Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Не двигаясь в густой, теплой жиже капсулы, думал, уставившись в потолок мутными глазами: Приоткрыл глаза во мгле ночной, в пробирке ёбанутого учёного Кёдая. Бля. Ух, рифма пошла. От скуки смертной умиряю я. Хм, а кто это «я»? Старым именем называться, теребить прошлые воспоминания — не комильфо. Не знаю, что и как случилось, но не позволено мне теперь из-за этого переживать. Один несчастный день — и всё, конец. Мысленно вздохнул. Ладно. Как звать себя в этом причудном мире? Каином? Авелем? Библейская тематика — не моё. Да и оба закончили плохо. Например, Алекса Мерсера военные прозвали Зевс. Звучит круто. А мне какое имя позаимствовать? Было бы прикольно назваться Деку и троллить Изуку... Ладно, Зевс — это скорее кличка. Есть одно, которое нравится: Александр Андерсон. Не священник, конечно, но звучит... с достоинством. Как укоренённое дерево. А кличка будет... Тор. Не бог, а молот. Инструмент, который бьёт. Отлично. Определилось. В это время за толстым стеклом доктор Кёдай Гаро мерно ходил между рядами капсул. Скрип его подошв по кафелю, тихое жужжание оборудования, щелчки записей в потрёпанном блокноте. Он остановился у одной из ёмкостей, внимательно всматриваясь в её содержимое. Внутри, в зеленоватой жидкости, медленно покачивался двенадцатилетний мальчишка. Лицо — вытянутое, с резкими, чёткими чертами. Из-под полуприкрытых век слабо светились ярко-красные зрачки, неестественно яркие на фоне бледной, почти фарфоровой кожи. Брови, слегка густые, были нахмурены, создавая вечное выражение внутренней сосредоточенности. Губы тонкие, расслабленные. Тёмные волосы, средней длины, плавали вокруг головы, словно водоросли. Пряди небрежно падали на лоб, частично закрывая глаза. Тело — худощавое, но с угадывающейся, неестественной для ребёнка, рельефной мускулатурой. Левая половина туловища и рука до локтя были окрашены в тёмный, фиолетово-багровый оттенок, словно плоть была обожжена изнутри. Кожа там казалась более плотной, почти панцирной. Доктор что-то пробормотал себе под нос, долго и задумчиво почесал затылок костяшкой ручки. Раздался сухой звук скребущейся щетины. Затем он сделал пометку и, щёлкнув кнопкой на панели, двинулся дальше. Его тень скользнула по стеклу и исчезла. Ладно. Наверное, пора осваиваться. Что я вообще могу? Память тела подкинула обрывки: вспышка боли, ощущение растущей из-под кожи костяной пластины, пальцы, удлиняющиеся и теряющие кожу, превращаясь в острые белые когти... Жутковато, но... прикольно. Это было похоже на управление собственной плотью. Причём мутация откатывалась назад по желанию, словно временный эффект. Без усилий. Без затрат на саму трансформацию — будто кости и мышцы были податливой глиной. Но были и нюансы. Отращивание совершенно новой ткани — плоти, мышц, костей — давалось тяжело. Вспоминалась всепоглощающая, звериная ярость голода. Мальчик не кидался на людей, но готов был, кажется, съесть собственные ботинки. Логично: для новой руки нужны белки, коллаген, минералы. Ресурсы тела не безграничны. Новая конечность — это дополнительный насос для сердца, нагрузка на лёгкие, риск упавшего давления и полного истощения. Хм, это я сейчас про Алекса Мерсера подумал. Он ведь тоже своей массой управлял. Так что же делать? Эта субстанция вокруг питает и меняет. Значит, надо её использовать. Направлять мутацию. Но это... ёжики зелёные, сложно. Медленно, день за днём, пытался сдвинуть эту инертную массу внутри себя. Сначала — ничего. Тупая, бесплодная концентрация, будто пытаешься пошевелить ухом, которым никогда не шевелил. Но потом... случился щелчок. Глухой, внутренний. Не в мышцах — в самом восприятии. Что-то дрогнуло. Не по сознательной команде, а по глубинному желанию-приказу, сформированному в самой сердцевине воли. Инстинктивно, но уже пропущенному через фильтр цели: нужно выдержать удар Захотел, чтобы рука стала крепче, чтобы выдержала удар. И плоть в предплечье отозвалась — сгустилась, уплотнилась, будто налилась расплавленным металлом. Всего на секунду. Расплата — волна сосущей, огненной пустоты под рёбрами. Питание. Нужно больше этой жижи. Начал впитывать активнее. Не просто позволять раствору просачиваться в поры, а тянуть его, фильтровать, выцеживать нужные компоненты. Процесс шёл мучительно медленно, с сопротивлением, будто учился двигать отдельной мышцей после долгой комы. Учился лепить себя изнутри, как жутковатый скульптор. Но прогресс заметили. Датчики в капсуле, должно быть, зафиксировали аномальные всплески: скачки метаболизма, микросокращения мышц в состоянии искусственного сна. На него стали смотреть чаще. Сквозь стекло чувствовался тяжёлый, изучающий взгляд. Пришлось тратить силы не на рост, а на маскировку. Нужно было стать идеальным овощем. Пустым сосудом. Отключить мозги. Стать как Луффи в той битве. Не думать. Просто быть. Реагировать. Не анализировать. Дышать. Существовать. Ни одной лишней мысли, ни одной искры страха или гнева. Отключить мозгиии... И в эти моменты полного, почти медитативного самоустранения, иногда слышал их. Голоса, доносящиеся сквозь толщу стекла и жидкости, приглушённые, но отчётливые. За зелёноватым стеклом, в холодном сиянии неоновых ламп, стояли двое. Доктор Кёдай нервно перебирал