Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Мерцающий синий свет от экрана лизал тёмные, бугристые очертания фигуры, застывшей посреди тренировочной клетки. Из динамиков, с лёгким шипом, вырывались резкие крики, звон цепей, глухой гул ударов по матам. На экране двое обезличенных бойцов сходились в очередном клинче. Мускулы на спине Андерсона, под плотной, фиолетово-чёрной кожей, дрогнули — не спонтанно, а точным, зеркальным ответом. Плечо подало вперёд, таз провернулся, тяжёлая ступня прочертила по бетону полукруг. Повтор. Снова. Ещё раз. Суставы двигались с пугающей, почти бесшумной плавностью, отрабатывая чужой мыслеобраз до автоматизма. Потом пошли комедийные шоу. Резкая, фальшивая музыка. Гротескные падения. Из его горловой щели вырвался звук — не смех, а короткий, сухой выдох, больше похожий на шипение пара. Он поднял ладонь, массивную, с костяными выступами на костяшках, и приставил её к тому месту, где скрывалось ухо под кожным капюшоном. Наклонил голову. Поза «Что-я-не-расслышал» вышла идеально. В грудной клетке, там, где должен быть смех, лишь слабо ёкнула и отпустила тугая пружина напряжения. Дни сливались. Реслинг, драмы, боевики. Пародия стала ещё одним бессловесным языком, мышцей, которую он неосознанно качал, спуская стресс, как стравливают пар. А потом экран, после особенно оглушительного краха тела о ринг, замер. Финальные титры проплыли и сменились… плавными фортепианными аккордами. Камера мягко плыла по ухоженному саду. На экране мужчина в безупречном костюме галантно протягивал руку даме. В углу комнаты, за пультом, раздался ровный, присвистывающий храп. Сотрудник, юный ассистент с тёмными кругами под глазами, сполз в кресле, подбородок уткнулся в грудь. Экран продолжал жить своей жизнью: теперь симпатичная женщина на мягком ковре объясняла, как правильно пеленать младенца, демонстрируя движения на кукле. За ней последовали ролики: «Кризисы подросткового возраста», «Искусство активного слушания», «Поощрение и границы». Оранжевые щели-глаза в капюшоне сузились до тонких, светящихся полосок. Пальцы, лежавшие на бёдрах, слегка поскребли по собственной, бронированной коже. Тихий, сухой звук, будто точильный камень провели по камню. Интересно. Курсы для идеальных отцов и джентльменов. В подпольной лаборатории по созданию монстров. Ирония толщиной в эту дурацкую цепь на шее. Но это… да. Это можно использовать. «Субъект проявляет неагрессивные, просоциальные паттерны, закреплённые медиа-контентом». Идеальный предлог для сбоя. Для «неправильного» понимания приказа. «Защитить» вместо «уничтожить». «Успокоить» вместо «атаковать». Мысль крутилась, оттачиваясь, как лезвие, пока на экране добрый мультяшный герой учил делиться игрушками. Резкий, пронзительный звук сирены отбоя прорвал тишину. Ассистент вздрогнул, чуть не свалившись с кресла. Он потёр глаза, взгляд метнулся к экрану — и застыл в ужасе. На нем мягким голосом говорили о важности родительских объятий. Парень засуетился, сгреб в охапку планшет, пальцы затряслись, с трудом попадая по кнопке выключения. Экран погас, оставив после себя тёмное, пыльное зеркало, в котором отражалось неподвижное чудовище. На следующий день в лабораторию ворвался Кёдай. Дверь захлопнулась об стену с оглушительным треском. Его лицо, обычно бледное, сейчас было красно-багровым. Жидкие усики подрагивали. — Идиот! Безмозглый, ни на что не годный червь! — Его слюна брызнула на стерильный пол, когда он тыкал костлявым пальцем в грудь виновато бледневшего ассистента. Планшет в его руках хрустнул от напряжения. — Ты что, спал? Спал, когда отвечал за ключевой эксперимент?! Ты залил в его нейронные пути… в что?! В слюнявые нравоучения! Он вырвал у ассистента тот самый планшет, яростно листая историю просмотра. Его дыхание стало тяжёлым, свистящим. Затем он замер, очки бликнули холодным светом. Резко развернулся и, не глядя на Андерсона, зашагал к своему терминалу, отрывисто стуча по клавишам. Час спустя в лаборатории вновь повисло знакомое, сгущающее воздух давление. Все За Одного слушал доктора, стоя абсолютно неподвижно. Кёдай выкладывал данные, голос прыгал от ярости к подобострастию. — …и таким образом, случайно была загружена целая серия деструктивных… то есть, социально-ориентированных паттернов, сэр. Это непредвиденный сбой. Риск нарушения боевого программирования! ВЗО медленно повернул голову. Не к Кёдаю. К капсуле, за толстым стеклом которой висела тёмная, замершая фигура. — Сбой? — его голос был мягким, задумчивым. — Или… дополнительный инструмент? Томуре не хватает именно этого: понимания социальных шифров, скрытых правил. Управления людьми не только страхом. Этот «багаж» может быть полезен. — Но другие образцы! — выдавил Кёдай, потирая переносицу. — Они нестабильны. У них нет его… пластичности. Его адаптивности. Чтобы повторить такой результат с нуля, потребуются годы. Пять. Семь. Минимум. Все За Одного помолчал. Его скрытый взгляд, казалось, взвешивал что-то незримое. — Принято, — наконец прозвучало. — Пусть №13 завершит этот… необычный курс. Добавьте практические задания. Симуляции. А затем… — он сделал лёгкую паузу, и в ней повеяло ледяным сквозняком будущего, — …выпустим его в свет. В контролируемую среду. Посмотрим, как эта новая «прошивка» взаимодействует с миром. Как он себя… проявит. Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Кёдай остался стоять, глядя вслед, потом его взгляд медленно, полный смеси страха и любопытства, скользнул к капсуле. А внутри, в густой, питательной тьме, угол рта с пилой зубов дрогнул едва заметно. Не ухмылка. Скорее, тень усмешки. Первый, едва намеченный шаг начерченного плана. Отлично. Выпустят на прогулку. С новыми правилами. Новой ролью. Посмотрим, какую именно пьесу я сыграю, господа режиссёры. Обещаю, сюжет вас… удивит.