Cold Hands, Hot Blood

      Путь в тренировочный лагерь «Сораксан» на автобусе занял несколько часов, но для Хана Джисона это время растянулось в вечность. Он сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как огни Сеула сменяются мрачными силуэтами сосен.              Джисон чувствовал себя так, словно его везут на казнь, которую он сам же и заказал.              Двумя рядами впереди сидел Ли Минхо. Он не смотрел в окно. Он читал какие-то документы, и свет от лампы над его сиденьем подчеркивал идеальный профиль, который Хан знал наизусть по сотням фотографий и видеозаписей матчей. Минхо был не просто тренером. Он был человеком, из-за которого Джисон когда-то решил, что синяки от шайб и вечная боль в суставах – это малая цена за право стоять на том же льду.              Когда автобус наконец затормозил у главного корпуса, и игроки начали лениво выползать наружу, Минхо встал. Он не смотрел на Чана или Чанбина. Его взгляд, точный и острый, как скальпель, сразу нашел в толпе Джисона.              После расселения Минхо подошел к Хану.              – Хан, – коротко бросил он. – Ты будешь жить один.              – Но... разве мы не селимся по двое? И как же Сынмин? – робко спросил Джисон, сжимая лямки своего огромного баула.              Минхо подошел ближе. В полумраке горной парковки он казался еще выше и внушительнее.              – Ты здесь – единственный вратарь, которого я выбрал лично, Джисон-и, – его голос понизился, становясь похожим на рокот надвигающейся грозы. – И я не собираюсь оставлять твою подготовку на волю случая. В 302-й ты будешь жить один. Пока я не решу иначе. Сынмин будет жить с Чонином, я ему только что сказал.              Джисон сглотнул. Он знал, что 302-я – это комната прямо напротив комнаты тренера. Прямо в зоне его тотального контроля.              

***

             Первые три дня в лагере были адом. Минхо не просто тренировал – он препарировал Хана. На льду тренер был беспощаден. Пока остальные игроки отрабатывали маневры, Минхо лично вставал на точку вбрасывания и расстреливал ворота Джисона шайбами.              – Ты слишком медленный, Хан! – кричал он, и эхо его голоса заполняло пустую арену. – Твоя реакция – как у сонной улитки. Ты хочешь в сборную или в кружок по рисованию?              Шайба за шайбой ударялись о щитки, о ловушку, а иногда – болезненно – в незащищенные места. К концу тренировки Джисон едва держался на ногах. Его руки дрожали, а под шлемом лицо было мокрым от слез, которые он отчаянно пытался скрыть.              Вечером четвертого дня, когда Джисон сидел в своей комнате 302, пытаясь намазать мазью ноющее плечо, в дверь постучали. Коротко, властно.              Минхо вошел без приглашения. Он закрыл дверь на замок и остановился, глядя на Хана, который от неожиданности выронил тюбик с мазью.              – Ты сегодня плохо работал, – сказал Минхо, проходя вглубь маленькой комнаты. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, который Джисон привык видеть на льду.              – Я... я старался, тренер Ли, – прошептал Хан, пытаясь прикрыться футболкой.              Минхо сел на край его кровати. Тишина в комнате стала густой.              – Я не хочу, чтобы ты «старался», Джисон. Я хочу, чтобы ты принадлежал этому льду. И мне.              Он протянул руку и взял тюбик с мазью.              – Повернись.              – Что?              – Повернись спиной, я сказал.              Джисон послушно развернулся, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Холодные пальцы Минхо коснулись его кожи, и Хана пробила дрожь – не от холода, а от того, как уверенно и в то же время бережно эти пальцы начали втирать мазь в его ушибленное плечо.              – Ты ведь смотрел на меня в юниорах, – негромко произнес Минхо. Это не был вопрос. – Я видел тебя на трибунах. Мальчишка с огромными глазами, который задерживал дыхание каждый раз, когда я выходил на лед. Думаешь, я забыл?              – Я не думал, что вы заметите... – голос Хана сорвался.              – Я замечаю всё, что имеет потенциал, – Минхо закончил с мазью, но не убрал руки. Его ладонь легла на шею Джисона, большой палец медленно погладил пульсирующую жилку. – И всё, что должно принадлежать мне. Ты ведь хочешь этого, Джисон-и? Хочешь быть под моим присмотром?              Хан закрыл глаза, отдаваясь этому прикосновению. Всю свою жизнь он искал этого признания от своего кумира. И сейчас, в этой тесной комнате, оно обретало форму – властную, подавляющую, но такую необходимую.              – Да, – выдохнул он. – Да, хён.              Минхо резко развернул его к себе за плечи, заставляя смотреть в глаза.              – Тогда забудь о нежности на льду. Там я буду твоим худшим кошмаром. Но здесь...              Он наклонился и коснулся лба Джисона своим лбом.              – Здесь ты можешь быть просто моим. Понял?              – Понял.              В ту ночь в 302-й комнате родилось нечто, что нельзя было назвать просто романом. Это был договор – о подчинении, о безграничном доверии и о боли, которая становится связующим звеном.              

