Прядь пшеницы в стальных тисках

Часть 1: Прядь пшеницы в стальных тисках Холод. Он был первым, что встретило их за порогом кареты, но не зимний, колючий холод севера, к которому Хёнджин привык с детства. Нет, это была другая стужа – влажная, пронизывающая, пропитанная запахом мокрого камня, чужих духов и далёкого моря. Стужа чужого города, столицы Сихан, что раскинулась перед ними в предрассветной мгле, подобно спящему, но недоброму зверю. Карета с фамильным гербом Хванов – вздыбленный серебряный тигр на поле воронёной стали – стояла у самых Южных ворот, последнего рубежа перед святая святых имперской власти: Академией Небесной Гармонии. Сюда, в этот инкубатор для элиты, где за партами сидели будущие министры, генералы и придворные интриганы, и отправили их, двух братьев-альф, с напутствием отца, звучавшим как приказ: «Займите положение. Укрепите связи. Не опозорьте имя». Хёнджин сидел, выпрямив спину, чувствуя, как каждый мускул напряжён до дрожи. Не от страха. От яростного, кипящего неприятия. Всё в этой поездке, начиная от бархатной обивки кареты, пахнущей табаком отца, и заканчивая снисходительными взглядами столичных чиновников на последней заставе, кричало ему об одном: он – диковинка. Северный зверь, которого привезли в клетку, чтобы посмотреть, будет ли он рычать и как быстро научится выполнять трюки. Напротив, развалившись на сиденье с видом полнейшего безразличия, лежал его брат. Ли Минхо. Его тень, его антипод, его вечный раздражитель и – он вынужден был признать – единственный человек в этом мире, который понимал его без слов. Потому что они были выкованы в одной горниле, хоть и из разного металла. Хёнджин – как закалённая сталь клинка: прямой, жёсткий, несущий на себе бремя фамилии отца. Минхо – как отравленное серебро изящного кинжала: гибкий, опасный, блестящий и смертоносный, носящий фамилию матери как вызов и щит. – Если будешь продолжать сжимать кулаки с такой силой, ты порвёшь перчатки, – не открывая глаз, произнёс Минхо. Его голос, всегда немного хрипловатый, в тишине кареты звучал негромко, но отчётливо, словно удар хлыста по натянутой струне. – А это будет плохим тоном. В столице, говорят, обращают внимание на такие мелочи. Опрятность, знаешь ли, превыше доблести. Хёнджин разжал пальцы, которых и вправду не замечал, впившихся в бархат сиденья. – Я обдумываю, – сквозь зубы процедил он. – Обдумываешь, как снести эти ворота одним ударом? Понимаю. Соблазнительно, – Минхо наконец приоткрыл один глаз, и в его тёмной, почти чёрной глубине мелькнул знакомый насмешливый блеск. Он вытащил из внутреннего кармана сюртука маленький серебряный флакон, щёлкнул крышечкой и лёгким движением запястья брызнул себе на шею, под линию челюсти. Запах ударил в нос Хёнджину – не цветочный, не сладкий, а резкий, чистый, как дождь на граните, с горьковатой нотой кедра и чего-то химического, лекарственного. Маскировка. Минхо с юности учился растворяться, становиться невидимкой, фантомом. Его дар и его проклятие. – Зачем? – хмуро спросил Хёнджин, морщась от запаха. – Потому что, дорогой брат, первое правило выживания в змеином гнезде – не пахнуть как самая лакомая добыча или как самый опасный хищник, – философски заметил Минхо, убирая флакон. – Ты будешь пахнуть альфой. Чистой, мощной, неотёсанной. Это привлечёт одних и настроит против других. Я же… я буду пахнуть ничем. Или всем сразу. И смогу подслушивать, пока они будут смотреть на тебя. – Ты сводишь всё к шпионажу и парфюмерии, – с отвращением сказал Хёнджин, вновь глядя в окно, где за стеклом проплывали последние улочки города, ведущие к акрополю, на котором возвышалась Академия. – А ты – к грубой силе и показной чести, – парировал Минхо беззлобно. – Мы дополняем друг друга. Как меч и яд на его острие. Отец, надо отдать ему должное, всё