Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Взгляд Андерсона, тяжелый и неотрывный, накрыл их с головой. Румия и Рюко замерли на месте — плечи втянулись, дыхание застряло в горле. Воздух вокруг него, только что дрожащий от смеха, сгустился, стал вязким и давящим, как перед грозой. Первой вырвалась Румия. Резкий встрях головой — длинные уши шлепнули по спине. В пурпурных глазах вспыхнул не испуг, а азарт, тот самый, что гнал её по крышам и в самые темные переулки. — Наша очередь? — выпалила она, закидывая руки за спину и выставляя вперед подбородок. Голос звонкий, чёткий, будто отбивающий рапорт. — А что, нужно отчитаться? Мы пришли, потому что интересно! Твои воронята — они же классные! И лес... Он странный. А я не могу пройти мимо чего-то странного. Так и записала! Она отчеканила последние слова, ткнув пальцем в воображаемый блокнот: «Румия Усагами, героиня Белый Кролик, явилась на разведку из чистого, необузданного любопытства!» За её спиной Рюко молча теребила молнию на жилетке. Взгляд её, обычно прямой и уверенный, скользил по мху у его ног. — Я... — голос сорвался, стал тише, приглушеннее. Пришлось прочистить горло. — Я хотела... сказать спасибо. Твоим птицам. Они... помогали. Когда было тяжело. Она подняла глаза. В золотистых глазах, обычно таких твёрдых, плавала искренняя, неловкая благодарность. — Поэтому, когда Румия сказала, что, возможно, они отсюда... Я согласилась прийти. Не для разведки. Просто... чтобы увидеть место, откуда приходит такая... странная доброта. Андерсон слушал. Не шевелился. Только алые зрачки сузились на долю миллиметра. А потом — его лицо исказилось. Не сдерживаемая, детская гримаса умиления расползлась от губ к глазам. Он ахнул, хлопнул себя ладонью по лбу так, что звук шлепка прокатился по поляне, и ринулся вперёд. Не шаг — падение-бросок. Закончившееся у самых ног ошеломлённой Рюко. Он не встал на колени, а скорее обрушился к ним, ухватившись руками за её голени. Поза — вычурная, театральная, как у героя старинной пьесы. — Выходи за меня! — голос сорвался на восторженный крик. Он смотрел снизу вверх, и его глаза, горящие на черном фоне, отражали её смущённое лицо. — Красавица с глазами расплавленного золота! С кожей белой, как первый снег, и волосами цвета спелой пшеницы! С очаровательными острыми зубками! Ты — одна из двух, кто пришёл ко мне из чувства простой благодарности! Добрая! Скромная! Совершенство! С ветки донесся сдавленный звук. Полночь, наблюдавшая с раскрытым от изумления ртом, не выдержала. — Подожди... «Одна из двух»? — её голос звенел жгучим, ненасытным любопытством. — А кто первая?! Андерсон, не отпуская ноги Рюко (она стояла, алея до корней волос, руки беспомощно повисли по швам), повернул голову. На лице — ни тени смущения. — Наганочка, конечно, — заявил он просто, будто речь шла о погоде. — Когда она пыталась меня убить. Во время нашего... страстного объятия на крыше. Я предложил ей жизнь и свою отстреленную руку в качестве доказательства «убийства». А потом вызволил из лап того Комитета. И она пришла ко мне. Из чувства благодарности. Он на секунду замолчал, брови поползли вверх в лёгком, искреннем недоумении. — И почему-то втюрилась. Хотя при первой встрече я наговорил ей всякого... да и она меня убить пыталась. Затем взгляд снова прилип к Рюко. Восторг в нём сменился чем-то более острым, почти болезненным. — Но эта красота! Она пришла сюда, не зная, что её ждёт. Не для проверки. Не с просьбой. Просто чтобы сказать «спс-спасибо». Простое «спасибо»! Голос упал до шёпота, но каждый слог резал тишину. — Его не сказали даже в Юэй. А эта «огненно-холодная семейка» явилась и сразу: «Где Тойя, где Тойя». Хоть бы коробку конфет принесли... А тут — простая, искренняя благодарность. Даже не за спасение жизни. Так, за мелкую помощь тёплым пушистым комочком. И это... Он выдохнул. Вся театральность с него слетела, обнажив усталое, почти хрупкое выражение вокруг глаз. — ...