Cold Hands, Hot Blood

      Холод катка «Сораксан» пробирался даже сквозь защитные слои экипировки, оседая инеем на решетках шлемов. Это был не тот привычный, почти уютный холод городских арен, где за бортом всегда ждал горячий кофе. Здесь, в горах, лед казался древним и злым. Он не прощал ошибок.              Ли Феликс сделал круг, чувствуя, как мышцы протестуют после вчерашнего «ледяного душа» и практически бессонной ночи. В полуметре от него, разрезая поверхность мощными, агрессивными толчками, катился Хван Хёнджин. Даже на разминке он умудрялся занимать собой всё пространство, заставляя Феликса постоянно менять траекторию, чтобы не пересекать его невидимую, но ощутимую орбиту.              – Соберитесь, – голос Ли Минхо разнесся над площадкой, усиленный акустикой пустого зала.              Тренер стоял у центрального круга, опираясь на клюшку. На нем была темная тренировочная куртка, подчеркивающая широкие плечи, и взгляд, в котором не было и тени утренней расслабленности.              – Сегодня мы работаем над синхронизацией в парах. Вы должны стать продолжением друг друга. Если один дышит – второй делает вдох в тот же момент. Если один уходит в вираж – второй уже знает, где окажется шайба через секунду.              Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось. Он уже знал, что последует дальше.              – Хван, Ли. В центр, – скомандовал Минхо.              Они выкатились. Два полюса, две противоположные стихии. Феликс – легкий, маневренный, привыкший полагаться на интуицию и скорость. Хёнджин – доминирующий, мощный, стремящийся подмять игру под себя.              – Задача: скоростной проход через всю площадку с перепасовкой в одно касание и завершающим броском, – Минхо бросил шайбу на лед. – Но есть условие. Вы не имеете права смотреть на шайбу. Только в глаза друг другу.              – Вы издеваетесь, тренер? – выдохнул Хёнджин, поправляя краги. – Как я должен принимать его пасы, если он бросает их как девчонка, не глядя?              – Если ты не можешь поймать шайбу, глядя в глаза партнеру, значит, ты не капитан, а просто декорация на льду, Хван, – ледяным тоном ответил Минхо. – Начали.              Они рванули с места.              Первые несколько метров всё шло относительно сносно. Феликс чувствовал ритм, он послал шайбу точно на крюк Хёнджина, глядя прямо сквозь решетку его шлема. Хван принял её, его темные глаза на мгновение вспыхнули азартом. Он вернул пас.              Но на середине площадки синхронизация дала сбой. Феликс начал уходить влево, ожидая, что Хёнджин сместится, чтобы открыть коридор, но Хван, привыкший, что все подстраиваются под него, пошел на таран прямо по центру.              Шайба, посланная Феликсом в расчете на маневр, ударилась в борт и укатилась в угол.              – Ещё раз! – крикнул Минхо.              Вторая попытка закончилась столкновением. Хёнджин, пытаясь перехватить инициативу, задел конек Феликса. Ликс едва удержался на ногах, взмахнув руками, и чуть не выронил клюшку.              – Ты что творишь, «феечка»?! – взревел Хёнджин, тормозя так, что облако ледяной крошки обдало Феликса с ног до головы. – Сместись вправо, ты перекрываешь мне обзор!              – Я смещаюсь так, чтобы у нас была зона для маневра! – огрызнулся Феликс, подъезжая к нему вплотную. – Если бы ты не пер как танк, мы бы уже закончили это упражнение!              – Я – ведущий нападающий, – Хёнджин ткнул пальцем в свою грудь. – Ты должен подстраиваться под мой темп, а не мешаться под ногами!              – Ведущий? – Феликс рассмеялся, и в этом смехе была горечь всех последних дней. – Ты просто эгоист, который не видит никого, кроме себя. Твой «темп» – это хаос!              – Повторить! – голос Минхо стал еще тише, что было дурным знаком.              Третья, четвертая, пятая попытки... С каждым разом напряжение росло. Они больше не играли в хоккей – они пытались доказать друг другу свое превосходство, саботируя саму суть упражнения. Шайба летала мимо, они врезались друг в друга, рыча от ярости.              В какой-то момент Хёнджин не выдержал. Когда Феликс в очередной раз не успел за его слишком сильным пасом, Хван с размаху ударил клюшкой по льду.              – Всё, хватит! – проорал он. – Тренер, это бесполезно! Он не тянет! Его уровень – это фигурное катание, а не национальная сборная! Он боится льда, боится меня, боится ответственности!              Феликс замер. Его грудь тяжело вздымалась, лицо под шлемом пылало.              – Я не боюсь тебя, Хван Хёнджин, – прошипел он, подъезжая к нему так близко, что их нагрудники столкнулись. – Я просто презираю твою манеру игры. Ты думаешь, что если ты громче всех орешь, то ты лучший? Ты – ничто без команды, которую ты даже не уважаешь.              – Поговори мне еще, недомерок... – Хёнджин замахнулся рукой в краге, но до удара не дошло.              Резкий, пронзительный свисток Минхо заставил их замереть. Тренер медленно подкатил к ним. Его лицо было непроницаемым, как маска, но аура вокруг него буквально вибрировала от сдерживаемой силы.              – Вы закончили? – спросил он.              Они промолчали, тяжело дыша и не сводя друг с друга ненавидящих взглядов.              – Значит, так, – Минхо обвел их взглядом. – Поскольку на льду вы ведете себя как две капризные примы, которым не поделили гримерку, вы будете учиться ценить этот лед по-другому.              Он указал клюшкой на дальний конец арены.              – Дополнительные часы тренировок. Каждый день. С 22:00 до полуночи. И это еще не всё. После тренировки – ручная чистка и заливка льда. Вдвоем. Без машин. Чтобы к утру этот каток сиял, как лысина вашего декана.              – Что?! – в один голос воскликнули они.              – Тренер, это несправедливо! – возмутился Феликс. – У нас и так график...              – Справедливость осталась в Сеуле, Ли Феликс, – отрезал Минхо. – Здесь – только результат. И пока вы не покажете мне синхронность, вы будете проводить здесь ночи. А теперь – вон с глаз моих. Оба.              

***

             После тренировки Феликс чувствовал себя опустошенным. Он сидел на скамейке у входа в раздевалку, пытаясь расшнуровать коньки дрожащими пальцами. Рядом приземлился Сынмин, протягивая ему бутылку воды.              – Ну и влипли же вы, – сочувственно произнес Ким. – Ночная чистка льда? Это же адский труд.              – Минхо просто садист, – пробормотал Феликс, делая жадный глоток. – Он наслаждается нашим унижением. Ты видел его лицо? Он буквально светился, когда назначал наказание.              – Он специфический, – Сынмин поправил очки и вдруг понизил голос. – Слушай, Ликс... ты ничего странного не замечал?              Феликс поднял голову, вытирая пот со лба.              – Кроме того, что мой сосед по комнате – психопат со скотчем? Нет, а что?              Сынмин кивнул в сторону тренерской, мимо которой как раз пробегал Хан Джисон. Хан выглядел каким-то слишком... взбудораженным. Его щеки горели, а шлем он держал так, словно тот весил тонну.              – Посмотри на Джисона, – шепнул Сынмин. – И посмотри, как на него смотрит Ли Ноу.              Феликс проследил за взглядом друга. В этот момент Минхо как раз выходил из подсобки. Он перехватил Хана в коридоре. Это не выглядело как обычный разговор тренера и игрока.              Минхо подошел к Хану вплотную, загоняя его в угол между шкафчиками. Он положил руку на стену прямо над плечом Джисона, нависая над ним всей своей авторитетной массой. Феликс не слышал слов, но видел, как Минхо что-то тихо сказал, и Хан мгновенно вжал голову в плечи, но при этом не попытался уйти. Напротив, он смотрел на тренера снизу вверх с каким-то странным, почти покорным выражением лица.              Минхо протянул руку и бесцеремонно поправил воротник на джерси Хана, его пальцы на секунду задержались на шее вратаря. Это было властное, собственническое движение. Хан сглотнул и быстро закивал, после чего Минхо похлопал его по плечу – чуть сильнее, чем нужно – и отпустил.              Джисон буквально пулей улетел в сторону душа, даже не обернувшись.              – Ого... – выдохнул Феликс. – Это было... интенсивно.              – Вот и я о чем, – Сынмин нахмурился. – Я вчера видел, как Минхо заставил Хана остаться после теории, якобы «разбирать ошибки в стойке». Хан вышел оттуда через сорок минут красный как рак и молчал весь вечер.              – Ты думаешь, между ними что-то... – Феликс не решился договорить.              – Я думаю, что наш тренер – альфа не только на льду, – Сынмин хмыкнул. – И Джисон, кажется, попал под раздачу. Минхо с ним общается не как с игроком, а как... не знаю, как с кем-то, кто принадлежит ему. Ты видел, как Хан при нем затихает? Это же наш Джисон, который не затыкается ни на секунду!              Феликс вспомнил, как Минхо в раздевалке Сеула говорил: «Мне нужны убийцы». Глядя на то, как он подавляет Хана одним своим присутствием, Феликс понял, что «Мясник» – это не просто прозвище. Этот человек привык брать то, что хочет, и устанавливать свои правила игры.              – Нам надо его расспросить, – решительно сказал Феликс. – Джисон наш друг, и если Минхо его как-то прессует... ну, по-особенному... мы должны знать.              – Согласен, – кивнул Сынмин.              

