Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Холодный утренний воздух леса ворвался в лёгкие, резкий и терпкий после стерильной атмосферы капсулы. Каждый вдох обжигал, пахнул сырой землёй, хвоей и чем-то далёким, городским — выхлопами и пылью. Под ногами хрустели прошлогодние шишки и ветки. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, бросало на тёмную, бугристую кожу пятна тепла. Стальной обруч на шее давил на ключицы — знакомый, неотъемлемый груз. Но цепи не было. Только этот круг, холодный и плотно прилегающий. Город начался с шума. Сначала далёкий, как прибой, а потом нарастающий: рёв моторов, клаксоны, смутный гул голосов, музыка из открытых окон. Асфальт под босыми ступнями был тёплым, неровным, с вкраплениями мелкого щебня. Он двигался медленно, плавно, стараясь не делать резких движений. Прохожие расступались. Не с криком, не с паникой. Они замирали на полшага, глаза скользили по его двухметровой фигуре, обтянутой чёрной майкой и шортами, по оранжевым щелям в капюшоне, по оскалу частых зубов. Потом отводили взгляд и ускорялись, или пятились к витринам, делая вид, что рассматривают товар. Шепотки висели в воздухе, как мошкара: «...что это?..», «...герой?..», «...страшно...». Какого хрена? Я же ходячий кошмар. А они... как на странную собаку смотрят. Осторожно, но без истерик. Взгляд скользнул по группе подростков у стены. Одна девчонка, с пирсингом в брови, не отводила глаз. Не со страхом. С... любопытством? Её подруга что-то прошептала ей на ухо, и та покраснела, но продолжала смотреть. Мужик в костюме, разговаривающий по телефону, на секунду прервался, оценивающе скользнул взглядом по рельефу мускулов на руках, потом брезгливо сморщился и отвернулся. Жадно. Некоторые смотрят именно жадно. Интересная реакция. Страх и... влечение. Два в одном. На перекрёстке грохот и вспышка света вырвались из боковой улицы. Звон разбитого стекла. Женский крик, не испуганный, а яростный: «Стоять!» Толпа на тротуаре заволновалась, попятилась. Андерсон остановился, встроившись в линию зевак. В центре небольшой площади, усыпанной осколками витрины, металась фигура в тёмном кипао. Блондинка. Платье облегало каждую линию, каждый изгиб тела-песочных часов. Вырезы по бокам вздымались с каждым резким движением. Её глаза, ярко-жёлтые, с вертикальными зрачками, горели холодным гневом. За ней, пятясь, бежали трое в потрёпанной одежде, с мешками в руках. — Драконья ярость! — её голос прозвучал чётко, как удар колокольчика. И её тело поплыло, изменилось. Кожа заиграла перламутром, вытянулась. Из спины вырвались, разорвав ткань, огромные белые крылья. Руки стали лапами с когтями. Хвост, мощный и гибкий, взметнулся, сбивая рекламный щит. Гуманоидный дракон на четырёх лапах, с сохранившимся лицом и пышными волосами, рявкнул — звук низкий, вибрирующий, от которого задрожали стёкла в уцелевших окнах. Грабители не растерялись. Один вздыбился, рванув на себе футболку — его тело налилось, стало бугристым, каменным, выросло на полтора метра. Второй взвыл, и его мышцы вздулись, как мехи, кожа покраснела. Третий встал в низкую стойку, ладони приняли форму лезвий. Дракониха не стала ждать. Белое пятно — и она уже там. Четыре лапы оттолкнулись от асфальта с сухим скрежетом когтей. Два сцепленных когтистых кулака врезались в подбородок каменного злодея снизу вверх. Тот оторвался от земли, завис в воздухе на миг — лицо исказилось немым удивлением — и полетел назад, как пустая коробка. Не давая ему упасть, она прыгнула, поймала его в воздухе, развернулась всем телом — и швырнула в краснокожего силача. Удар, глухой стон, клубы пыли. Третьему, со стальными ладонями, досталось хвостом. Удар хлыстом, свист рассекаемого воздуха — и тело отбросило к стене, где оно осело, медленно сползая. Тишина. Только тяжёлое дыхание дракона, превращающегося обратно в девушку. Платье, чудом уцелевшее, вновь облепило её фигуру. Она поправила прядь волос, смахнула пыль с плеча. Андерсон стоял, скрестив руки на груди. Один из зрителей, старичок в кепке, ахнул: «Вот это да!» Кто-то начал аплодировать. Медленно, задумчиво, массивный палец с костяным выступом поскрёб по подбородку. Кожа издала лёгкий, сухой звук, будто наждачная бумага. — Эй. Ты. Голос — резкий, прямой, без колебаний. Рядом с ним оказалась она. Белая шевелюра ниже талии, красные глаза, смотрящие без тени страха. Длинные кроличьи уши, слегка подрагивавшие, улавливая каждый звук вокруг. Белое боди, металлические пластины на животе. Хвост-помпон. — Стоишь тут, как памятник. Не помогаешь, не убегаешь. Кто такой? — её взгляд скользнул по его ошейнику, по капюшону, задержался