это завоевало моё сердце больше, чем любая геройская сделка. Отпустил её ноги. Откатился назад на лапу Фенрира одним плавным движением, будто отпружинил. Устроился, взъерошил волку шерсть на загривке. Словно ничего и не было. Рюко стояла, парализованная. Румия взглянула на её алое лицо, потом на невозмутимого Андерсона — и её сдержало только то, что она вдавила кулак в собственный рот. Плечи тряслись от беззвучного хохота. Наган, услышав про «втюрилась», резко отвернулась, но кончики её ушей горели багровым огнём. Айзава прикрыл ладонью глаза, и его спина слегка содрогнулась. Даже в глубоких морщинах на лице Тошинори дрогнула тень улыбки. Лесной хозяин, устроившись, с глухим тук-ом поставил на место кружку. — Ну вот. Теперь вы все знаете, как заслужить мою благосклонность. Не геройскими подвигами. А простым человеческим «спасибо». Удивительно, да? Самое сложное в этом мире оказалось самым простым. Кар. Тишина повисла иная. Не неловкая, а густая, вдумчивая, как воздух, впитавший дождь и смолу. Даже игривая улыбка сползла с лица Полночи. Её взгляд, мягкий и печальный, скользнул с Андерсона на Рюко, на Наган, на застывших Тодороки. Она видела то, что скрывалось за этим фарсом. Айзава первый нарушил молчание. Голос его звучал приглушённо, будто он разговаривал сам с собой. — «Простое спасибо»... — повторил он, пробуя слова, как странный, забытый плод. — То, что система почти всегда упускает. Благодарность, не облечённая в форму отчёта или контракта. — Да хватит уже о системе! Взрывной, хриплый крик Энджи разрезал воздух. Он шагнул вперёд, грубо оттесняя предостерегающий жест Фуюми. Пламя на лице не вспыхнуло, но от его фигуры, сжатой в тугой пружине ярости,, , исходил почти физический жар. — Ты разбрасываешься громкими словами о доброте, но играешь в кошки-мышки с судьбой моего сына! Ты знаешь, где он! Или знаешь, как найти! Почему эта... эта твоя «помощь» не распространяется на нас?! Андерсон замер. Абсолютно. Бездыханно. Даже ресницы не дрогнули. А потом его лицо исказилось. Не ярость — нечто более древнее и тихое. Ледяная, бездонная бешенство, в которой не было ни крика, ни пламени. Беззвучно поднял руку ко рту. Челюсти сомкнулись на костяшке указательного пальца. Щелчок. Хруст. Звук ломающейся кости и рвущейся плоти — чёткий, влажный, отвратительный. Полночь ахнула, вспомнив кабинет Нэдзу и вырванные глаза. Тошинори дёрнулся вперёд, рука вытянулась в бессмысленном жесте остановки. Наган сделала резкий шаг и застыла, скованная ужасом: это был спектакль, но спектакль настоящий. Фуюми вскрикнула, ладони прилипли к щекам. Нацуо, Шото, Рюко — по их спинам пробежал одинаковый ледяной пот. Уши Румии — длинные, белые, чуткие — резко прижались к голове и затряслись мелкой дрожью. Она почувствовала это: волну чистого, животного ужаса. Андерсон вынул изо рта палец. Искривлённый. Белая кость проглядывала сквозь кровавую кашу. Он посмотрел на Энджи абсолютно спокойными, пустыми глазами. — Я его ищу. Начал поиски уже давно, — голос ровный, монотонный, как диктофон. — Я вообще-то никому и ничего не должен. Помогаю из прихоти. Не получая ничего взамен. А ты сейчас сказал такую чушь... Резкий выдох. Вся ледяная бешенство испарилась из позы. Встряхнул