продумал. Отец. Хван Чонсук. Человек, чья воля была законом в их северных владениях и чьи амбиции теперь простёрлись на столицу. Отправить обоих сыновей, с разными фамилиями, но одной кровью – ход гениальный и рискованный. Два шахматных коня, поставленных на доску столичной политики. Карета резко замедлила ход, колёса заскрежетали по брусчатке, выложенной уже не булыжником, а отполированными плитами светлого известняка. Они прибыли. Хёнджин сделал глубокий, шумный вдох, собирая себя воедино. Маска. Ему нужна была его маска – бесстрастная, надменная, непробиваемая. Маска наследника, который ни в ком не нуждается и ничего не боится. Он натянул белоснежные перчатки из кожи ягнёнка, поправил высокий, туго накрахмаленный воротник парадного мундира, на котором серебряные тигры с красными рубиновыми глазами, казалось, готовы были сорваться с ткани. Он был олицетворением мощи своего рода. Минхо же лишь вздохнул, потянулся, заставив кости похрустеть, и лениво провёл рукой по волосам, сбивая идеальную укладку в небрежный, но от этого не менее эффектный беспорядок. Его тёмно-зелёный сюртук без единого опознавательного знака сидел на нём безупречно, подчёркивая узкую талию и широкие плечи, но в нём не было и намёка на военную выправку. В нём была скрытая угроза учёного, знающего слабые места каждого живого существа. Дверцу открыл слуга, и мир обрушился на Хёнджина. Не шумом – хотя гул сотен молодых голосов во внутреннем дворе Академии и впрямь напоминал рой разъярённых пчёл. Не видом – хотя зрелище главного корпуса из белого мрамора с позолоченными куполами и витражами было поистине внушающим. Его атаковали запахи. Это был ошеломляющий, густой, почти физически ощутимый коктейль. Духи всех мастей и цен – от дешёвых цветочных вод до изысканных амбровых и мускусных композиций. Запахи еды, донесшиеся, должно быть, с кухни: пряности, жареное мясо, свежий хлеб. Запах пыли, камня, воска для паркета. Но поверх всего этого, пронизывая его насквозь, – запахи людей. Десятков, сотен аур, смешанных в один бурлящий котёл. Сладкие, тягучие, как мёд, шлейфы омег – одни невинные и лёгкие, как ваниль, другие зрелые, томные, как спелые персики, третьи с кислинкой страха или возбуждения. Резкие, дымные, властные ноты альф – молодых, необученных, бьющих через край тестостероном и агрессией; старших, опытных, с холодным, металлическим оттенком власти; скрытных, ядовитых, с привкусом железа и миндаля. И фоном – нейтральные, но разнообразные ароматы бет: одни пахли бумагой и чернилами, другие – травами и лекарствами, третьи – потом и трудом. Инстинкты Хёнджина, всегда державшиеся на жёстком, армейском поводке, взвыли. Каждый мускул напрягся, готовый к бою. Его ноздри расширились, бессознательно анализируя, сортируя, выискивая угрозы, выявляя иерархию. Глубоко в груди заурчало что-то древнее, звериное, требовавшее подчинить, запугать, заявить о своём праве быть на вершине этой пирамиды. Он вышел из кареты, твёрдо ступив на гладкий камень. Позади себя он чувствовал, как мягко спрыгнул Минхо, и тут же ощутил лёгкое, почти невесомое прикосновение его пальцев к своему локтю – на секунду, не более. Молчаливый сигнал: «Я здесь. Спиной к спине». Так было всегда. Их заметили мгновенно. Волна шёпота покатилась по двору, опережая их, как круги на воде от брошенного камня. – Хваны… С севера, смотри… – Это старший, Хёнджин. Говорят, он в четырнадцать лет убил своего первого оборотня-нелюдя в схватке один на один. – Чушь. Но то, что он альфа уровня S и его аура может буквально придавить бету… это факт. Чувствуешь? Давление, как перед грозой. – А с ним… это Ли Минхо? Брат? Но у него же фамилия… – По матери. Говорят, он умнее и опаснее. Не играет в честную борьбу. Предпочитает яд клинку. Хёнджин игнорировал шёпоты, как игнорировал когда-то вой