***

             Когда тяжелая дверь за Феликсом и Сынмином закрылась, в раздевалке воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом вентиляции и далеким капаньем воды в душевой.              Хан Джисон стоял, прижавшись спиной к холодному металлу шкафчика, и чувствовал, как его собственное сердце выбивает в ребрах сумасшедший ритм. Фантомное ощущение пальцев Минхо на своей шее всё еще жгло кожу, расходясь по телу странной, тягучей дрожью.              Он восхищался Ли Минхо годами. Еще в старшей школе, когда Джисон только начинал всерьез задумываться о карьере вратаря, Минхо уже был легендой – «Мясником» на льду, чья тактика была безупречной, а воля – несокрушимой. Хан смотрел записи его матчей до дыр, ловя каждое движение, каждую искру ярости в глазах капитана. Он не просто хотел быть таким же – он хотел, чтобы Ли Минхо когда-нибудь хотя бы узнал о его существовании.              И вот, Минхо не просто узнал. Он выбрал его.              Дверь душевой скрипнула. Джисон вздрогнул, когда из тени вышел Минхо. Тренер уже снял верхнюю куртку, оставшись в черной облегающей футболке, которая не скрывала ни единого мускула. Он не ушел. Он ждал, когда они останутся одни.              – Ты всё еще здесь, Джисон-и? – голос Минхо в пустом помещении прозвучал пугающе мягко.              – Я... я уже ухожу, тренер, – пробормотал Хан, пытаясь нащупать замок своей сумки, но пальцы его не слушались.              Минхо подошел ближе. В каждом его шаге сквозила уверенность хищника, знающего, что добыче некуда бежать. Он остановился в шаге от Хана, заставляя того снова поднять голову.              – Ты смотрел на меня сегодня во время тренировки, – утвердительно сказал Минхо. Это не был вопрос. – Твои глаза... они бегали за мной по всему льду. Ты пропустил две шайбы в первом сете, потому что следил за моей клюшкой, а не за игрой.              Хан почувствовал, как к лицу приливает жар.              – Простите... я просто... я анализировал вашу манеру...              – Ложь, – Минхо сократил расстояние, и Джисон почувствовал запах его парфюма – тяжелый, холодный, напоминающий о первом льде. – Ты смотришь на меня так уже три года, Хан Джисон. Думаешь, я не замечал этого щуплого вратаря из юниоров, который ошивался у бортиков на каждом моем матче?              Джисон замер, его дыхание перехватило. Он знал. Он знал всё это время.              Минхо снова протянул руку – медленно, давая Хану возможность отстраниться, но Джисон только сильнее вжался в шкафчик. Тренер обхватил его подбородок, заставляя смотреть прямо в свои темные, пронзительные глаза.              – Ты пришел сюда, потому что я позвал тебя в эту сборную. И ты будешь делать всё, что я скажу. Не потому, что я тренер, – Минхо наклонился к самому уху Хана, обжигая кожу горячим дыханием, – а потому, что ты хочешь, чтобы я смотрел только на тебя. Ведь так?              Хан сглотнул, чувствуя, как мир вокруг сужается до этой точки соприкосновения. Он не мог кивнуть, но его взгляд, полный обожания, смешанного с первобытным страхом, был красноречивее любых слов.              – Задержись после душа, – приказал Минхо, чуть сильнее сжав челюсть Хана, прежде чем отпустить его. – Нам нужно обсудить твою «теорию». И не вздумай опаздывать. Мне не нравится, когда мои слабости заставляют меня ждать.              «Мои слабости», – пронеслось в голове Хана, когда Минхо вышел из раздевалки, оставив после себя оглушительную пустоту.              Джисон бросился в душ, надеясь, что горячая вода поможет ему прийти в себя, но образ Минхо – властного, жесткого и такого недосягаемого – стоял перед глазами, как выжженное клеймо. Он знал, что этот месяц в горах изменит всё. Либо Минхо выкует из него лучшего вратаря в лиге, либо окончательно превратит в свою послушную тень.              И, стоя под струями воды, Хан понимал, что согласен на оба варианта.              

