Love Me To Death

Новый Орлеан не прощает самоуверенности. Этот город — как старый, хитрый аллигатор, который лишь притворяется сонным, пока ты не сделаешь неосторожный шаг в мутную воду. Город сиял в густой ночной тьме жёлтыми мерцающими фонарями, словно гнойная рана, небрежно присыпанная дешёвыми блёстками. Каждую ночь он впадал в горячечный, липкий бред, от которого не было спасения ни живым, ни мёртвым. Этот город был пропитан тяжёлой вонью сточных канав, кислыми испарениями рвоты у круглосуточных баров и густым, приторно-сладким духом разлитого бурбона, въевшимся в трещины брусчатки на сотни лет вперёд. Новый Орлеан. Место, где святость и распутство сплелись в такой тугой узел, что даже смерть здесь казалась всего лишь очередным карнавальным костюмом, купленным за бесценок в сувенирной лавке на Бурбон-стрит. Со стороны Французского квартала доносился хриплый джаз, но здесь, в тени облупленных кирпичных фасадов, царила лишь ночная тишина. Я сидела на четвёртом этаже, устроившись на узкой, изъеденной коррозией пожарной лестнице. Железо под ногами вздрагивало от каждого далёкого гула машин. Я свесила ноги над пропастью переулка — дырявая сетка колгот впивалась в бледную, почти мраморную кожу, а высокие ботинки Dr. Martens равнодушно покачивались над темнотой. На коленях, поверх потрёпанной чёрной юбки, лежали два Colt M1911. Тяжёлая классика из воронёной стали, поверхность которой была покрыта мелкими царапинами множества неудавшихся жизней. Я украла их неделю назад возле бара «The Gilded Cage», где надежда умирала быстрее, чем подавали первую порцию виски. Владелец оружия, какой-то пьянчуга с лицом цвета сырого мяса, был слишком занят изучением содержимого собственного желудка на асфальте, чтобы заметить девушку, незаметно «позаимствовавшую» сумку с его вещами. Я уже успела полюбить эти пистолеты. Их холодный вес дарил иллюзию контроля, напоминая о временах, столетия назад, когда мир был проще, а хорошо отлитый свинец — надёжнее любых молитв. Я засунула руку в карман любимой кожанки Кэссиди, которую украла с его шкафа сегодня утром. Куртка всё ещё пахла им и смесью старого табака. Этот запах немного унял дрожь в руках. Пальцы нащупали помятую пачку сигарет. Щелчок металлической зажигалки разнёсся по переулку, словно выстрел. Я глубоко затянулась, чувствуя, как горький дым обжигает лёгкие. — Чёртова Луизиана… — прохрипела я. Дым смешивался с туманом, который медленно заползал в улочки, поднимаясь от Миссисипи. Внезапно глаза, обычно прищуренные от ленивого созерцания мира, сфокусировались. На углу улицы, рядом с перевёрнутым мусорным баком, плавно остановились два чёрных фургона. Без опознавательных знаков, без номеров. Двигатели стихли, и из машин начали выходить люди. Безупречно чистые костюмы сидели на них слишком идеально. Они двигались с механической точностью, не свойственной ни обычным копам, ни даже наёмникам. От них за километр тянуло стерильными больничными коридорами, антисептиком и холодной, расчётливой жестокостью. «Грааль». Фанатики кружили вокруг дома, словно акулы, почуявшие запах свежей крови в открытом океане. Тщательно спланированная хирургическая операция по удалению «неправильных» из этого мира. Они пришли, чтобы вырезать нас, как опухоль, портящую их идеальную картину мироустройства. «Нет смысла лезть к ним прямо сейчас. Хищник, который спешит, сам становится добычей», — холодной мыслью пронеслось в голове. Я поднесла сигарету к губам и сделала ещё одну долгую, медленную затяжку. Внутри тлела привычная, вязкая усталость от бесконечного цикла бегства. Время для меня никогда не было линией. Оно было грязной лужей, в которой вечно плескались обрывки прошлого. Я вспомнила Чикаго 1918-го. Ледяной ветер с озера Мичиган и холодные пальцы Аластара на моей шее. Он был старым вампиром, ветераном Гражданской войны, чья душа выгорела ещё под Геттисбергом. Он обратил меня и бросил в мясорубку большого города, словно щенка в водоворот. Там, захлёбываясь кашлем в дешёвых игорных залах, я думала, что одиночество — это финальная стадия смерти. Как же я ошибалась… Одиночество было лишь прелюдией. Я пожала плечами, стряхивая пепел, и взвела курок первого Кольта большим пальцем. Металл ответил сухим щелчком. Это ментальное путешествие в прошлое было мрачнее ночных кварталов подо мной. Нью-Йорк 1970-х въелся в память запахом дешёвого талька и порохом подпольного бара «Dirty Penny». Именно там я встретила своего ирландца. Кэссиди… Он стал единственным якорем в этом бушующем, равнодушном океане десятилетий. Я любила его яростно, с той звериной отчаянностью, что знакома лишь тем, кто