метели за стенами родового замка. Он шёл прямой, отмеренной походкой, глядя перед собой, но видя всё: группы студентов, замершие, чтобы посмотреть на них; оценивающие, алчные взгляды дочерей знатных семей; холодные, враждебные взгляды сыновей, уже почуявших конкурентов. Минхо же, казалось, пил этот шёпот, как вино. Его острый, всё замечающий взгляд скользил по лицам, словно сканер, считывая информацию, а губы складывались в лёгкую, самодовольную усмешку. Он наслаждался этим спектаклем. И именно в этот момент, когда Хёнджин уже начал привыкать к этому хаосу, его ударило. Не звуком. Не видом. Запахом. Это был не просто ещё один аромат в и без того перегруженном воздухе. Это был луч чистого света, пронзивший грязное стекло. Запах, от которого перехватило дыхание, а в висках застучала кровь. Он пах… надеждой. Или тем, как должна пахнуть надежда, если бы у неё был аромат. Первые полевые цветы, пробивающиеся сквозь тающий снег. Тёплый мёд, только что из улья. Кора молодой яблони, прогретая солнцем. И пряная, согревающая нотка корицы или имбиря – что-то живое, яркое, пробуждающее. Запах омеги. Но не просто омеги. Запах, от которого всё внутри Хёнджина, каждая клетка, каждый первобытный инстинкт, дремавшие под слоями воспитания и дисциплины, взревели в один голос, оглушительный и неоспоримый. Свой. Потом он увидел источник. Молодой человек, почти мальчик, со светлыми, пшеничного цвета волосами, которые, казалось, даже в этом сером предрассветном свете излучали собственное, мягкое сияние. Он был невысок, хрупко сложен, и парадный синий мундир с серебряными пуговицами висел на нём слегка мешковато, подчёркивая тонкую шею и изящные, почти девичьи запястья. Он что-то очень живо и эмоционально рассказывал своему спутнику, размахивая руками, и на его лице, с мягкими, открытыми чертами, играла такая искренняя, сияющая улыбка, что она, казалось, могла растопить лёд на самых холодных сердцах. Его глаза… Боги, его глаза. Они были цвета незамутнённого весеннего неба – ясные, ярко-голубые, и в них светилось столько наивного, беззаботного любопытства ко всему миру, что Хёнджин на секунду остолбенел. Это создание было полной противоположностью всему, что его окружало здесь: цинизму, расчёту, холодному камню и стальным улыбкам. Это была сама жизнь, хрупкая, трепетная и невероятно красивая. Феликс. Ли Феликс. Младший сын семьи Ли. Омега. О нём говорили разное: что он странный, что он витает в облаках, что он обладает каким-то особым даром к древним языкам и рунам, но при этом абсолютно беспомощен в быту. И что он невероятно красив. Слухи, как выяснилось, даже отдалённо не передавали реальность. Спутник Феликса был его полной противоположностью. Высокий, статный, с лицом, высеченным будто из гранита – правильные, сильные черты, твёрдый подбородок, спокойные, всевидящие глаза тёмного, почти чёрного цвета. Он тоже был омегой – его аура ощущалась как надёжный, тёплый запах старого дуба, смолы и дыма от костра, – но в его осанке, в том, как он нёс себя, была не хрупкость, а устойчивость. Не защищённость, а сила. Он был не щитом, а крепостью. Ли Джисон. Старший брат. Говорили, что именно он, а не их отец, фактически управляет делами семьи Ли в столице с тех пор, как им исполнилось восемнадцать. И что он разорвал несколько помолвок, которые пытались навязать Феликсу, получив в ответ пару дуэлей и репутацию человека, с которым лучше не связываться. Феликс, увлечённый своим рассказом и жестикулируя, не смотрел под ноги. Его нога наступила на край незакреплённой каменной плиты, она качнулась, и он, потеряв равновесие, с нелепым, испуганным «Ой!» совершил несколько подпрыгивающих, спотыкающихся шажков прямо на пути Хёнджина. Всё произошло за долю секунды. Разум Хёнджина ещё не успел обработать информацию, но тело среагировало