Cold Hands, Hot Blood

      Третья неделя в лагере «Сораксан» ощущалась как бесконечный день сурка, только вместо музыки по радио звучал скрежет коньков, а вместо будильника – язвительные комментарии Хван Хёнджина.              Была глубокая ночь. Часы над табло показывали 01:15. Основной свет на арене был давно погашен, оставляя лед в полумраке, разрезаемом лишь редкими лучами дежурных прожекторов. Тени от бортиков тянулись длинными черными когтями к центру площадки.              Феликс сидел на скамейке запасных, жадно глотая воду. Его легкие горели, а ноги, казалось, налились свинцом. Рядом, прислонившись плечом к стене и даже не пытаясь скрыть своего раздражения, стоял Хан Джисон. Вид у него был измотанный, но при этом странно... сияющий.              Дверь тренерской открылась, и на лед вышел Ли Минхо. Он был уже не в спортивном костюме, а в черных брюках и рубашке, рукава которой были небрежно закатаны, открывая сильные предплечья.              – Перерыв окончен, – его голос эхом прокатился по пустой арене. – Хван, Ли. Вы остаетесь отрабатывать силовые приемы у борта. Мне нужно, чтобы вы научились чувствовать габариты друг друга, а не шарахались, как школьницы на дискотеке.              Минхо подошел к бортику, где стоял Хан. Взгляд тренера, обычно холодный и сканирующий, сейчас остановился на лице вратаря с тяжелым, собственническим вниманием. Он протянул руку через ограждение и коснулся пальцами подбородка Джисона, заставляя того поднять голову.              – А ты, Джисон-и, – тихо произнес Минхо, и Феликс, сидевший рядом, невольно отвел взгляд, чувствуя себя лишним свидетелем чего-то слишком интимного. – Ты сегодня отлично поработал. Можешь идти в душ. И... не запирай дверь в 302-й. Мне нужно будет обсудить с тобой график на завтра.              Хан сглотнул, его щеки мгновенно вспыхнули румянцем, который был заметен даже в тусклом свете. Он кивнул, глядя на тренера тем самым взглядом, полным обожания и покорности, который Феликс уже видел в раздевалке.              – Да, хён... то есть, тренер, – прошептал Хан.              Минхо усмехнулся уголком губ – это была улыбка довольного хищника, который знает, что его добыча никуда не денется. Он провел большим пальцем по нижней губе Хана, коротко надавив, а затем отстранился.              – Свободен. А вы двое, – тон Минхо мгновенно сменился на стальной, когда он повернулся к Феликсу и Хёнджину, – если я завтра увижу на льду хоть один синяк, полученный не по делу, вы будете мыть этот каток до конца смены. Я ушел.              Когда тяжелая дверь за Минхо и семенящим следом Ханом закрылась, на арене стало пугающе тихо.              Хёнджин, который всё это время нарезал круги в центре площадки, резко затормозил, подняв облако ледяной крошки. Он подъехал к Феликсу, возвышаясь над ним темной, угрожающей фигурой.              – Ну что, «феечка», – протянул он, опираясь на клюшку. – Няньки ушли. Остались только мы и лед.              Феликс с грохотом поставил бутылку на скамью и встал. Злость, копившаяся неделями – от унизительных тренировок, – начала закипать в крови горячей лавой.              – Заткнись и вставай на позицию, Хван. Чем быстрее начнем, тем быстрее я перестану видеть твою рожу.              – О, как грубо, – Хёнджин цокнул языком, выкатываясь к борту. – А я думал, феи должны быть милыми. Или у тебя магия заканчивается после полуночи?              Упражнение было простым, но жестоким: один игрок прижимает шайбу к борту, второй должен отобрать её, используя корпус. Это требовало полного контакта.              Феликс занял позицию у стекла, укрывая шайбу корпусом. Он чувствовал спиной холод плексигласа.              – Готов? – бросил он через плечо.              – Всегда, – шепот Хёнджина раздался прямо над ухом.              