на оскале. В её глазах не было ни отвращения, ни восхищения. Чистая, жёсткая оценка. Кожаный капюшон с мягким, почти шелковистым шуршанием повернулся в ее сторону. Движение было неестественно плавным, как у совы. Когда зазвучал голос, он вырвался снизу, из самой груди — низкое, хриплое клокотание, будто две каменные плиты терлись друг о друга, но слова были отточены и ясны: — Виноват. Просто наблюдал за искусством. Ваша коллега демонстрировала высший пилотаж. Завораживающе. Пауза. Оранжевые щели в темноте капюшона сузились на миллиметр, становясь тоньше, острее. Свет в них пульсировал, оценивая. — Я причиняю беспокойство? Или, быть может, я сам вызвал ваш интерес? — Голос сделал едва уловимую, почти театральную паузу. — Вынужден разочаровать. Особенности моей… биологической конструкции лишили меня традиционных маркеров пола. Приношу извинения, если мой облик вводит в заблуждение. Румия замерла. Ее длинные кроличьи уши, секунду назад чутко ловившие отдаленные сирены и шепот толпы, резко выпрямились, напряглись в струнку. Кончики затрепетали мелкой, частой дрожью. Красные глаза, обычно полные дерзкой уверенности, расширились. В них промелькнуло: вспышка боевого азарта, тут же смытая волной чистого, немого удивления, а затем — настороженный, острый интерес. Она явно готовилась к рычанию, к атаке, к чему-то простому и ясному. Но не к этой размеренной, чудовищно вежливой тираде, произнесенной голосом из-под земли. — Ого, — вырвалось у нее на выдохе, больше похожем на легкий хрип. Мускулистые руки непроизвольно скрестились на груди, пальцы впились в бицепсы. Белый хвостик дёрнулся раз, потом еще, нервно. — То есть ты… А. Ладно. Вопрос снят. Но торчать столбом и глазеть — не комильфо. — Абсолютно солидарен, — последовал плавный кивок. Кожаный капюшон колыхнулся, как тяжелая портьера. — Навязчивое визуальное изучение, основанное исключительно на фенотипе, есть грубейшее нарушение этикета. Он позволил тишине повиснуть на секунду. Ровно настолько, чтобы слова осели. Его оранжевый взгляд, неподвижный и давящий, медленно проплыл от кончиков её все еще трепещущих ушей, вниз, по скрещенным на груди рукам (суставы пальцев побелели), и снова поднялся к её лицу, встретившись с алым, выжидающим взором. — Это правило, — продолжил он тем же ровным, подземным тембром, — полагаю, симметрично? Или в геройском протоколе предусмотрены… исключения для субъектов нетипичной морфологии? Румия слегка откинула голову. Длинная белая челка колыхнулась, открывая на мгновение лоб. Кончики ушей дернулись резко, выдав всплеск внутреннего раздражения, которое её поза «все под контролем» пыталась задавить. — Исключения? — парировала она, и в голосе зазвенела сталь. — Это называется «оценка оперативной обстановки». Ты стоишь здесь, весь такой… монументальный и острый, сразу после инцидента с участием двух лицензированных героев. Моя работа — задавать вопросы. Особенно когда что-то пахнет странно. Она сделала чёткий, отточенный шаг вперед. Мускулистые икры напряглись, пружиня, готовые в любой миг выбросить тело в прыжок или удар. Красные глаза не моргали, сканируя каждый сантиметр его фигуры: стальной ошейник, швы на майке, массивные пальцы с костяными выступами. — Так что давай, «субъект». Представься. И объясни свой бизнес здесь. Без этих… куртуазных штучек. Из груди Андерсона вырвался звук — низкое, короткое клокотание, будто где-то глубоко перекатывались валуны. Возможно, это был смех. — Расистка, — произнес он спокойно, почти задумчиво, как констатировал бы «похолодало». — Видовая дискриминация. Прискорбно. Не дав ей вдохнуть для ответа, он плавно развернулся. Массивный торс, казалось, поворачивался отдельно от ног, с пугающей легкостью. Тяжелые ступни шлепнули по асфальту — раз, другой, — и его темный силуэт начал медленно удаляться, растворяясь в потоках людей. Капюшон слегка колыхался в такт шагам. Румия осталась стоять как вкопанная. Её уши вытянулись вертикально вверх, замерли в немой, совершенной растерянности. Рот приоткрылся, обнажив ровный ряд зубов. На скулах проступил легкий румянец. — Эй! Стой! Я не… Это не… — голос сорвался на полуслове. Она сделала резкий, порывистый рывок вперед, но ноги сами замерли, будто уткнулись в невидимую стену. Гнаться? За кем? За существом, которое только что вежливо обвинило её в расизме и ушло, будто закончило деловую беседу? Андерсон же, не оборачиваясь, продолжал идти. Угол его безгубой пасти, той самой, что была полна пилообразных зубов, дрогнул едва заметно. Получилось, Кролик. Покрути это в своей честной геройской головке. А мне пора. Пора искать настоящий беспорядок.