на чистейшем альфийском инстинкте – защитить, поддержать, не дать упасть. Его рука сама выбросилась вперёд, сильная, уверенная. Он не успел коснуться. Феликс судорожно выровнялся, резко взметнув голову. И их взгляды встретились. Мир перевернулся, съёжился, распался на молекулы и собрался заново вокруг одной этой точки – пересечения серого, холодного, как зимняя сталь, взгляда и этих небесно-голубых, расширившихся от шока и внезапного, всепоглощающего страха глаз. Время остановилось. Звуки двора исчезли, растворились в белом шуме. Хёнджин не видел ничего, кроме этого лица. Не чувствовал ничего, кроме дикого, всесокрушающего удара где-то в самой глубине солнечного сплетения. Это был не звук, не боль, а чистая, первобытная вибрация, от которой задрожали кости. Он. Всё его естество, от самых древних отделов мозга, отвечающих за размножение и доминирование, до последней клетки, взревело в унисон. Признание. Требование. Жажда. Альфа. Омега. Свой. Найди. Возьми. Защити. Присвой. Он видел, как по бледной, почти фарфоровой коже Феликса разлился яркий, пунцовый румянец, залив щёки, шею, кончики ушей. Видел, как его розовые, пухлые губы приоткрылись в беззвучном вздохе, обнажив ровный ряд белых зубов. Видел, как в тех небесных глазах мелькнула паника, растерянность, а потом… любопытство. Смутное, испуганное, но жгучее любопытство. Он чувствовал, как его собственная аура, мощная, тяжёлая, холодная и чистая, как воздух в горах над их родовым замком, накрыла хрупкую фигурку омеги, обволокла её, попыталась проникнуть сквозь тонкий барьер его естественного запаха. И чувствовал, как в ответ аура Феликса – сладкая, цветочная, беззащитная – задрожала, забилась, попыталась отпрянуть, но не смогла. Она была поймана, как бабочка в сачок. Между ними вспыхнула дуга невидимого, но осязаемого напряжения. Электричество. Магнетизм. Судьба. – Ой! – наконец вырвался у Феликса звук, и его голос был таким, каким и должен был быть: высоким, мелодичным, с лёгкой, приятной хрипотцой, которая делала его бесконечно настоящим. – Извините! Я… я совсем не смотрел, куда иду. Виноват. Хёнджин заставил себя опустить руку, которую всё ещё инстинктивно держал протянутой. Он заставил лёгкие вдохнуть, а сердце – биться с привычным, размеренным ритмом. Но контроль давался невероятной ценой. – Ничего, – выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим, низким, сдавленным, будто прошёл через горло, забитое песком. – Плиты… не везде ровные. Больше он не мог вымолвить ни слова. Его разум, обычно быстрый и ясный, как клинок, был пуст. В нём бушевал только один, бессловесный, звериный вопль. Джисон был уже рядом. Он появился не резко, не агрессивно, но с такой скоростью и плавностью, что Хёнджин едва заметил его движение. Он не встал между ними, но его присутствие сразу же ощутилось как стена. Он слегка коснулся плеча Феликса, мягко, но недвусмысленно отводя его ещё на шаг назад, и сам занял позицию чуть впереди и сбоку, не закрывая брата полностью, но чётко обозначая границу. Его тёмные глаза, внимательные и абсолютно лишённые тепла, скользнули по Хёнджину, затем по Минхо, оценивая, взвешивая, вычисляя уровень угрозы. – Феликс, будь внимательнее, – сказал Джисон, и его голос был бархатным, глубоким, несущим в себе непоколебимый авторитет. Он звучал не как упрёк, а как констатация факта. – Мы прерываем путь новоприбывшим. – Он склонил голову в почтительном, но исполненном собственного достоинства поклоне. Поклоне равного, а не подчинённого. – Ли Джисон. А это мой младший брат, Ли Феликс. Добро пожаловать в Академию. Хёнджин кивнул, собрав всю свою волю, чтобы оторвать взгляд от Феликса и сосредоточить его на Джисоне. Это было невероятно трудно. Казалось, его глаза сами собой хотели вернуться к тому светловолосому призраку, стоявшему