В следующую секунду мир взорвался ударом. Хёнджин не стал пытаться выбить шайбу клюшкой. Он просто врезался в Феликса всем телом, впечатывая его в борт. Удар был жестким, на грани фола. Грудная клетка Феликса отозвалась болью, воздух с сипом вылетел из легких.              Хёнджин навалился на него со спины, прижимая своим весом так, что Феликс не мог пошевелиться. Тяжелое дыхание Хвана обжигало шею.              – Слабо, Ли, – прорычал Хёнджин. – Ты стоишь на ногах, как тряпичная кукла. Тебя сдует ветром еще до того, как ты доедешь до ворот.              Феликс уперся коньками, пытаясь оттолкнуть его спиной.              – Это силовая борьба, а не обнимашки, придурок! Пытайся забрать шайбу!              – Зачем мне шайба, если я могу просто сломать тебя? – Хёнджин усилил давление, вдавливая плечо Феликса в стекло. – Ты думаешь, ты достоин сборной? Ты здесь только потому, что Минхо любит эксперименты. Ты – ошибка статистики.              Феликс резко развернулся, используя инерцию и низкий центр тяжести. Ему удалось проскользнуть под рукой Хёнджина и вырваться из захвата. Он отъехал на пару метров, тяжело дыша.              – Повторим, – процедил он, разворачиваясь лицом к сопернику.              На этот раз Феликс пошел в атаку. Он влетел в Хёнджина, пытаясь прижать его к борту, но это было все равно что пытаться сдвинуть скалу. Хёнджин лишь пошатнулся, а затем перехватил инициативу. Его руки, сильные и безжалостные, схватили Феликса за грудки джерси.              Рывок – и Феликс снова оказался прижат к стеклу, но теперь лицом к лицу с Хёнджином.              Они стояли так близко, что их решетки шлемов почти соприкасались. Хёнджин нависал над ним, его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас горели чем-то темным, бешеным. Пот стекал по его вискам, склеивая пряди черных волос.              – Ты жалок, – выплюнул Хёнджин ему в лицо. – Ты пытаешься играть в скорость, потому что боишься контакта. Ты боишься, что если кто-то подойдет слишком близко, он увидит, что ты пустышка. «Ледяная Фея»? Ты просто трус на коньках.              – Я не трус! – закричал Феликс. Его голос сорвался. – Я играю чище тебя! Ты просто грязное животное, которое не умеет ничего, кроме как калечить людей!              – Чище? – Хёнджин рассмеялся, и этот смех был страшнее удара. Он ударил коленом в бедро Феликса, заставляя того охнуть. – Хоккей – это грязь, пот и кровь, Ликс. Посмотри на себя. У тебя дрожат губы. Ты сейчас заплачешь? Хочешь, я позову Чана, чтобы он вытер тебе сопли?              Это стало последней каплей.              Внутри у Феликса что-то оборвалось с тем же звоном, что и во время их первого матча. Пелена ярости застила глаза. Ему стало плевать на технику, на Минхо, на сборную. Он хотел только одного – стереть эту высокомерную ухмылку с красивого лица напротив.              – Да пошел ты! – взревел Феликс.              Он отпустил клюшку, стянул шлем – они с грохотом упала на лед – и обеими руками толкнул Хёнджина в грудь. В этот толчок он вложил всю свою ненависть, всю обиду за бессонные ночи и ледяной душ.              Хёнджин не ожидал такого напора. Он пошатнулся, его коньки потеряли сцепление с изрезанным льдом. Но, падая назад, он рефлекторно схватил Феликса за лямки нагрудника, утягивая его за собой.              Мир перевернулся.              Удар об лед был жестким, выбивающим дух. Хёнджин упал на спину, глухо простонав, а Феликс рухнул сверху, прямо на него. Их щитки столкнулись с пластиковым треском.              На секунду на арене повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком укатывающейся в угол шайбы.              Феликс лежал на Хёнджине, его бедра оказались зажаты между разведенных ног соперника. Он попытался приподняться, опираясь руками о лед по обе стороны от головы Хвана, чтобы слезть и, возможно, ударить еще раз.              Но он замер.              