свой блокнот. Пальцы в стерильных перчатках с лёгким шуршанием листали страницы, постукивали по распечаткам графиков. Рядом, небрежно прислонившись к консоли с мигающими огоньками, был Он. Все За Одного. Его тёмный костюм был безупречен, поза — расслаблена, но пространство вокруг него словно сгущалось, тяжелело, как воздух перед разрядом молнии. — Интересный экземпляр, — голос ВЗО был ровным, безэмоциональным, будто он комментировал погоду. — Показатели роста биомассы на семнадцать процентов выше, чем у предыдущей партии. Нервная активность в состоянии покоя... хаотична. Всплески альфа-ритмов там, где должны быть дельта-волны бессознательного. — Д-да, сэр, — Кёдай кивнул, поправляя очки. Пластиковая оправа скрипнула о его потный висок. — Субъект №13. Проявил раннюю, почти мгновенную адаптацию к раствору V-типа. Наблюдаем ускоренную дифференциацию мышечных волокон и... странную избирательность. Он не просто поглощает раствор. Кажется, он выбирает, какие компоненты усваивать в первую очередь. Эффективность — девяносто четыре процента. У остальных — не выше семидесяти. ВЗО медленно повернул голову. Его взгляд, невидимый из-за маски, но ощущаемый как физическое давление, скользнул по контурам тёмной, замершей фигуры в капсуле. — Избирательность, — повторил он. В ровный тон вкрался лёгкий, леденящий оттенок живого интереса. — Не слепая прожорливость Ному. Не животный инстинкт. Это... почти разумный метаболизм. Признак зарождающегося сознания? Или сбой в программировании лимбической системы? Доктор сглотнул. Он ненавидел эти вопросы. Предпочитал цифры, формулы, проценты. Не философию. — Мы... ввели дополнительные ингибиторы нейронной активности. Чтобы подавить возможные очаги сопротивления. По всем показателям, высшие функции должны быть подавлены. Это должна быть чистая биоплазма, готовая к принятию команды. — Должна быть, — мягко парировал ВЗО, и от этой мягкости у Кёдая похолодело под ложечкой. — Но вы же видите графики, доктор. Видите эту... аномалию. Он развивается быстрее других. Слишком быстро. И слишком целенаправленно. Сделал шаг ближе к стеклу. Его собственное отражение, искажённое и тёмное, наложилось на неподвижный силуэт Андерсона. — Вы говорите об ингибиторах и подавлении. А я вижу потенциал. Сырую, неотёсанную глину, которая пытается принять форму сама, без гончара. Это либо брак, доктор... — ВЗО повернулся. Взгляд, невидимый, но ощущаемый как прицел, снова упал на Кёдая. — ...Либо нечто новое. Не просто Ному. Эволюция Ному. Росток воли в теле идеального оружия. Понимаете, что это значит? Кёдай понимал. Это означало либо величайший прорыв, который вознесёт его, либо катастрофу, которая сотрёт в порошок. — Усилим мониторинг! — быстро выпалил он. — Введём протокол дополнительной стабилизации. Если это сбой — устраним. Если это... эволюция, — слово далось с трудом, — направим её в нужное русло. Можем попробовать имплантировать базовые поведенческие шаблоны на подкорковом уровне... — Нет. Отрезал резко. ВЗО снова смотрел на капсулу, и в его замершей позе читалась неподдельная задумчивость. — Не надо ничего ломать. Наблюдайте. Записывайте. Дайте этому... ростку... развиться. Интересно, к какой форме он стремится. — Замолчал на мгновение. Следующая фраза прозвучала тише, почти для себя, но оттого не менее чётко: — Сила, обретшая разум... но разум, который мы вырастим правильным. Представьте, доктор. Оружие, которое не просто ждёт команды. Которое понимает её. Может учиться, адаптироваться, думать на поле боя... но думать так, как нужно нам. Это будет не солдат. Это будет полководец из плоти и тьмы. Кёдай молчал, поражённый масштабом безумия, звучавшего в этих словах как высшая прагматика. — Усильте питательный раствор, — отдал приказ ВЗО, уже отворачиваясь. — Дайте ему всё, что он просит. Хочу видеть, на что он способен. Но, доктор... — снова остановился, не оборачиваясь. — Если этот «росток» потянется не к тому солнцу... если в нём проснётся нечто... чужеродное... вы знаете, что делать. Даже самый перспективный сорняк вырывают с корнем, если он угрожает всему саду. — П-понятно, сэр, — прошептал Кёдай, чувствуя, как липкий пот стекает по позвоночнику под стерильным халатом. Когда мерные, уверенные шаги ВЗО окончательно затихли в дальнем конце коридора, доктор ещё долго стоял перед капсулой №13. Вглядывался в полумрак за стеклом. И вдруг ему показалось — нет, почудилось — что те два узких, красных пятна-зрачка в глубине на миг встретились с его взглядом. «...встретились с его взглядом. Или просто стекло так преломило свет? Нет... В том взгляде не было хаоса Ному. Была тишина. Слишком уж разумная тишина. Холодная. Оценивающая. Полный чего-то настолько чужого, что от этого по коже пробежали мурашки. Он резко дёрнулся, засеменил к консоли и дрожащими пальцами ввёл команду, утраивая дозу седативных препаратов. На всякий случай. А внутри капсулы, в самой глубине искусственно усыплённого сознания, теплилась и не гасла одна-единственная, отточенная как бритва мысль, тщательно скрытая под слоями ложных мозговых волн: Слышал, уроды. Растите себе полководца. Только смотрите, как бы он первым делом не перерезал всем глотки. И процесс впитывания жижи продолжился. Теперь — с новой, тёмной и методичной яростью.