видел, как сгорают поколения, оставляя после себя только надгробия. Полвека нашего общего пути были похожи на бесконечную войну, где в начале мы напоминали две стихии, столкнувшиеся в тесном пространстве. Наша токсичность и слишком долгий опыт одиночества выжигали всё вокруг, превращая комнаты дешёвых мотелей в руины. Мы были двумя сломанными механизмами, пытавшимися притереться друг к другу, искря и разрушая всё в радиусе мили. Со временем этот хаос переплавился в странную, но нерушимую гармонию. Внизу хлопнули тяжёлые двери. «Грааль» загрузились обратно в машины, и низкое, стальное урчание моторов прокатилось по переулку, отдаваясь вибрацией в ржавой конструкции лестницы. Фургоны двинулись в сторону Канал-стрит. Времени на сладкие воспоминания больше не было. Я ловко спрятала пистолеты в глубокие карманы куртки и начала спускаться вниз по лестнице. Железо скрипело, но звук терялся в хриплом дыхании города, доживавшего свою очередную бессмысленную ночь. Я спрыгнула с последней ступени. Потёртые мартинсы почти бесшумно ударились о влажный асфальт, покрытый радужными пятнами бензина. Внутри проснулся азарт. Тот самый старый, голодный азарт. Сейчас он снова разгонял мою холодную кровь, заставляя зрачки расширяться, а чувства обостряться до предела. За эти десятилетия в Америке я довела свои навыки до автоматизма. Я была в своей стихии, во тьме, на грани между охотой и смертью. — Ну что, мальчики, — прошептала я, и в голосе прозвучала сухая, злая ирония. — Давайте посмотрим, на что вы готовы ради своей веры. Я двигалась параллельно фургонам, держась на безопасной дистанции от красных габаритных огней, скрытая тьмой переулков, чувствуя, как тяжёлые рукоятки пистолетов в карманах бьют по бёдрам в такт моим шагам. Кэссиди сейчас сказал бы, что я слишком напряжена, предложил бы остановиться и где-нибудь по дороге выпить. Он обладал особым талантом, всегда находил тропинку к моему сердцу, даже когда я запиралась на все замки. В его взгляде всегда было безграничное, почти религиозное обожание. Для вампира я была единственным реальным объектом в этом картонном мире. Когда я выскочила из-за угла очередного облупленного здания, намереваясь срезать путь через узкий переулок, ночную тишину разорвал хищный рёв мощного двигателя. Из-за поворота, ослепляя дальним светом, вылетела машина. Шины пронзительно завизжали, занося кузов на скользком асфальте, словно огромный металлический гроб на колёсах. — Чёрт возьми! — выругалась я, резко прикрывая глаза предплечьем. Свет выжигал сетчатку, оставляя перед глазами ядовито-зелёные пятна. Стекло пассажирского окна опустилось. Из густой темноты салона высунулось короткое дуло автомата. Вспышки выстрелов разрезали ночь. Стена за моей спиной разлеталась на куски кирпича и штукатурки. Пули свистели у самых ушей. Одна из них срезала прядь моего каре, оставив в воздухе запах палёных волос. Не раздумывая, я нырнула в ближайшую тень, скользя по грязному бетону. Жгучий удар в бок был таким внезапным и сильным, что лёгкие словно сжались в сухую бумагу. Серебряная пуля прошила тяжёлую кожанку Кэссиди, ткань топа и ушла глубоко в плоть. А ещё одна, как раскалённое клеймо, задела плечо, разорвав рукав. — Сучьи дети… — процедила я сквозь стиснутые зубы, прижимая ладонь к ране под рёбрами. — Вас мне сейчас только и не хватало… Липкая, горячая кровь мгновенно просочилась между пальцами. Ощущение было отвратительным. Серебро внутри сразу начало выжигать ткани вокруг раны, словно кислота. Я зашипела от боли, сейчас не было времени доставать пули. Охотники на вампиров не жалели патронов, они поливали переулок свинцом, словно святой водой. Мусорный бак звенел от попаданий. Пальцы крепко сжали рукояти обоих Кольтов. Я выглянула из своего укрытия, щурясь от пыли, и открыла ответный огонь. — Ну давайте, ублюдки! Посмотрим, на что вы способны! Грохот сорок пятого калибра в тесном переулке был оглушительным, он бил по барабанным перепонкам, как молот. Я стреляла методично. Цель — радиаторная решётка и лобовое стекло. Одна из моих пуль с лязгом разнесла правую фару фургона, превратив её в сноп искр и заставив водителя резко сдать назад. Время замедлилось, как это всегда бывает перед финалом. Адреналин, густой и сладкий, на миг ослепил боль. Машина начала разворачиваться, перекрывая выход, шины ревели, выплёвывая из-под колёс грязную жижу. Я понимала: ещё минута и этот уголок станет моим склепом. Я выпрямилась и выпустила последние патроны из обоих магазинов в лобовое стекло. Оно разлетелось на тысячу мелких бриллиантов, заставив стрелка в кабине инстинктивно нырнуть за панель. Воспользовавшись