рукой — палец дёрнулся, кость встала на место, плоть стянулась, как на видео с перемоткой. Через пять секунд на коже остался лишь розовый, свежий шрам. — Вспылил. Извиняться не буду. Взгляд переметнулся на Рюко. Тон снова стал бархатным, почти нежным. — Рюка. Теперь понимаешь, насколько ценно твоё «спасибо»? Рюкачка. Красавица с глазами расплавленного золота. И тогда произошло немыслимое. Энджи, всё ещё стоявший с лицом, искажённым бурей стыда и шока, опустил голову. Могучие плечи ссутулились под невидимой тяжестью. Выдох вышел сдавленным, рваным. — Извини... меня. Я... снова дал чувствам сказать то, чего не хотел. Андерсон уставился на него. Молча. Удивлённо. Потом в уголках его губ дрогнула улыбка. Не насмешливая. Усталая. И почему-то добрая. — Ну, главное — ты меняешься. Это к лучшему. Ошибки... они ведь и учат человека. Быть лучше. И, в конечном счёте, быть счастливее. Допил чай до дна. Поставил кружку на камень — тихий, финальный тук. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Прохладной. Чистой. Как воздух после ливня, смывшего всю пыль и накипь. Ленивый взмах рукой. Голос Андерсона прозвучал приглушённо, проваливаясь в усталость. — Ну, и так все получили свои ответы. Кто что хотел — тот и унёс. Что-то ещё? Руку, сердце, почку? На выбор. В следующий раз, если придёте, гостинцы не забудьте. Хоть конфетку. А то ресурсы мои не безграничны, а аппетит у них, — кивок на Фенрира, — ого-го. Перевернулся на бок, уткнулся лицом в шерсть, пахнущую снегом, хвоей и дичью. Глаза закрылись. — Кто хочет — оставайтесь. Я не жадный. Места хватит... Дыхание почти сразу стало глубоким и ровным. Фенрир, почувствовав сон хозяина, тихо фыркнул, выпустив струйку пара в прохладный воздух, и уложил массивную голову на лапы. Уши насторожились — не сторожевой пост, а вежливое внимание к оставшимся. Румия, не раздумывая, плюхнулась на мягкий мох, поджав под себя ноги. — Остаёмся, — бросила она, будто это было очевидно, как смена дня и ночи. Рюко колебалась. Взгляд метнулся от спящей спины к подруге. — Руми... Зачем? — шёпот едва долетел. — Хочу кое о чём спросить, когда он проснётся. Наедине, — так же тихо ответила Румия. Её глаза в полумраке горели азартным, ненасытным светом охотника за тайнами. Наган, стоявшая в тени, сделала шаг. Ещё один. Не сказала ни слова. Просто опустилась у корней дерева, обхватив колени руками. Её молчание было громче любого объяснения. Мудрый Ворон спланил с ветки, бесшумно уселся на камень рядом с Фенриром. — Не стойте столбами, — проскрипел он своим ровным, убаюкивающим голосом. — Ложитесь. На Фенрира. Он мягкий. Теплый. Против не будет. Кар. Рюко нерешительно посмотрела на гигантского зверя. Фенрир приоткрыл один янтарный глаз. В нём мелькнуло снисходительное терпение. Глухое, грудное урчание — звук старой печи — прокатилось под его шкурой. Приглашение. Сначала осторожно, потом, сдавшись, Рюко прислонилась спиной к его тёплому боку. Румия тут же улёглась рядом, запрокинув руки за голову и уставившись в полог крон. Наган, после секундной паузы, пристроилась чуть поодаль, но её плечо тоже касалось шерсти, дышащей животным теплом. Так они и остались. Странный круг: герои, бывшие враги, потерянные отцы и благодарные девочки — вокруг спящего в центре мальчика, под сенью дерева, сплетённого из девяти душ. Лес дышал вокруг них — шелест листьев, далёкий крик невидимой птицы, успокаивающее, глубокое посапывание Фенрира. В его шерсти можно было утонуть. Забыть. И просто слушать, как трещит костёр в очаге и как спит тот, кто умеет ломать себе кости, чтобы не сломать других.