***

             Комната 304 встретила их тяжелым, почти осязаемым холодом. После двух часов, проведенных на льду, спина Феликса казалась одной сплошной натянутой струной, которая вот-вот лопнет.              Хёнджин вошел первым. Он небрежно швырнул куртку на «свою» сторону тумбочки, даже не глядя, попал он или нет. Его движения были рваными, в каждом жесте сквозило подавленное бешенство.              – Ванна моя, – бросил Хёнджин, даже не оборачиваясь. – И не смей стучать в дверь через пять минут. Я заслужил этот душ больше, чем ты со своими жалобами.              Феликс лишь устало выдохнул, опускаясь на свою кровать. Сил на очередную перепалку просто не осталось.              – Подавись этой водой, Хван. Надеюсь, на этот раз бойлер решит, что ты его разорил, и окатит тебя кипятком.              Ответом был лишь резкий хлопок двери ванной комнаты.              Феликс остался один в полумраке. Он откинулся на подушку, закрыв глаза. В голове всё еще стоял образ Хана и Минхо в коридоре. Тот властный жест тренера, то, как Джисон замер под его рукой... Это не давало покоя.              Из-за тонкой стены, со стороны комнаты 302, донесся глухой звук – словно что-то тяжелое упало на пол, а затем последовал приглушенный смех Хана, который резко обрвался, сменившись тихим, низким рокотом голоса Минхо. Феликс невольно прислушался, чувствуя себя неловко. У Джисона явно был сложный день, и, судя по всему, тренер зашел «проверить подопечного» лично.              «Надо будет завтра вытащить его на разговор любой ценой», – подумал Феликс, потирая ноющее плечо.              Прошло около двадцати минут. Шум воды в ванной стих. Феликс, погруженный в свои мысли, сидел на краю кровати и пытался размотать эластичный бинт на запястье. Бинт запутался, узел затянулся, и Феликс раздраженно шипел, борясь с непослушной тканью.              Дверь ванной открылась с мягким щелчком.              Облако пара, пахнущее тем самым терпким сандалом и мятным шампунем, вырвалось в комнату. Хёнджин вышел медленно, вытирая мокрые волосы небольшим полотенцем. На нем не было ничего, кроме второго полотенца, обмотанного низко на бедрах.              Феликс замер. Его руки, всё еще державшие край бинта, застыли на полпути.              Он никогда не видел Хёнджина так близко и в таком виде. В раздевалках после матчей все всегда были в движении, скрытые за толстыми слоями формы или полотенцами, но здесь, в тесном пространстве маленькой комнаты, под желтоватым светом единственной лампы, Хёнджин выглядел как ожившее изваяние из темного мрамора.              Его тело было картой пройденных битв. Широкие плечи, рельефные мышцы пресса, по которым еще стекали капли воды, оставляя блестящие дорожки. Но внимание Феликса приковало не это.              Шрамы.              На правом боку Хвана, чуть выше линии полотенца, белел длинный, неровный след – память о чьем-то лезвии конька. На левом плече – круглый след от зашитой раны, аккуратный, но заметный. И еще несколько мелких отметин на груди и ключицах. Это не было тело изнеженного принца, каким Хёнджин хотел казаться. Это было тело гладиатора, который падал и поднимался сотни раз.              Феликс поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Он изучал игру мышц на спине Хёнджина, когда тот поднял руки, чтобы отбросить волосы назад. В этом было что-то гипнотическое, эстетически совершенное и в то же время пугающе человечное. Все те шрамы, которые Хван обычно прятал под дорогой одеждой и дерзкой ухмылкой, теперь были выставлены напоказ.              Хёнджин замер, почувствовав на себе взгляд. Он медленно опустил руки и повернулся к Феликсу. Его волосы, влажные и тяжелые, облепили лицо, а в глазах, которые всё еще казались темными после горячего душа, вспыхнуло опасное, торжествующее пламя.              – Насмотрелся? – голос Хёнджина прозвучал низко, с хрипотцой, которая заставила Феликса вздрогнуть.              Феликс резко отвел взгляд, чувствуя, как жар моментально заливает шею и скулы.              – Я... я просто задумался. Не обольщайся.              Хёнджин не двинулся с места. Напротив, он намеренно сделал шаг вперед, пересекая ту самую белую линию скотча, которую сам же наклеил. Он стоял теперь в центре комнаты, прямо перед Феликсом, источая жар и аромат чистого тела.              – Задумался? – Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем обычно. – У тебя был такой вид, Ликс, будто ты увидел святой Грааль. Или, может быть, ты просто сравнивал?              Он провел рукой по своему прессу, подчеркивая каждую линию.              – Нравится то, что ты никогда не получишь? – выплюнул он, склонив голову набок. – Такая форма, такая сила... Такая уверенность. Ты смотришь на мои шрамы и думаешь: «Как он это вынес?». Но ответ прост: я не ломаюсь под весом обстоятельств. В отличие от тебя.              Феликс вскинул голову. Его уши пылали, но в глазах зажглись искры ярости.              – Ты больной на голову, Хван. Я смотрел не на твои мышцы, а на то, как много на тебе отметин от твоей собственной тупости. Ты считаешь эти шрамы медалями? Для меня это просто доказательство того, что ты не умеешь вовремя увернуться.              – О, правда? – Хёнджин наклонился ниже, вторгаясь в личное пространство Феликса так бесцеремонно, что Ликс почувствовал кожей исходящий от него жар. – Тогда почему у тебя зрачки расширены, «феечка»? Почему ты даже сейчас не можешь смотреть мне в глаза дольше секунды?              – Потому что мне противно! – выкрикнул Феликс, вскакивая с кровати.              Он стоял напротив Хёнджина, задыхаясь от близости и этого странного, удушающего напряжения, которое Хан назвал «брачными играми». Но сейчас это не было игрой. Это была схватка, в которой Феликс чувствовал, что проигрывает, даже не начав.              – Ты самовлюбленный, напыщенный индюк! – прошипел Феликс, хватая свою куртку и полотенце. – Твое тело может быть идеальным, но внутри ты гнилой. И никакие шрамы не сделают тебя героем в моих глазах.              Хёнджин выпрямился, его лицо снова приняло маску ледяного безразличия, но в глубине зрачков всё еще метались тени.              – Уходи, – холодно бросил он. – Твое присутствие здесь начинает утомлять. Иди, поплачься своему капитану или поищи Хана. Может, он расскажет тебе, как правильно «прогибаться» под сильных мира сего.              Феликс не стал отвечать. Он пулей вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель.              Коридор встретил его тишиной и холодным воздухом, который показался ему спасением. Феликс прислонился спиной к стене рядом с дверью 304, тяжело дыша. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Перед глазами всё еще стоял образ Хёнджина – капли воды на коже, белые шрамы и этот невыносимый, пронзительный взгляд.              «Нравится то, что ты никогда не получишь?»              – Придурок, – прошептал Феликс, закрывая лицо руками. – Ненавижу тебя.              Он пошел по коридору, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого запаха сандала и тесноты комнаты. Возле двери 302 он на секунду замер. Снова послышался голос Минхо, но на этот раз в нем не было ледяной жесткости – он звучал низко, почти интимно, обволакивая тишину коридора:              – ...ты ведь знаешь, что я не спущу тебе ошибок, Джисон-и. Но только потому, что я хочу видеть тебя на вершине. Завтра ты будешь безупречен, или мне придется оставить тебя на льду до самого утра, чтобы просто подольше не выпускать из виду. Ты ведь понимаешь, почему я так строг с тобой?              И тихий, дрожащий, но полный странного тепла ответ Хана:              – Понимаю, Минхо-хён... Я постараюсь. Только ради тебя.              Феликс невольно задержал дыхание. Это не было похоже на обычное давление тренера. В голосе Минхо слышалось что-то, чего Феликс никогда не ожидал встретить в этом суровом лагере – глубокая, бережная привязанность, скрытая за маской дисциплины. Это было не подавление, а особенная связь, где за каждым жестким приказом стояло желание защитить.              Феликс поежился. В этом лагере всё было пропитано властью и странным, болезненным притяжением, которое могло быть удивительно нежным, если знать, где искать. Он ускорил шаг, направляясь к лестнице. Ему нужно было выйти на улицу, в настоящий холод гор, чтобы наконец перестать чувствовать тот жар, который оставил после себя Хван Хёнджин, и ту странную тоску, что вызвали подслушанные слов       

