По велению предка

Воздух в деревне начал густеть от предвкушения. Через семь циклов луны. Слова Джейка, официально объявившего дату Унилтарон для Итана, висели в воздухе, как натянутая тетива. Теперь каждый день Итана был наполнен не только физическими тренировками, но и глубоким, духовным подготовлением. Мо'ат проводила с ним долгие часы, обучая его песням предков, объясняя символику обряда. – Яд червя и жало икранимайи (священного арахноида) откроют врата твоего разума, – говорила Мо'ат, её голос звучал как шелест листьев. – Они не покажут тебе ничего нового. Они вытащат наружу то, что уже спит внутри. Твой дух-зверь. Твою истинную суть. Борись – и яд сломает тебя. Прими – и он откроет тебе путь. Итан слушал, впитывая каждое слово. Это было похоже на подготовку к самому важному вылету в его жизни, где картой были его собственные страхи, а навигатором – вера. Однажды вечером, когда солнце уже скрылось, а небо стало фиалковым, клан собрался у подножия Древа-Дома. Костер потрескивал, отбрасывая огромные, пляшущие тени на резной тотемный шест, возвышавшийся рядом. На нём, среди красных перьев герлянды и священных узоров, горделиво возвышался череп Леонопитерикса — того самого, Великого Турука, которого приручил Джейк Салли. Его пустые глазницы, освещённые пламенем, казалось, смотрели в самую душу. Тиррея, одетая в простую набедренную повязку и топ из мягкой кожи, с волосами, заплетёнными в сотни мелких косичек с поблёскивающими оранжевыми и жёлтыми бусинами, сидела на корточках напротив Итана, на теплой земле. — Видишь его? — тихо спросила она, кивая в сторону черепа. Её янтарные глаза в свете костра отражали два маленьких огонька. — Трудно не видеть, — усмехнулся Итан. — Он как будто до сих пор оценивает, стоит ли меня съесть. — Он не просто зверь, — сказала Тиррея, и её голос приобрёл повествовательные, певучие нотки, какие используют сказители. — Он — Последняя Тень. Великий. Toruk Makto. Но до того, как мой отец оседлал его, он был лишь легендой. А до этого… были другие. Она говорила о далёких временах, когда первые На'ви, дети Эйвы, только учились понимать мир. О могучих охотниках с сердецами, отважными, как горные ветра, которые подняли глаза к небу и увидели там величайших хищников — Первых Туруков. — Говорят, их кожа была цвета грозовой тучи, а крик заставлял замирать даже реки, — её голос затихал, и Итан невольно наклонился ближе, чтобы слышать. — Они были властителями неба, непобедимыми и одинокими. Но однажды, в дни великой беды, когда на землю пришла Тьма (она имела в виду природную катастрофу, но не уточняла), один из вождей, смелый и мудрый, взмолился Эйве о силе, чтобы защитить свой народ. И Эйва послала ему знак — раненого Турука, упавшего с неба. Вождь мог убить его и взять силу. Но он исцелил его. И когда Турук поднялся в небо, он вернулся, и в его глазах вождь увидел не злобу, а признание. Так родился первый Toruk Makto. Союз, основанный не на страхе, а на уважении. На выборе. Она рассказала ещё несколько легенд — о Турук Макто, который объединил разобщённые кланы перед лицом чудовищного шторма, о том, как Турук унёс в небо душу великой Цахик, чтобы та могла говорить с Эйвой лицом к лицу. Истории были полны поэзии, мощи и глубокой связи между На'ви и дикой природой. — А потом пришли долгие зимы без Турук Макто, — закончила она, глядя на череп. — Легенды стали сказками для детей. Пока мой отец не упал с неба и не повторил путь первого вождя. Он не искал славы. Он искал способ помочь. И Турук выбрал его. Как выбирает своего всадника горный банши. Не сильнейшего, а того, чья душа сливается с его собственной. Итан слушал, заворожённый. Это была не просто история. Это была философия, ключ к пониманию того, что ему предстояло пройти. — Так что я должен искать в этом сне? Силу? — спросил он. Тиррея покачала головой,и её бусины тихо позванивали. — Ищи правду. Свою правду. Не то, кем ты хочешь быть, а то, кто ты есть. Даже если это будет страшно. — Она посмотрела на него прямо, и в её взгляде была нежность, смешанная с суровой серьёзностью. — Я буду там. Я буду петь для тебя. Её слова «Я буду там» прозвучали как клятва. Вокруг них кипела жизнь клана, смеялись дети, спорили воины, но в этом маленьком кругу, под взглядом каменного черепа и живых глаз Тирреи, было тихое, священное пространство, где готовилось нечто важное.