чуть позади. – Хван Хёнджин. Благодарю. – Ли Минхо, – представился его брат, и в его голосе внезапно зазвучали те самые сладкие, ядовитые нотки, которые он использовал, когда решал, что игра началась и пора выпускать когти. Он сделал лёгкий, изящный жест рукой, будто представляя их обоих на балу. – Какое неожиданное и поистине приятное совпадение. Мы, если верить сухим строчкам генеалогических фолиантов, состоим в весьма отдалённом, но всё же кровном родстве. Через нашу общую матушку. Невероятно рад наконец-то увидеть знаменитых братьев Ли не на портретах, а во плоти. Феликс, казалось, немного оправился от первоначального шока. Румянец не спадал, но в его глазах паника сменилась тем самым любопытством, смешанным теперь с вежливой настороженностью. Он склонился в ответном поклоне, и его движения были удивительно грациозны, несмотря на недавнюю неуклюжесть – врождённая аристократическая выучка, доведённая до автоматизма. – Честь наша, господа Хван… и Ли, – он сделал едва заметную паузу перед фамилией Минхо, словно решая, как правильно обратиться к человеку, который был одновременно братом их новых знакомых и почти чужим. – Мы много слышали о ваших северных владениях. Говорят, там до сих пор водятся снежные барсы в горах. Путешествие, должно быть, было долгим. Его голос, когда он говорил вежливые формальности, звучал иначе – чуть глубже, чуть собраннее. Но в нём всё ещё звенела та самая, сбивающая с толку искренность. Их тихое, натянутое знакомство было грубо и без всяких церемоний прервано. Из-за спины Джисона, откуда, казалось, вообще не было прохода, внезапно возникла девушка. Она не подошла – она материализовалась, появившись так стремительно и бесшумно, что Хёнджин, обладавший реакцией тренированного воина, вздрогнул. У неё были те же самые светлые, пшеничного оттенка волосы, что и у Феликса, но собранные в тугой, высокий хвост, не оставлявший ни одной непослушной пряди. И черты лица… они были поразительно, до жути одинаковыми. Те же высокие, но мягкие скулы, тот же прямой нос с лёгкой горбинкой на переносице, те же пухлые губы и овальная форма лица. Но если у Феликса лицо было открытой книгой, полной эмоций, то её – закрытым, запечатанным сургучом. Её глаза, такого же голубого оттенка, были холодными, как ледяные глыбы, и смотрели они с сосредоточенной, безжалостной проницательностью хищной птицы. На ней был не студенческий мундир, а строгий, почти мужского кроя костюм из тёмно-серой шерсти, на лацкане которого был приколот небольшой значок – скрещённые реторта и перо, символ кафедры прикладной алхимии. От неё пахло не омегой, не альфой, а резкой смесью химических реактивов, пергамента, чернил и… странным, едва уловимым запахом озона, как после сильной грозы. Бета. И явно занимающая не последнее положение. Она даже не удостоила взглядом Хёнджина и Минхо. Её рука, сильная и уверенная, легла на плечо Феликса, и он вздрогнул, обернувшись, как школьник, пойманный на шалости. – Феликс, профессор Ким ждёт тебя в лаборатории номер три. Сию секунду. Он получил твой отчёт по каталитическим свойствам лунного серебра и говорит, что это либо прорыв в современной трансмутационной теории, либо намеренная диверсия с целью уничтожения университетского имущества. Он склоняется ко второму, но хочет лично у тебя выяснить, как ты вообще додумался до такой комбинации реагентов, прежде чем твой следующий эксперимент сотрёт с лица земли половину западного крыла. Голос у неё был низким, отрывистым, лишённым всяких эмоций, кроме лёгкого раздражения. В нём звучала власть, и не та, что даётся титулом, а та, что исходит от глубокого, непоколебимого знания своего превосходства в конкретной области. – Но, Ёнджин… – начал было Феликс, и в его голосе послышалась знакомая, капризная нотка, но он тут же умолк под тяжёлым