Will never fade away

Прижимая руку к кровоточащей бочине, Йоне упорно продолжает материть весь мир. Блядский Найт-Сити, ебучие корпы, конченные банды, продажные легавые, ебаный незатыкающийся Кайн. Сейчас, когда облеванная, исрешеченная граффити стена — единственная его поддержка и опора, ему хочется орать во всё горло о том, как его всё заебало. Ох, если бы он мог позволить себе такую вольность, мир бы во мгновение ока очистился, и даже затхлый воздух в пределах города стал бы пригодным для жизни. Это же надо было вписаться в уличную потасовку, выпустив на волю свою сердобольную справедливость. Какая нахуй справедливость может быть в Найт-Сити? Какая помощь и взаимовыручка? Какой, блядь, самурайский кодекс чести? Периодически он проклинал свое воспитание, свой альтруизм и желание помочь. Он уже давно не мальчишка, живущий по хэйвудовским понятиям. Тогда, собственно, напрашивается логичный вопрос. Какого хуя? Злоебучая надпись «Выдан ордер на арест» мельтешит перед глазами. А то он не понял после первого выстрела полицейского дрона. К черту. Ковыляя на своих двоих, как раненая лань, стиснув зубы до скрипа, Йоне думает о том, как он хочет домой. Зализать раны, устроиться на диване перед мерцающим голопроэктором и ни о чем, блять, не думать. Но думать ему придется, и, видимо, еще довольно долго, потому что Кайн с его язвительным стебом продолжает твердить ему о том, какой он еблан. А то он сам не понял. — Либо заткнись, либо помогай, — выплюнул Йоне с особым раздражением, даже не глядя в сторону донельзя довольной эннеаграммы, с особой животной грацией, присущей разве что одному ему, пристроившейся на углу перекрестка. — Как грубо, — саркастично оскалившись, Кайн с наигранной обидой состроил гримасу. Йоне давно осознал и признал раздражающую двойственную натуру нежеланного чумбы. И все же, когда его голос в секунду стал донельзя серьезным, буквально металлическим, он еле сдержался от слепого повиновения небрежно кинутому приказу, — Сворачивай. — Я знал, что ты спишь и видишь, как я обнулюсь, но чтобы настолько тупо? — сплевывая кровь на всю ту же, уже ставшую родной, заблеванную стену, Йоне не испытал и малейшего чувства вины. Стена уже обоссана кем только можно и явно не обидется, если ко всему прочему на нее еще спешно харкнут. — Я говорю, сворачивай, — кажется, Кайн начинает раздражаться; иначе эти рокочущие стальные нотки в его голосе не объяснить, — Если не хочешь словить пулю в бошку — делай, как я говорю. Слушать или нет — выбор только за Йоне. Но когда у тебя на хвосте целый отряд из «бравых защитников общества», а ты еле держишься на ногах, не имея возможности вбить в грудь добрую дозу инъектора, — возможность повыебываться улетучивается сама собой. Выбор без выбора. На экране мигают четыре звезды, и Йоне, зажмурившись от накатившей злости, сворачивает в заваленный мусором переулок. К черту. Звуки автоматической наводки дронов теряются между стен закоулка, не по своей воле ставшего свалкой. Кидая взгляд на совершенно спокойную кайновскую фигуру, Йоне замечает повелительный жест прыгать в мешки с мусором. И раньше он бы возмутился, отказался и традиционно послал Кайна нахуй, но когда вечер стремительно катился в пизду, а хуже уже явно не будет, сил перепираться не оставалось. Зарываясь в куче говна, как крыса, ищущая, чем бы отужинать сегодня, Йоне замирает и ждет. Просто ждет. Чего именно: пули в голову по заветам Кайна или спасения — сам не знает, но упорно продолжает ждать. Вскоре звуки преследования стихают, а ранее кричащий красный экран становится возмутительно чистым. Звезды исчезли, а это значит лишь одно — от него наконец-то отстали. С трудом высвобождая руку из завала, Йоне шипит от острой боли, расторопно рыская в поисках инъектора. Кайн не спиздел, что навевает смутные сомнения о том, что его дерзкая, до дрожи бесящая натура, на самом деле может оказаться девственно невинной. — Ныкался здесь? — спрашивает Йоне, прежде чем вогнать себе добрую дозу стабилизатора в грудь и поморщиться от разливающегося по венам адреналина. — Искал, — сухо ответил Кайн, мирно взирая на беззвездное небо Найт-Сити. Удивительно неразговорчивый и задумчивый. — В смысле? — В прямом, чумба. — В детстве в