мизерной паузой, я развернулась и, превозмогая тошноту и едкую боль, побежала прочь. Кровь продолжала вытекать, истощая столетнее тело. Серебро делало своё дело, оно блокировало регенерацию, не давая ране затянуться. Я задыхалась, но слух, обострённый до предела предсмертным состоянием, улавливал низкое, стальное урчание двигателей. Те самые фургоны «Грааля», за которыми я наблюдала с высоты, теперь превратились в хищников, взявших мой след. Они действовали ещё более слаженно, профессионально, отрезая один путь к отступлению за другим, загоняя меня в тупик этого вонючего ночного города. Свернув за угол, я оказалась в узком, удушливом переулке. Воздух здесь был густ от смрада гнилой рыбы и пережаренного жира, но ловушка захлопнулась быстрее, чем я успела это осознать. Навстречу, разворачиваясь в боевую цепь, уже шли четверо мужчин в белоснежных костюмах. Мощные тактические фонари резали темноту, словно лазеры, мгновенно выхватывая из тумана мою перепачканную кровью фигуру. — Ну что, киска, добегалась? — раздался голос одного из них, полный той самодовольной брезгливости, которую они испытывают к нам. Я оскалилась. Внутри, за тяжёлой стеной усталости, проснулась та самая древняя, чёрная ярость. Я была в этой шкуре уже столетия, видела упадок и рождение новых идолов, и эти четверо были всего лишь очередным мелким препятствием. Когда первый подошёл достаточно близко, я вцепилась в его бронежилет и рывком развернула к себе, используя массивное тело как живой щит. «Идиоты… кто вас только учил?» — Не стрелять! Вы убьёте Стивенса! — заорал кто-то из темноты. Клыки выдвинулись с тихим, хищным щелчком. Я вонзила их в шею мужчины, не теряя ни секунды, жадно глотая горячую, насыщенную адреналином жидкость. Сладковатый вкус живой крови ударил в голову, словно чистый спирт, даря мгновенный всплеск силы. Бинго. — Стрелять сквозь него! — прозвучал короткий приказ. Переулок вспыхнул очередями. Пули врезались в тело Стивенса, заставляя его дёргаться в моих руках, как марионетку на нитях. Они были обычными, даже если попадут в меня, это было не страшно. «Грааль» оказался не готов к встрече с вампиром, в отличие от охотников, с которыми я столкнулась раньше. Поэтому я продолжала пить, высасывая из него жизнь до последнего миллилитра, чувствуя, как мои собственные раны начинают пульсировать, отчаянно пытаясь затянуться, несмотря на присутствие серебра. — И выведет Господь дух твой из тьмы, и очистит огнём скверну твою… — надрывался кто-то из стреляющих фанатиков. «Они читают молитву? Интересно — ДЛЯ меня или ОТ меня?» Мне хотелось рассмеяться им в лицо, но рот был занят. Я отступила на достаточное расстояние, чтобы скрыться в тени следующего поворота, и оттолкнула обескровленное, изуродованное тело в сторону его напарников. Этой секунды замешательства, пока их фонари метнулись к мертвецу, мне хватило, чтобы исчезнуть. Я рванула к стене. Пальцы впились в холодный металл ворот. Прыжок и я уже по ту сторону. — Я вернусь за вашими головами, ублюдки, — прошипела я в темноту. Голос был хриплым, приправленным железным вкусом собственной крови. Я растворилась в густой, маслянистой тьме переулков ровно в тот миг, когда позади снова затрещали автоматы. Я бежала вперёд, пока оставались силы, и лишь оказавшись в четырёх кварталах от места стрельбы, наконец сбавила шаг. Здесь ночная жизнь Нового Орлеана всё ещё пульсировала в ритме дешёвого джаза и яркого неона, словно город и не заметил, как меня только что едва не разорвали на куски. Каждый шаг отзывался жгучим пламенем, когда я остановилась у круглосуточной забегаловки «Mama’s Grease», залитой грязно-жёлтым светом. На парковке рядом стояли несколько машин и старый байк. Тяжёлый, чёрный, он пах бензином и свободой. Я привычно опустилась на колени рядом, пальцы быстро перебирали провода. Короткое замыкание, искра и низкий, утробный рёв двигателя разорвал тишину переулка. Я оседлала его и рванула вперёд, игнорируя светофоры и перепуганных прохожих. Левой рукой крепко прижимала кровавую дыру под рёбрами, чувствуя, как горячая жидкость пропитывает одежду. Небо над городом уже начинало сереть, предвещая рассвет. Я бросила байк прямо посреди тротуара, завалив его на бок, в квартале от нашего логова. Дорога домой казалась последним, непосильным испытанием. Мир вокруг становился всё более ватным, звуки доходили словно сквозь толщу воды. Наконец я толкнула тяжёлую дверь подъезда, оставляя на медной ручке размазанный кровавый отпечаток ладони, и прошептала сама себе: — Только не отключайся… — чувствуя, как обшарпанные стены начинают кружиться в тошнотворном вальсе.