взглядом сестры. – Сейчас же, – повторила она, и её пальцы слегка сжали его плечо. В её движении не было жестокости, но была железная решимость. – Не заставляй меня применять силу. Я сегодня и так потратила полчаса на нейтрализацию твоего «безобидного» освежителя воздуха в библиотеке, который заставил плакать полкурса бет. Извините за вторжение, – наконец бросила она в сторону Хёнджина и Минхо, даже не глядя на них, и буквально развернув Феликса за плечо, потащила его за собой. Она шла так же быстро и целенаправленно, как и появилась, и Феликс, бросая через плечо жалобный, извиняющийся взгляд сначала на Джисона, потом – на мгновение – на Хёнджина, почти бегом засеменил рядом с ней, пытаясь успевать за её длинными шагами. Джисон тяжело, от самых лёгких, вздохнул, провожая их взглядом. На его обычно бесстрастном, как маска, лице на секунду мелькнуло выражение глубочайшей, хронической усталости, смешанной с неизменной заботой. – Прошу прощения за эту… внезапность, – сказал он, возвращая свой внимательный взгляд к братьям. В его бархатном голосе теперь звучало сдержанное раздражение. – Моя сестра, Ли Ёнджин. Старший ассистент на кафедре прикладной алхимии. Она придерживается мнения, что академические вопросы и долг перед наукой перевешивают любые светские условности. А Феликс… – он сделал небольшую паузу, – Феликс обладает уникальным талантом создавать хаос даже там, где, казалось бы, его быть не может. И она считает своим долгом этот хаос… канализировать. В более-менее безопасное русло. Придётся вас извинить. Надеюсь, мы пересечёмся при более… спокойных обстоятельствах. Он кивнул ещё раз, коротко и вежливо, и, не дожидаясь ответа, развернулся и быстрым, но не суетливым шагом пошёл вслед за сестрой и братом. Его спина была прямой, плечи – расправленными. Он не бежал, но в его походке читалась решимость догнать и установить контроль над ситуацией, как только это станет возможным. Хёнджин и Минхо остались стоять в лёгком, почти комичном оцепенении. Тишина, наступившая после этого вихревого, стремительного появления и исчезновения, была оглушительной. Казалось, даже общий гул двора на секунду стих, заворожённый этой маленькой семейной драмой. Минхо первый пришёл в себя. Он медленно, очень медленно повернулся к Хёнджину, его тёмные глаза были широко раскрыты, а на губах играла удивлённая, почти восхищённая улыбка. – Сестра, – прошептал он, как бы пробуя это слово на вкус. – Ли Ёнджин. Бета. Алхимик. Интересно… Очень, очень интересно. – Он сделал паузу, и его взгляд стал острым, аналитическим. – А ты заметил, брат? – Что? – хрипло спросил Хёнджин. Он всё ещё не мог оторвать взгляд от того места, где скрылся за углом тот светлый силуэт. В его ушах стоял звон, а в груди бушевал ураган, который не думал утихать. Он чувствовал себя так, будто его ударили обухом по голове, но боль была странной, желанной, пьянящей. – Они же… – Минхо сделал шаг ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, – вылитые. Феликс и эта… Ёнджин. Одни и те же черты, один в один. Если бы не разница в… ну, во всём остальном. В ауре, в манерах, в… энергии. Если бы он был в таком же костюме и не пах омегой за версту, я бы поклялся, что они близнецы. Разнополые близнецы. Или с минимальной разницей в возрасте. Это… – он присвистнул, – это меняет всю шахматную доску. Омега-брат, за которым присматривает не только альфа-брат-опекун, но и бета-сестра, которая, судя по всему, имеет реальную власть в этих стенах. И которая относится к нему как к… личной ответственности. Или к любимому, но крайне опасному питомцу. Комбинация просто восхитительна. Хёнджин наконец перевёл на него взгляд. Буря внутри ещё не утихла, но теперь к ней добавилась новая, странная и очень неприятная нота. Что-то в этом стремительном, холодном появлении