***

             В пустой комнате 304 Хёнджин стоял у окна, глядя на темные верхушки сосен. Он медленно провел ладонью по тому самому шраму на боку, который так пристально изучал Феликс.              – «Отметины от тупости», значит? – тихо произнес он в пустоту.              Его рука сжалась в кулак. Хёнджин ненавидел то, как Феликс смотрел на него. Ненавидел, потому что в этом взгляде было не только осуждение, но и что-то похожее на понимание. И это пугало его гораздо больше, чем любая драка на льду.              Он резко дернул занавеску, закрывая окно, и швырнул полотенце на кровать Феликса. Намеренно. Прямо на подушку.              – Это война, Ликс. И я не проиграю её из-за пары веснушек и испуганных глаз.              

***

             Арена «Сораксан» в десять часов ночи была похожа на заброшенный храм из стекла и стали. Основное освещение давно погасло, и только тусклые дежурные лампы под сводами потолка отбрасывали на лед длинные, мертвенно-бледные полосы. Темнота в углах трибун казалась плотной, почти осязаемой, словно там пряталось само безмолвие гор.              Феликс вышел на лед первым. Холод моментально впился в легкие, вытесняя из головы остатки тумана и навязчивый образ Хёнджина в полумраке комнаты. Здесь, на катке, всё было проще. Здесь не было полуобнаженных тел, сандалового парфюма и тесных стен. Только ровная плоскость и лезвия коньков.              Сзади послышался резкий скрежет – Хёнджин закрыл за собой калитку борта.              Они не обменялись ни словом с того момента, как Феликс выскочил из комнаты. Напряжение между ними больше не было просто искрой; оно превратилось в густой, удушливый смог, который тянулся за ними следом.              – Начинаем, – глухо бросил Хёнджин.              Они взялись за работу. Ручная заливка и чистка льда – это не просто физический труд, это издевательство над телом атлета, которое и так работает на пределе. Феликс толкал тяжелый скребок, чувствуя, как с каждым движением в плечах разгорается тупая боль. Хван работал параллельно, на другой стороне площадки.              Тишина была оглушительной. Слышны были только их прерывистое дыхание и ритмичный хруст ледяной крошки под сталью. Но даже в этой тишине Феликс чувствовал вызов. Хёнджин толкал свой скребок быстрее, сильнее, словно пытаясь доказать, что его выносливость не имеет границ.              – Слишком медленно, Ли, – внезапно разрезал тишину голос Хёнджина. Он остановился на центральной линии, вытирая пот со лба. В тусклом свете его лицо казалось бледной маской. – Если будем возиться так долго, утро застанет нас здесь же.              – Так налегай на ручку сильнее, «принц», – не остался в долгу Феликс, не прекращая движения. – Или твои идеальные руки не привыкли к чему-то тяжелее клюшки и флакона с гелем?              Хёнджин сузил глаза. Он бросил скребок прямо на лед – звук удара эхом пролетел под сводами.              – К черту это. Минхо сказал: «дополнительные часы тренировок и уборка». Уборку мы почти закончили. Вставай на коньки.              – Что ты задумал? – Феликс выпрямился, подозрительно глядя на него.              – Хочу проверить, правда ли ты «фея» или просто быстро бегаешь от проблем, – Хёнджин уже набирал скорость, отталкиваясь мощно и широко. – Догони, если сможешь.              Это был вызов, который Феликс не мог проигнорировать. Он отбросил свой инструмент и сорвался с места.              Началось то, что нельзя было назвать тренировкой. Это была охота. Они не отрабатывали пасы, не следили за стойкой. Они неслись по кругу, соревнуясь в чистой, первобытной скорости. Воздух вокруг них стал плотным от их движения. Феликс видел только спину Хвана, его развевающиеся волосы и то, как агрессивно он закладывал виражи, почти касаясь льдом колена.              