***

             Вскоре Феликс, Хёнджин и остальные ребята начали замечать странности, но они видели лишь верхушку айсберга.              Минхо начал использовать Хана как пример «идеальной дисциплины», но за этим скрывалась изощренная игра. На льду он мог отчитать Джисона перед всей командой за малейший промах, доводя его до состояния аффекта. Но как только они оказывались в коридоре общежития, Минхо менялся.              Один из таких моментов произошел после утренней тренировки, за несколько дней до той самой ночной отработки со скребками.              Хан стоял у своего шкафчика в раздевалке, когда все уже ушли. Он был полностью разбит – Минхо только что заставил его сделать пятьдесят дополнительных сейвов под крики о том, что он «бесполезный мешок».              Дверь в раздевалку открылась. Минхо вошел, заперев её на засов. Он подошел к Хану и без слов притянул его к себе, зарываясь лицом в его волосы.              – Ты был сегодня великолепен, – прошептал Минхо. Его голос был полной противоположностью тому ледяному тону, которым он орал на льду десять минут назад.              – Но вы сказали... – Джисон всхлипнул, вцепившись в рубашку тренера.              – Я сказал это, чтобы они видели в тебе стену, – Минхо отстранился и большими пальцами вытер слезы с щек Хана. – Но я видел, как ты держался. Твоя воля – это то, что я в тебе обожаю. Посмотри на меня.              Джисон поднял глаза.              – Мне было больно, хён.              – Знаю, – Минхо улыбнулся – той самой редкой, теплой улыбкой, которую видел только Хан. – Иди ко мне.              Он усадил Джисона на скамью, а сам опустился на колени между его ног. Это была странная, почти сакральная картина: великий Ли Минхо, которого боялась вся корейская лига, бережно развязывал шнурки на коньках своего вратаря.              – Ты мой, Джисон-и. Помни об этом, когда я буду кричать. Помни об этом, когда я буду наказывать тебя. Каждое мое слово – это способ сделать тебя сильнее. Ты ведь веришь мне?              – Верю, – Джисон протянул руку и коснулся волос Минхо. – Больше, чем себе.              – Хороший мальчик, – Минхо поднялся и поцеловал его – не грубо, а долго, властно, забирая всё дыхание, словно запечатывая клятву.              Именно в этот момент в раздевалку попытался зайти Феликс, и Минхо пришлось «играть» роль жесткого тренера, поправляя Хану воротник и отдавая резкие приказы. Феликс увидел лишь доминирование, но он не видел того, как за секунду до этого Минхо шептал Хану о том, как он им гордится.              

***

      Джисон не мог уснуть. В 302-й комнате было слишком тихо, а мысли о предстоящих отборочных играх давили на него. Он услышал, как в 304-й Хёнджин и Феликс снова о чем-то спорят – их голоса были приглушенными, но полными яда.              В дверь тихо поскреблись. Хан знал этот звук.              Минхо вошел в комнату в одной черной футболке и широких штанах. Он выглядел домашним, почти уязвимым, если бы не этот тяжелый взгляд.              – Не спишь? – спросил он, закрывая дверь.              – Жду тебя, – честно ответил Хан, отодвигаясь и освобождая место на кровати.              Минхо лег рядом, притягивая Джисона к себе. В темноте комнаты они были просто двумя людьми, а не тренером и игроком.              – Ты завтра будешь чистить лед с этими двумя идиотами, – тихо сказал Минхо. – Мне нужно, чтобы они научились работать в паре, а ты... ты будешь моим рычагом давления на них.              – Вы используете меня? – Хан приподнялся на локте, глядя на профиль Минхо.              – Я использую всё, чтобы добиться цели, – Минхо повернул голову к нему. – Но тебя я использую по-особенному. Ты – моя правая рука, Джисон. Мои глаза на этом льду. Я буду строг с тобой завтра, при них. Чтобы они не расслаблялись. Ты выдержишь?              – Если ты будешь рядом – выдержу всё, – Джисон прижался к его груди, слушая мерный стук сердца.              Минхо обнял его крепче.              – Я всегда рядом. Даже когда кажется, что я готов тебя уничтожить. Помни: никто не имеет права касаться тебя или критиковать тебя, кроме меня. Ты – моя личная собственность, Хан Джисон.              – Твоя, – эхом отозвался Хан.              