Хёнджин лежал под ним, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, толкая грудь Феликса. Шлем Хвана сбился набок, открывая влажный от пота лоб и глаза... Глаза, которые смотрели на Феликса не с ненавистью.              В них было что-то другое.              Адреналин, бурлящий в крови после драки, внезапно сменил полярность. Ярость, которая секунду назад заставляла сжимать кулаки, трансформировалась в горячую, тягучую волну, ударившую в пах.              Хван снял и отбросил свой шлем в сторону. Воздух между ними стал густым, почти вязким. Феликс чувствовал жар тела Хёнджина даже сквозь слои защиты. Он чувствовал запах его пота, смешанный с тем самым проклятым сандалом, который преследовал его в комнате.              – Слезай с меня, – прошептал Хёнджин. Но его голос был хриплым, сорванным, и в нем не было приказа. Его руки, вместо того чтобы оттолкнуть Феликса, всё еще сжимали бока его джерси, словно удерживая на месте.              – Ты... – Феликс хотел сказать очередную колкость, но слова застряли в горле.              Он смотрел на губы Хёнджина – разбитые еще в первой игре, припухшие, красные. И внезапно поймал себя на безумной, самоубийственной мысли: он хочет узнать, каковы они на вкус.              Хёнджин заметил этот взгляд. Его зрачки расширились, поглощая радужку. Он медленно облизнул губы, и это движение подействовало на Феликса как спусковой крючок.              – Ну же, – выдохнул Хёнджин, чуть приподнимая голову навстречу. – Чего ты ждешь, феечка? Ударь меня. Или сделай то, что ты на самом деле хочешь.              Тишина в зале стала оглушительной. Они были одни в огромном ледяном ангаре. Только их смешанное дыхание, только стук сердец, готовых проломить ребра, и этот взгляд – глаза в глаза, где ненависть плавилась, превращаясь в первобытный, неутолимый голод.              Феликс почувствовал, как дрожат его руки. Это была точка невозврата. Линия фронта, которую Хёнджин так старательно клеил в их комнате, сейчас стиралась под весом их тел.              Хёнджин чуть подался вперед, сокращая последние миллиметры, и его шепот опалил губы Феликса:              – Давай, Ликс. Переступи черту.              Феликс моргнул, словно выходя из транса, но не отстранился. Вместо этого его пальцы, до этого упиравшиеся в лед, сжались, царапая поверхность, а сам он подался вперед, окончательно сдаваясь этому безумию.              Первое касание не было поцелуем. Это было столкновение двух небесных тел, катастрофа, от которой должны были посыпаться искры.              Феликс рванулся вперед, и их губы встретились с жестким, влажным звуком. Хёнджин не отшатнулся. Напротив, он встретил этот напор с жадностью умирающего от жажды. Его рука, до этого сжимавшая джерси Феликса, метнулась к затылку, пальцы жестко запутались в мокрых от пота волосах, с силой оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй.              Зубы ударились о зубы. Феликс почувствовал металлический привкус – разбитая губа Хёнджина снова начала кровоточить, но эта боль лишь подстегнула их обоих. Это было грязно. Это было неправильно. Это было лучшее, что случалось с Феликсом за последние недели.              Хёнджин рыкнул ему в рот, перекатываясь на льду. Теперь он оказался сверху, вдавливая Феликса в ледяную крошку своим весом. Его бедра тяжело легли на бедра Феликса, и это трение жесткого пластика защиты о пластик вызвало электрический разряд, прошивший позвоночник.              – Не здесь, – хрипло выдохнул Хёнджин, разрывая поцелуй лишь на секунду. Его глаза были черными, зрачки затопили радужку. – Вставай.              Он не помог Феликсу подняться. Он рывком вздернул его на ноги, хватая за руку. Феликс едва удержал равновесие на коньках, но Хёнджин уже тащил его к выходу с площадки. Они не ехали – они спотыкались, толкали друг друга, словно два пьяных зверя, ищущих логово.              