Феликс прибавил. Его коньки пели свою резкую, свистящую песню. Он чувствовал, как холодный воздух обжигает лицо, выветривая всё лишнее. На повороте он пошел по внутреннему радиусу, рискуя вылететь в борт, и на долю секунды сравнялся с Хёнджином.              Они неслись плечо к плечу. В этот момент, среди ночной тишины и полумрака, их синхронизация была пугающей. Без подсказок тренера, без криков, ведомые только яростью и желанием обойти друг друга, они двигались как единый механизм.              Хёнджин повернул голову. Феликс увидел его глаза – в них больше не было издевки. Только дикий, концентрированный азарт.              – Неплохо! – выкрикнул Хван, перекрывая свист ветра. – Но этого мало!              Он резко затормозил, разворачиваясь на 180 градусов, подняв целое облако снежной пыли, и рванул в обратную сторону. Феликс повторил маневр почти мгновенно. Его маневренность против мощи Хёнджина. Это было красиво и страшно одновременно.              – Довольно! – раздался резкий голос, который заставил их обоих буквально вкопаться в лед.              У борта стоял Ли Минхо. Он был в темном пальто, накинутом поверх тренировочного костюма. Вид у него был такой, словно он и не ложился. Но внимание Феликса привлек не тренер, а тот, кто стоял на полшага позади него.              Хан Джисон.              Джисон выглядел так, будто его только что выдернули из сна, но при этом он был предельно напряжен. На его шее, прямо над воротником куртки, виднелось свежее красное пятно – то ли след от жесткого воротника, то ли что-то иное. Он не смотрел на парней на льду, его взгляд был прикован к затылку Минхо.              – Я смотрю, энергия у вас бьет ключом, – Минхо медленно прошелся вдоль борта, постукивая по нему пальцами. – Вместо того чтобы драить лед, вы решили устроить гонки?              – Мы... мы отрабатывали скорость, тренер, – выдохнул Феликс, подъезжая ближе. Его сердце всё еще бешено колотилось.              – Скорость без цели – это просто шум, – отрезал Минхо. Он повернулся к Хану. – Джисон, иди проверь ворота. Покажи этим двоим, что такое настоящая дисциплина.              Хан вздрогнул, коротко кивнул и послушно направился к сеткам. Его движения были какими-то заторможенными, покорными. Феликс и Хёнджин переглянулись.              – Тренер Ли, – подал голос Хёнджин, его тон был непривычно осторожным. – Сейчас почти три часа ночи. Зачем здесь Хан?              Минхо остановился и посмотрел на Хвана. В этом взгляде была такая бездонная, холодная уверенность, что Хёнджин невольно отвел глаза.              – Джисон плохо отрабатывал выходы сегодня, – спокойно ответил Минхо. – Мы занимались теорией в его комнате, а теперь он закрепит её на практике. Пока вы чистите лед, он будет стоять в воротах. Если пропустит хоть одну шайбу от меня – завтрашний день он проведет на льду без перерывов на еду.              Феликс почувствовал, как внутри всё похолодело. Это было уже за гранью обычных тренировок. Это было... психологическое давление.              – Но он же устал! – не выдержал Феликс.              Минхо медленно повернулся к нему. Он сделал шаг к борту, наклоняясь к самому лицу Феликса.              – Ты хочешь обсудить мои методы, Ли Феликс? Или, может быть, ты хочешь занять его место? Я могу устроить. Только учти: я не буду к тебе так милостив, как к Джисону.              Хан, стоя у ворот, бросил на Феликса быстрый, умоляющий взгляд, в котором отчетливо читалось: «Пожалуйста, молчи».              Минхо достал из кармана шайбу и клюшку, которая стояла у борта. Он вышел на лед, не надевая коньков – его ботинки уверенно держались на поверхности.              – Встали по местам! – скомандовал он Хёнджину и Феликсу. – Вы двое. Десять бросков по воротам Джисона. Если он поймает все – вы свободны. Если пропустит хоть одну – вы чистите трибуны до рассвета.              