***

             И вот наступила та ночь.              Когда Феликс и Хёнджин гоняли по льду, выплескивая свою агрессию, они не знали, что за несколько минут до появления на арене Минхо и Хан стояли в тени трибун.              Минхо прижимал Джисона к холодной бетонной стене в коридоре, ведущем к катку. Его руки были под курткой Хана, согревая его замерзшую кожу.              – Сейчас мы выйдем туда, – шептал Минхо прямо в губы Джисону. – Я буду требовать от тебя невозможного. Ты будешь стоять в воротах, пока я не скажу «хватит». Это будет больно, Хан. Это будет унизительно перед ними. Ты готов?              Джисон тяжело дышал, его глаза блестели от предвкушения и преданности.              – Да, хён. Сделай это.              – Мой смелый вратарь, – Минхо коротко, но глубоко поцеловал его, а затем его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску тренера Ли. – Пошел.              Они вышли на свет. Феликс увидел жесткого Минхо и покорного Хана. Он услышал угрозы о чистке льда до утра. Он видел, как Хан ловит шайбы, едва не теряя сознание от усталости.              Но Феликс не видел главного.              Когда тренировка закончилась, и Минхо сказал Хану:              – Я зайду позже проверить, тепло ли ты укрылся, – это не была угроза новой проверки. Это было обещание.              Обещание того, что в 302-й комнате, когда закроется дверь, Минхо снова станет тем, кто лечит раны, которые сам же нанес. Тем, кто будет шептать «мой Джисон-и» до самого рассвета.              

***

             После того как Феликс прошел мимо комнаты 302 и увидел полоску света, внутри происходило то, что он никогда бы не смог вообразить.              Хан сидел на полу, прислонившись к груди Минхо. Его плечи подрагивали – не от плача, а от нервного перенапряжения. Минхо сидел позади него, опираясь на кровать и медленно расчесывая пальцами его спутанные волосы.              – Ты пропустил только одну шайбу из десяти, – тихо сказал Минхо. – Это лучший результат за всю неделю.              – Ты был очень зол, – прошептал Хан, откидывая голову на плечо тренера.              – Я играл свою роль, – Минхо поцеловал его в макушку. – Но внутри я хотел подойти и увести тебя оттуда еще после третьего броска. Ты замерз.              Он поднялся и вытащил из шкафа теплое одеяло, укутывая в него Джисона, как в кокон.              – Завтра я дам тебе перерыв на два часа. Скажу остальным, что ты на «индивидуальном разборе теории». На самом деле ты будешь спать здесь. Понял?              Хан улыбнулся – слабо, но искренне.              – Понял, хён. Спасибо.              Минхо выключил основной свет, оставляя только маленькую настольную лампу. Он поднял Хана как принцессу, уложил на кровать и лег рядом, притягивая «кокон» к себе.              – Хёнджин и Феликс... они сегодня сорвались, – вдруг сказал Хан. – Я видел их глаза, когда мы уходили. Там была война.              – Там была не война, – Минхо хмыкнул, закрывая глаза. – Там была жажда. Они слишком похожи, чтобы просто ненавидеть друг друга. Они уничтожат друг друга, прежде чем поймут, что произошло.              – А мы? – Хан прижался ближе.              – А мы уже прошли через это, – ответил Минхо, засыпая. – Мы уже на другом берегу, Джисон-и. Там, где боль и любовь – это одно и то же.              В комнате 302 воцарилась тишина. Это была тишина понимания и абсолютной власти одного человека над другим, принятой добровольно и с обожанием. Тишина, которая была гораздо прочнее любой линии скотча на полу.