном прошелестел ветер, и на мгновение показалось, будто где-то внизу раздался знакомый голос — Мелек зовет ее домой. Но в этом доме уже не было пути назад.       Он подошел бесшумно — так, что Неслихан заметила его только тогда, когда за спиной почувствовала его дыхание. Тихое, ровное, без тени волнения. В отражении окна мелькнула его фигура — высокая, выточенная из горного камня. Пальцы Кайи коснулись шнуровки на ее спине. Ни спешки, ни нежности — просто точные, выверенные движения. Шнуры ослабли, и ткань чуть спала с плеч, будто признавая поражение. — Мы можем быть женаты, — произнес он спокойно, почти равнодушно. — Но я не твой муж. И не стану им.       Слова легли на воздух холодом. — Ты можешь носить мою фамилию, но ты не моя жена. И не станешь ею.       Неслихан не обернулась. Она смотрела в окно, где вдалеке мерцали огни города — как чужие жизни, недостижимые и равнодушные. — Не жди от меня ничего, как от мужа, — продолжал он. — Я буду обеспечивать тебя. На счет этого можешь не беспокоиться.       Он сделал шаг в сторону, подхватил пиджак с кресла. — Если мы договоримся с тобой… и ты будешь следовать этому договору — ты будешь счастлива.       Она медленно повернула голову. — Счастлива? — ее голос дрогнул, но не от слез, а от горечи. — Это так теперь называется?       Кайя посмотрел на нее, и в его взгляде не было злобы, только холодная усталость. — Мы можем жить здесь, — сказал он тихо. — Как два хороших друга. Я скоро уйду. Не знаю, когда вернусь.       Он отвел взгляд. — А если и вернусь, то не к тебе. А чтобы переодеться.       На секунду между ними повисла тишина. Даже воздух будто замер. Неслихан выпрямилась. На ее лице появилась слабая, вымученная улыбка. Она Феттахоглу, с ней так нельзя. — Как великодушно, Кайя-бей.       Он не ответил. Просто взял ключи со стола и вышел. Дверь закрылась мягко, но в этом звуке было больше окончаний, чем в любой клятве, которую они произнесли за сегодня.       Ткань платья соскользнула вниз, упав у ее ног тяжелым облаком белого шелка. Неслихан стояла неподвижно, как будто вместе с платьем упала ее гордость, детство, мечты. В комнате стало тихо — только тиканье часов и шорох ветра за окном. Она долго стояла так, потом шагнула к шкафу — пусто. Она осталась в этой комнате одна, в нижнем белье и с гордостью, которая не позволяла прикоснуться к вещам ее уже мужа.       Слезы поднялись медленно, как вода, пробивающаяся сквозь камень. Она пыталась дышать ровно, но воздух будто застревал в груди. На прикроватной тумбочке стояла ваза с розами — свежими, как будто нарочно поставленными для чужой женщины. Она взяла ее в руки — и вдруг, не выдержав, метнула в пол. Стекло разлетелось на осколки, лепестки упали на ковер, смешавшись с блестками воды.       Неслихан упала на колени — прямо на эти осколки, не чувствуя боли. Только горячие слезы, текшие по щекам, будто солью прожигали кожу. — Аллах… — прошептала она едва слышно. — За что ты так со мной.       В зеркале напротив отражалась женщина в чужой комнате, с чужим взглядом и чужой фамилией. Чужая Неслихан. Мир вокруг кружился, не отпуская принцессу Феттахоглу из пучины горя, в которую она упала. Одинокая, в чужом доме, без семьи, без защиты, без мужа, униженная и оставленная, недостойная даже уважения. И эта пучина обещала стать ее постоянной спутницей аж до того дня, когда Неслихан решиться и вонзит себе нож в грудь.       Чтобы сердце так не билось. Чтобы так рьяно не выбивало ей ребра, как сейчас после слов Кайи.