Калитка борта распахнулась с грохотом. Хёнджин вытолкнул Феликса в коридор, где на полу лежали резиновые маты. Лезвия коньков цокнули, вгрызаясь в покрытие.              – Быстрее, – прорычал Хёнджин, пихая Феликса в спину по направлению к раздевалке.              Они ввалились в комнату, и Хёнджин ударом ноги захлопнул дверь, тут же поворачивая замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел стартового пистолета.              Феликс не успел даже вдохнуть, как его швырнули на ближайшую скамью. Дерево врезалось в лопатки, но боль потонула в адреналине. Хёнджин навис над ним, его руки лихорадочно дергали застежки защиты Феликса.              – Сними это, – шипел он. – Сними эту чертову броню. Я хочу видеть тебя.              Волосы, мокрые и спутанные, упали Хвану на лицо, но он не стал их убирать. Он снова накрыл губы Феликса своими, на этот раз кусая нижнюю губу так сильно, что Феликс вскрикнул.              – Нравится? – выдохнул Хёнджин ему в губы, тут же слизывая выступившую каплю крови. – Ты же этого хотел, Ли? Боли? Грязи?              – Я хотел заткнуть тебя, – прохрипел Феликс, вцепляясь руками в плечи Хёнджина и пытаясь стянуть с него тяжелый нагрудник.              Хоккейная форма была их проклятием. Она была создана для защиты, но сейчас она была тюрьмой. Липучки трещали, ткань сопротивлялась. Хёнджин, потеряв терпение, просто рванул джерси Феликса через голову, едва не оторвав воротник. Нагрудник полетел следом.              Как только кожа Феликса соприкоснулась с прохладным воздухом раздевалки, его пробила дрожь. Но Хёнджин не дал ему замерзнуть. Его горячие, широкие ладони легли на талию Феликса, сжимая до белых пятен. Большие пальцы больно вдавились в ребра, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки.              – Ты такой мелкий без своей защиты, – прошептал Хёнджин, проводя носом по шее Феликса, вдыхая запах пота и мыла. – Такой хрупкий. Я мог бы сломать тебя одной рукой.              – Попробуй, – дерзко ответил Феликс, запрокидывая голову и подставляя горло. – Только не ной потом, когда я тебя опрокину.              Хёнджин зарычал и укусил его за шею – туда, где билась жилка пульса. Это был не любовный укус, это была метка. Феликс выгнулся дугой, его ноги в тяжелых щитках раздвинулись, позволяя Хёнджину вклиниться между ними.              Хёнджин всё еще был в полной амуниции, и этот контраст – его жесткая, громоздкая фигура и полуобнаженный верх Феликса – сводил с ума. Хван стянул свои перчатки, швыряя их на пол, и его мозолистые, грубые пальцы скользнули по голой груди Феликса, очерчивая мышцы, спускаясь ниже, к ремню хоккейных шорт.              – Минхо был прав, – бормотал Хёнджин, его голос срывался. – Нам нужно было выпустить пар.              Он дернул шнуровку на штанах Феликса.              – Заткнись, – Феликс притянул его к себе за шею, снова впиваясь в губы. – Не смей говорить о нем сейчас. Не смей говорить ни о чем.              Это было сражение за доминирование. Языки сплетались в яростном танце, каждый пытался задать темп, каждый пытался подчинить другого. Хёнджин был сильнее физически, он давил массой, прижимая Феликса к стене над скамьей, но Феликс брал своей бешеной энергетикой. Он царапал спину Хёнджина под его задранной футболкой, оставляя длинные красные полосы.              Хёнджин резко отстранился, его дыхание было рваным. Он посмотрел на Феликса – на его распухшие губы, на бледную кожу, покрытую красными пятнами от его рук, на глаза, затуманенные похотью.              – Повернись, – скомандовал он.              – Что? – Феликс моргнул, пытаясь сфокусироваться.              – Повернись, – повторил Хёнджин, хватая его за плечо и грубо разворачивая лицом к шкафчикам. – Я хочу взять тебя так, чтобы ты не смел смотреть на меня своим щенячьим взглядом.              