сестры, в её властном, почти пренебрежительном тоне и в том, как легко, почти как вещь, она утащила за собой Феликса, вызвало в нём глухое, иррациональное раздражение. Ревность? Нет, это было сильнее. Это было чувство нарушения границ. Как будто что-то, что уже – на каком-то диком, инстинктивном уровне – он считал своим, было грубо отнято на его глазах. Его пальцы снова сжались в кулаки. – Какая разница, близнецы они или нет? – пробурчал он, и его голос прозвучал ещё более хрипло и зло, чем он хотел. – Это ничего не меняет. – О, меняет, дорогой брат, – Минхо улыбнулся своей самой широкой, самой ядовитой улыбкой, в которой читалось предвкушение грядущего хаоса. – Меняет абсолютно всё. Это значит, что у нашего хрупкого, благоухающего полевого цветочка есть не только крепость в лице Джисона, но и… скажем так, активная система противовоздушной обороны в лице сестры. Она не будет стоять и смотреть, как какой-нибудь альфа пытается ухаживать за её братом. Она, судя по всему, либо разорвёт его на молекулы, либо превратит в безвредного голубя. Это усложняет любые… потенциальные начинания. Если они, конечно, у тебя есть. – Я сказал, у меня нет никаких планов, – отрезал Хёнджин, резко разворачиваясь на каблуках и направляясь к величественным дубовым дверям главного входа. Ему нужно было уйти. Уйти от этого двора, от этого гула, от этих запахов. Уйти от этого взгляда, который жёг его изнутри. Нужно было найти тишину, холод, одиночество. Взять себя в руки. Восстановить контроль. Забыть. – Как скажешь, – легко догнал его Минхо, легко поспевая за его длинными, яростными шагами. – Но, брат, позволь дать тебе один маленький, дружеский совет, пока мы ещё не погрузились в пучину столичной жизни с головой. – Он понизил голос, и в нём внезапно зазвучала не шутливая, а серьёзная, почти предостерегающая нота. – Если у тебя в голове и впрямь зародилась хоть тень мысли, хоть искра интереса к этому блондинчику… будь готов. Готов к войне на три фронта. Джисон – это не просто брат. Это стратег, который видит на десять ходов вперёд. Ёнджин – это не просто сестра. Это сила природы, облечённая в человеческий облик и вооруженная знаниями, от которых стынет кровь. А сам Феликс… – Минхо сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, – сам Феликс, судя по тому, как он посмотрел на тебя, далеко не так прост и беззащитен, как кажется. В тех глазах была не только паника. Там был ум. И воля. Заманивающая, но опасная игра начинается, а? Хёнджин не ответил. Он с силой толкнул тяжёлую, резную дверь, и тьма прохладного, торжественного холла, пахнущего старым деревом, воском и ладаном, поглотила их. Но даже здесь, в этой величественной тишине, за стеной от внешнего мира, он всё ещё чувствовал на своей коже призрачное, пылающее тепло того взгляда. Всё ещё слышал тот дикий, первобытный рёв, который теперь не умолк, а лишь притих, опустился на самое дно его сознания, превратившись в низкое, неумолимое, настойчивое гудение. Обещание. Угроза. Судьба. Найду. Он не знал, что это значит. Не знал, как и зачем. Но это было так же неизбежно, как смена времён года. Минхо, шагая рядом, тихо насвистывал какую-то беспечную мелодию. Но его глаза, острые и всё замечающие, внимательно следили за братом. Он видел напряжение в его челюсти, неестественную бледность под загаром, сжатые до белизны костяшек пальцы. И улыбка на его лице стала не язвительной, а… удовлетворённой. Как у шахматиста, который только что увидел гениальный, пусть и безумно risky ход. Добро пожаловать в Академию, действительно. Игра, о которой он говорил, только началась. Но Хёнджин с ужасом и странным, пьянящим восторгом понимал, что Минхо ошибался. Это была не игра. Это было падение. Стремительное, неудержимое падение в пропасть, на дне которой сияли глаза цвета весеннего неба.