***

Последний день перед обрядом был наполнен странной, ритуальной тишиной для Итана. Он был освобождён от всех занятий. Он провёл утро с Штормом, просто сидя рядом с ним, чувствуя через связь спокойную, животную уверенность зверя. Потом к нему по очереди подходили члены семьи Салли. Ло'ак, пытаясь разрядить обстановку, похлопал его по плечу: «Не волнуйся, скро'ан. Если тебе приснится, что ты паук-людоед, мы просто не будем пускать тебя в маури. Ну, может, только по большим праздникам». Но в его шутке сквозило неподдельное беспокойство. Нетеям молча вручил ему новую, тщательно выделанную тетиву для лука. «Чтобы твой лук был метким», — и всё. Этот простой дар значил очень много. Кири принесла ему горсть сушёных успокаивающих трав, завернутых в лист. «Чтобы ветер в твоей голове был тихим и ясным», — прошептала она. Маленькая Туктерей вцепилась в него, требуя, чтобы он поклялся вернуться и дослушать историю про лунного зверька. Её детская, безоговорочная вера в то, что он просто вернётся, была самым сильным ободрением. Джейк нашёл его поздно вечером. «Завтра ты будешь один. Но мы все будем вокруг. Помни, что ты уже прошёл через большее. Это просто ещё один полёт. Сквозь себя». В его словах была вся мудрость человека, прошедшего этот путь. Но самое сильное напряжение Итан видел в Тиррее. Она старалась быть собранной, помогая Мо'ат готовить священные ингредиенты, но её движения были чуть более резкими, а смех — чуть более сдержанный, когда она пыталась шутить с Ло'аком. Её взгляд постоянно находил Итана, и в нём читалась тревога, которую она не могла скрыть. Она ловила себя на этом, отводила глаза, но через несколько минут её взгляд снова блуждал в его сторону. Это заметили многие. Нейтири наблюдала за дочерью с понимающей грустью, а Тсавл, сидевший в стороне, сжимал кулаки, видя, куда направлено всё её внимание в этот важный для клана момент.

***

Ночь обряда была тёмной, безлунной. Воздух в священной роще у Древа Душ был холодным и неподвижным, пахнущим влажной землёй, дымом особых трав и сладковатой гнилью священных грибов. Весь клан расположился широким кругом вокруг очищенной площадки. В центре горел не костёр, а чаша с тлеющими углями, от которых поднимался густой, ароматный дым. Итан, облачённый только в простую набедренную повязку из небелёного полотна, подошёл к центру. Его тело было намазано маслами, от которых кожа блестела в призрачном свете биолюминесцентных растений. В груди было пусто и холодно. Он видел лица вокруг: суровые, сосредоточенные, полные ожидания. Видел Джейка и Нейтири, сидевших рядом с Мо'ат. Видел Ло'ака и Нетеяма, Кири с широко раскрытыми глазами. Видел Туктерей, прижавшуюся к Кири, её маленькое лицо было серьёзным. И он видел Тиррею. Она сидела в первом ряду, её поза была напряжённой, как у готовой к прыжку кошки. Её пальцы впивались в землю, перебирая песчинки, а взгляд был прикован к нему с такой интенсивностью, что он почти физически чувствовал его. Она была красива и страшна в своей тревоге. Мо'ат начала обряд. Под монотонный, гипнотический бой водяного барабана она окуривала Итана дымом, а он, как его учили, втирал его в грудь и лицо, напевая низкую, горловую ноту. Потом Цахик открыла ларец из тёмного дерева. В её старой, узловатой руке извивался светящийся пурпурный червь, яркий, как маленькая молния. — O mì’awn na’rìngä, fte’e tsawl tìreyä tìngop… О мудрый червь, пожиратель Священного Древа, — прошептала она нараспев. — Даруй видение истины этому достойному Охотнику. Она положила червя ему на язык. Тотчас во рту вспыхнул холодный, электрический вкус, и его рот осветился изнутри фиолетовым сиянием. Мо’ат жестом велела жевать. Итан сглотнул. Вкус был отвратительным и пьянящим одновременно. Затем Джейк, как вождь клана, подошёл с другой стороны. В его руках, защищённых толстыми перчатками из кожи, извивался чёрный, глянцевый арахноид с длинным, колеблющимся жалом — икранимайя. Существо шипело. Джейк твёрдо, но быстро прижал его к основанию черепа Итана, к месту, где позвоночник встречался с головой. Острая, жгучая боль, словно раскалённый гвоздь, вонзилась в него. Итан ахнул, его тело вздрогнуло. Джейк и Мо’ат отступили, растворяясь в круге наблюдателей. И началось.