Он приподнял и толкнул Феликса вперед, заставляя того упереться руками в холодный металл шкафов. Поза была унизительной, но тело предательски отозвалось жаром. Феликс почувствовал, как тяжесть Хёнджина прижимает его сзади. Жесткий пластик наколенников Хвана больно упирался в икры.              Хёнджин стянул с него шорты вместе с защитой бедер, оставив их висеть на лодыжках, сковывая движения. Теперь Феликс действительно не мог убежать.              – Ты мой соперник, – шептал Хёнджин ему на ухо, и его рука скользнула вниз, бесцеремонно и требовательно сжимая ягодицу. – Ты мой враг. И сейчас ты будешь стонать мое имя.              Он не стал тратить время на подготовку. В этом не было нежности, только слепая, животная потребность. Когда Хёнджин вошел – резко, одним мощным толчком, – Феликс вскрикнул, его пальцы соскребли невидимую краску с металла шкафчика.              Боль смешалась с удовольствием в ослепительный коктейль. Хёнджин двигался жестко, ритмично, вбиваясь в него с той же яростью, с какой он играл на льду. Он держал Феликса за талию так крепко, что казалось, хотел оставить отпечатки своих пальцев на его костях навсегда.              – Хёнджин... – выдохнул Феликс, не в силах сдержаться.              – Громче! – рыкнул Хван, шлепая его по бедру. Звук удара ладони о кожу эхом отразился от кафельных стен. – Я хочу слышать, как ты сдаешься!              Это не была любовь. Здесь не было места для "я люблю тебя" или "ты мне дорог". Это была война, перенесенная в горизонтальную или, в данном случае, вертикальную плоскость. Они использовали тела друг друга как инструменты для разрядки, выплескивая весь яд, который копился неделями.              Феликс подался назад, навстречу каждому толчку. Он ненавидел Хёнджина за его высокомерие, за его талант, за то, как тот заставлял его чувствовать себя неполноценным. Но сейчас, в эти минуты, он был нужен Хёнджину. Хван терял голову из-за него. И это осознание давало Феликсу извращенное чувство власти.              – Ты... чертов... псих, – стонал Феликс, запрокидывая голову.              Хёнджин наклонился, прикусывая кожу на его плече, заглушая собственный стон. Его движения стали хаотичными, быстрыми. Он был на грани.              – Смотри на меня! – Хёнджин схватил Феликса за волосы и заставил повернуть голову, чтобы видеть их отражение в узком зеркале на дверце шкафчика.              В зеркале отражались двое безумцев. Растрепанный, раскрасневшийся Феликс с искусанными губами и Хёнджин, чье лицо было искажено гримасой наслаждения и боли.              – Запомни это, Ли, – прохрипел Хёнджин. – Ты можешь ненавидеть меня днем. Но ночью... ночью ты принадлежал мне.              Финал накрыл их одновременно, как лавина. Хёнджин сделал несколько последних, судорожных толчков, вдавливая Феликса в шкафчики с такой силой, что металл жалобно скрипнул. Феликс закричал, но Хёнджин накрыл его рот ладонью, заглушая звук, оставляя его вибрировать в горле.              Когда всё закончилось, Хёнджин не отстранился сразу. Он навалился на спину Феликса всей своей тяжестью, тяжело дыша ему в шею. Его сердце колотилось так сильно, что Феликс чувствовал эти удары лопатками.              Прошла минута. Может, две. Воздух в раздевалке постепенно остывал, возвращаясь к привычной прохладе.              Хёнджин медленно отпустил Феликса и сделал шаг назад. Холод тут же сковал влажную кожу. Феликс, чувствуя, как дрожат колени, с трудом натянул шорты обратно. Его руки не слушались.              Он повернулся.              Хёнджин стоял посреди раздевалки, приводя себя в порядок. Он выглядел... разбитым. И при этом пугающе красивым. Его грудь все еще ходила ходуном, а на шее, там, где укусил Феликс, уже наливался темный синяк.              Они смотрели друг на друга в тишине. Магия момента рассеялась, оставив после себя запах секса, пота и стыда.              – Это... – начал было Феликс, но голос его подвел.              Хёнджин поднял руку, прерывая его. Лицо его снова закрылось той самой непроницаемой маской принца, хотя в глазах всё еще тлели угли.              – Это ничего не значит, – холодно произнес он. – Мы просто спустили пар. Адреналин. Гормоны. Называй как хочешь.              Он поднял с пола свое джерси и натянул его, скрывая следы когтей Феликса на спине.              – Завтра на льду всё будет по-старому, – продолжил Хёнджин, поднимая свой шлем. – Ты – мой соперник. Я – твой капитан... в каком-то смысле. Не вздумай вообразить себе, что мы теперь друзья или, упаси боже, парочка.              Феликс почувствовал, как внутри поднимается горькая, колючая обида. Он выпрямился, стараясь сохранить остатки гордости, хотя все тело ныло, а на бедрах горели огнем следы чужих пальцев.              – Не волнуйся, Хван, – выплюнул он, поднимая свою экипировку. – Я не страдаю галлюцинациями. Ты всё тот же самовлюбленный мудак, каким был час назад. Просто теперь я знаю, что ты стонешь, как девчонка.              Глаза Хёнджина сузились, но он промолчал. Он лишь коротко кивнул на дверь.              – Иди в душ первым. Я не хочу пахнуть тобой.              – Взаимно, – бросил Феликс.              Он схватил полотенце и направился в душевую, стараясь не хромать, хотя каждое движение отдавалось болью в пояснице.              Вода смывала пот, но не могла смыть ощущение чужих рук на коже. Феликс прислонился лбом к холодной плитке, закрыв глаза.              Это была разрядка. Да. Просто разрядка.              Но почему тогда в груди было так пусто, словно Хёнджин вместе с этой грубостью забрал часть его души?              А в раздевалке, оставшись один, Хван Хёнджин медленно опустился на скамью, закрыв лицо руками. Его пальцы коснулись губ, которые всё еще горели от поцелуев Феликса.              – Черт, – прошептал он в тишину. – Черт бы тебя побрал, Ли Феликс.              Линия фронта была стерта. И теперь они оба стояли на руинах, не зная, как воевать дальше, когда враг оказался на вкус слаще победы.              

***

             На следующее утро за завтраком атмосфера в столовой была напряженной. Сынмин, как всегда проницательный, переводил взгляд с Феликса на Хёнджина, подозрительно прищуриваясь.              – Вы что, ночью лед зубами грызли? – спросил он, помешивая кашу. – Вид у обоих такой, будто по вам проехал заливочный комбайн. И почему у тебя, Ликс, пластырь на шее?              Феликс подавился соком, а Хёнджин даже не поднял головы от своего телефона.              – Растяжение, – коротко бросил Феликс. – Неудачно упал на тренировке.              – Упал он, – пробормотал Сынмин, явно не поверив ни единому слову.              В этот момент в столовую вошли Минхо и Хан. Джисон шел чуть позади тренера, его лицо светилось мягким румянцем, а в движениях появилась какая-то новая, уверенная грация. Минхо, проходя мимо их стола, на секунду задержал руку на плече Хана – жест был мимолетным, но в нем читалось столько невысказанного, что Феликсу снова стало не по себе.              – Десять минут до сбора, – сухо объявил Минхо. – Хван, Ли – сегодня работаете в паре на вбрасываниях. Надеюсь, ваш «адреналин» не иссяк.              Хёнджин наконец поднял взгляд и столкнулся глазами с тренером. Минхо смотрел на него с легким прищуром, словно видел насквозь – и синяк под ключицей, и ту пустоту, которую Хван так тщательно скрывал.              – Не иссяк, тренер, – ответил Хёнджин, и в его голосе снова зазвенел металл.        Феликс сжал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Игра продолжалась. И тишина, которая теперь стояла между ним и Хёнджином, была громче любого крика. Она кричала о том, что «ничего не значит» – это самая большая ложь, которую они когда-либо произносили.