Это была изощренная пытка. Минхо поставил их в ситуацию, где успех их друга зависел от их промаха, а их отдых – от его неудачи.              – Начинай, Хван, – Минхо указал на точку вбрасывания.              Хёнджин взял шайбу. Он посмотрел на Хана, который сжался в воротах, судорожно сжимая клюшку. Затем перевел взгляд на Минхо. Тренер стоял со сложенными на груди руками, наблюдая за ними, как за подопытными крысами.              Хёнджин замахнулся и бросил. Шайба пролетела в сантиметрах от шлема Хана. Джисон вскинул руку, ловя её. Его руки дрожали.              – Один, – холодно произнес Минхо. – Теперь ты, Феликс. И не вздумай поддаваться. Я увижу.              Феликс вышел на позицию. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд тренера. Минхо подошел к Хану со спины, положив руку на перекладину ворот. Это выглядело почти как объятие, если бы не то, как сильно сжались пальцы тренера на металле.              – Сфокусируйся, Джисон-и, – тихо, но так, что слышала вся арена, произнес Минхо. – Твои друзья очень хотят спать. Не разочаруй их. И меня.              Хан сглотнул, его плечи мелко задрожали. Феликс бросил шайбу. Она была легкой, предсказуемой, но Хан едва успел её отбить.              Десять бросков превратились в вечность. Каждый раз, когда шайба летела в сторону ворот, воздух в зале, казалось, выкачивали насосом. К десятому броску Хан был бледнее льда.              Когда последний бросок был пойман, Джисон просто опустился на колени прямо в воротах.              – Свободны, – бросил Минхо. Он подошел к Хану, медленно и аккуратно поднял его за плечо и притянул к себе. – Видишь? Когда ты под присмотром, ты можешь больше. Иди в раздевалку. Я скоро буду.              Джисон, не глядя на друзей, побрел к выходу. Его походка была странной, словно он боялся обернуться.              Минхо посмотрел на Хёнджина и Феликса. На его губах играла едва заметная, пугающая улыбка.              – Завтра в 8:00 на льду. Надеюсь, ночная прогулка пошла вам на пользу. Теперь вы знаете, что такое настоящая мотивация.              Когда тренер вышел, Феликс и Хёнджин еще долго стояли посреди пустой арены.              – Это... это было ужасно, – прошептал Феликс, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. – Что он с ним делает? Я совсем ничего не понимаю… Недавно услышал их разговор в комнате, казалось, что всё хорошо…              Хёнджин медленно снял шлем. Его лицо было мокрым от пота, а взгляд – тяжелым и мрачным.              – Мы должны помочь Хану, – Феликс сжал кулаки.              – Помочь? – Хёнджин горько усмехнулся. – Посмотри на себя. Ты едва на ногах стоишь. Мы в одной лодке, Фея. И если мы не научимся играть так, как хочет этот маньяк, мы будем следующими. Только он не будет нежничать с нами, как с Джисоном. Он нас просто раздавит. А с Ханом у них свои дела, может как ты и сказал, у них все хорошо.              Они вышли с катка молча. Ночная темнота гор поглотила их, но холод, который они уносили в себе, был гораздо сильнее того, что царил на улице. Феликс чувствовал, как мир, который раньше казался понятным – лед, шайба, победа – превращается в сложный и опасный лабиринт, где за каждым углом ждал Ли Минхо со своими «уроками».              И самым странным было то, что в этой ночной тьме, после общего стресса и изматывающей гонки, Хёнджин больше не казался таким уж врагом. Он был единственным, кто понимал этот кошмар так же, как и Феликс.              Когда они подошли к дверям общежития, Хёнджин на секунду задержал руку на плече Феликса. Это было мимолетное движение, почти случайное, но Феликс почувствовал жар его ладони даже сквозь куртку.              – Завтра будет еще хуже, – тихо сказал Хван. – Постарайся... просто постарайся выжить, Ликс.              Феликс ничего не ответил, но в эту ночь, когда он наконец лег на свою кровать, он не стал проверять, не пересек ли Хёнджин линию скотча. Линия фронта всё еще была там, но враг теперь был снаружи, а не внутри комнаты.