прятки переиграл? — отвратительная шутка в отвратительном состоянии. Кайн точно не простит ему эту секундную слабость. — Мой любимый искрометный юмор, стабильнее любой валюты, — хоть фраза и звучит задорно, но что-то в голосе Кайна выдает его нестабильность и заставляет задуматься. Прислушиваясь к самому себе, Йоне находит в области груди отблески не-своей-ярости. Злится значит. — Кажется, тебе есть что мне рассказать. — Заткнись, Йоне, — в привычном жесте удара об стену и смачного пинка банки не-колы сквозит мимолетное отчаянье. Эннеаграммная нога проходит сквозь банку, так и не потревожив ее покой, а Кайн, впадающий от этого в еще большее безумие, прижимается спиной к стене и начинает долбиться об нее затылком, нервно цокая. И будь проклята эмпатия Йоне, но ему и вправду становится беспокойно за пожирающий его мозг и душу конструкт. — Не нужна мне твоя жалость, — буквально выплевывает Кайн, кидая острый как лезвие эрраты взгляд в его сторону. — И не собирался, — высвобождаясь из объятий мусорных мешков, Йоне усаживается на пол недалеко от Кайна и выуживает из смятой пачки удивительно ровную сигарету. Прежде яростный взгляд Кайна приобретает размытые черты удивительного одобрения и смутной благодарности. Это нужно им обоим. Одновременно зажимая в зубах сигарету: реальную и пиксельную, они с тяжелым вздохом выпускают клубы дыма. Непривычная тишина обволакивает, налипая на кожу как синтоволокно нетраннерского костюма. Удивительно спокойно. Видимо никотиновая благодарность Кайна играет Йоне на руку, потому что вспышки не-своего-гнева в груди постепенно стихают, сменяясь звенящей пустотой. Кайн думает: много и громко. Это заметно по стеклянному взгляду его разномастных глаз, по вздернутому к небу носу и шевелящимся желвакам. Что-то упорно катает в своей рокерской голове и непривычно молчит. Пепел обваливается на загаженный асфальт, неминуемо приближая сигарету к фильтру. Йоне буквально чувствует зудящую необходимость спросить, узнать, понять, но терпеливо ждет. За сегодня он уже успел убедиться в том, насколько хорошо у него прокачан этот навык. И Кайн не заставляет себя ждать, удовлетворяя его жгучее рокочущее где-то на задворках разума любопытство. — Мне было 18 и я был донельзя туп и слеп в своем желании превнести в мир хоть каплю справедливости, — где-то между «туп» и «слеп» он кидает говорящий взгляд на Йоне, всем видом намекая, что он в свой почти-тридцатник ничуть не лучше, — Начал с патруля, перешел в следаки и закончил в оперативной группе. Йоне поперхнулся дымом и оглушительно громко закашливается, находясь в состоянии накатившего недоумения. Он поднимает удивленный, глупо вопросительный взгляд на Кайна, щурясь в неверии. — Погоди, ты был легавым? — что-то в голове не складывалось. Кайн мог быть свободолюбивым рокером, злоупотребляющим вниманием общественности, кричащем в своих песнях о ненависти к корпорациям, трахающим шлюх с Чпок-стрит и между делом закидывающимся всеми видами синто-отравы. Кайн мог быть безумным террористом, безжалостно ведущим толпы единомышленников на смерть, подрывающим Арасака-тауэр, не боясь за товарищей по мнению и вере. Мог быть абсолютно никчемным мудаком и мразью. Но доблестным защитником правопорядка Кайн быть не мог. — Завали ебало, Йоне, пока я еще добрый, — злобно цокая Кайн дергано тушит пиксельную сигарету о знакомую кирпичную стену, — Я был наивным дураком, который верил, что все в этом прогнившем мире можно изменить и исправить. И что-то в этих словах напомнило Йоне самого себя, заканчивающего корпоративную академию и слепо верящего в возможность изменения их коррупционного мира от его верной службы народу на этом политическом поле битвы, завязанном на эдди и смерти. — Понятно, — единственное слово, которое показалось Йоне уместным в такой ситуации. Искренним, неутешающим и столь нужным для его неудержимого чумбы. Кайн умел удивлять. Любил это дело и не уставал заниматься им снова и снова, открывая для Йоне наглухо закрытую и окутанную таинственностью личность Легенды Найт-Сити. И Йоне принимал это. Впитывал эти моменты кайновских откровений всем сердцем, стараясь вобрать их каждым атомом своего не совсем живого тела. Любил этого идиота и его безумные истории.