Эксперимент с Ванитасом

После ухода Доминик в комнате повисла тишина, но теперь она была другого качества. Не напряженная, а… притихшая. Как лес после грозы. Ной все еще стоял, обняв Ванитаса, чувствуя под ладонью на его спине тонкую ткань рубашки и напряжение мышц, которое медленно, по крупицам, начинало уходить. Ванитас первым нарушил молчание, но его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в плечо Ноя: — Она права, знаешь ли. Это опасно. И глупо. И вообще полный идиотизм. — Что именно? — спросил Ной, его губы шевельнулись в черных волосах Ванитаса. — Всё. Ты. Я. Это. — Ванитас вздохнул, и его дыхание было теплым сквозь ткань рубашки Ноя. — У меня есть миссия. У тебя есть… что у тебя есть, сила Архивиста. Нет места для «сложного». — Место есть, — возразил Ной просто. — Вот здесь. — Он слегка надавил ладонью на его спину. Ванитас фыркнул, но наконец оторвался, чтобы посмотреть ему в лицо. Его голубые глаза были немного влажными от того, что он так долго жмурился, а щеки порозовели. Он выглядел нелепо уязвимым, и Ной почувствовал странный приступ чего-то, что не было ни любопытством, ни даже интересом. Это было желание… защитить. Спрятать. Оставить при себе. — Ты ничего не понимаешь, — прошептал Ванитас, но без прежней злости. С усталой покорностью. — Тогда объясни, — попросил Ной. — Объясни, и я пойму. И Ванитас, к собственному изумлению, начал говорить. Не о Книге Вампира Голубой Луны , не о проклятиях, не о Нении. О другом. О постоянном страхе, который сидит под ребрами холодным камнем. О ярости, которая единственное, что не дает этому страху съесть его изнутри. О полном, всепоглощающем одиночестве, которое стало его второй кожей. Он говорил сбивчиво, обрывисто, тыкая пальцем в воздух, срываясь на крик и тут же замолкая. И Ной слушал. Молча. Не перебивая. Просто слушал, и его малиновые глаза не отрывались от лица Ванитаса, впитывая каждое слово, каждую дрожь в его голосе. Когда Ванитас закончил, он был опустошен. Он стоял, тяжело дыша, глядя в пол, и ждал. Ждал оценки, диагноза, чего-то. — Теперь я понимаю, — наконец сказал Ной. Его голос был тихим и очень четким. — Ты одинок. И злишься. И боишься. И… ты хочешь, чтобы это прекратилось. Ванитас резко поднял на него глаза. — Я не… — Хочешь, — повторил Ной с непоколебимой уверенностью. — И я могу это прекратить. Хотя бы на время. Он снова приблизился, но теперь его движения были не исследующими, а твердыми. Уверенными. Он взял Ванитаса за руку и повел его — не к выходу, а вглубь квартиры, в маленькую спальню, которую Ванитас использовал. — Ной, что ты… — начал было Ванитас, но замолчал, когда тот закрыл за ними дверь. В небольшой комнате, залитой мягким вечерним светом, пахло пылью, чернилами и валерианой. Все было очень просто: кровать, стул, груда книг в углу. Ной повернулся к нему. В его взгляде не осталось и следа от прежней сонливости или детского любопытства. Была только чистая, не отфильтрованная решимость. — Эксперимент закончен, — объявил он. — Начинается… практическое применение результатов. Он снял свой черный пиджак и отложил его на стул. Потом подошел к Ванитасу, который стоял, прижавшись спиной к двери. — Ты… что ты собираешься делать? — спросил Ванитас, и его голос снова дал трещину, но на этот раз не от гнева. — То, что ты хочешь, но не просишь, — ответил Ной. Он прикоснулся к голубому банту на шее Ванитаса. Длинные, ловкие пальцы развязали шелк, и бант бесшумно соскользнул на пол. — Я понял. Когда ты кричишь — ты просишь меня остаться. Когда отталкиваешь — проверяешь, вернусь ли я. Когда отвечаешь на поцелуй… ты просто отвечаешь. Он расстегнул пряжку на его пальто, позволил тяжелой ткани соскользнуть с плеч и упасть. Потом принялся за мелкие пуговицы на синей жилетке. Ванитас не сопротивлялся. Он смотрел, завороженный, на сосредоточенное лицо Ноя, на его губы, плотно сжатые в тонкую линию, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Его собственные руки повисли плетьми. — Я не знаю, как это делать, — признался Ной, снимая с него жилетку. Его пальцы коснулись белой рубашки. — Не так, как люди. Но я научусь. На тебе. Он наклонился и поцеловал его снова. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все то неловкое, новое понимание, которое родилось в нем сегодня. Его руки скользнули под рубашку, коснулись горячей кожи на талии, и Ванитас вздрогнул, издав тихий, сдавленный звук. Это был конец всяким словам. Ванитас ответил на поцелуй с отчаянной жадностью, его руки наконец ожили, вцепившись в плечи Ноя, стаскивая с него жилет, запутываясь в складках его рубашки. Он дрожал — от страха, от ожидания, от подавленного так долго желания. Они двигались, спотыкаясь, к кровати, сбрасывая с себя одежду, больше похожую на доспехи — перчатки с когтями, сапоги со шпорами, пояс с амулетами. Кожа к коже, они оказались на прохладных простынях. Ной смотрел на него сверху, и в его взгляде было что-то первобытное, лишенное всякой сложности. Он касался, исследовал, учился: проводил ладонью по ребрам, чувствуя, как бьется под ними бешено сердце, приглушенно вскрикивавшее при каждом новом прикосновении. Он нашел шрамы — старые, тонкие, чуть более бледные, чем остальная кожа, — и наклонился, чтобы коснуться их губами. Ванитас ахнул, выгнувшись, его пальцы впились в простыни. — Ной… — это было не возражение. Это была мольба. — Я здесь, — прошептал Ной ему на кожу, двигаясь ниже, оставляя по пути поцелуи и легкие укусы, от которых все тело Ванитаса вздрагивало, как натянутая струна. — И никуда не денусь. И это была правда. Вся его вселенная сейчас сузилась до этой комнаты, до этой кровати, до этого человека под ним, который разваливался на части и собирался заново под его руками. Ной действовал инстинктивно, руководствуясь не знанием, а острым, жгучим желанием дать и получить. Дать утешение, получить ответ. Стереть эту боль, эту ярость, это одиночество, хоть на время. Когда он вошел в него, медленно, осторожно, давая привыкнуть, Ванитас закричал — тихо, сдавленно, закусив губу. Его глаза были широко открыты, в них стояли слезы, но он не отворачивался. Смотрел прямо на Ноя, будто пытаясь запечатлеть каждую черту его лица в этот момент. — Больно? — спросил Ной, замирая, его собственное тело было напряжено как лук. — Да, — выдохнул Ванитас. — Но… не останавливайся. И Ной не остановился. Он начал двигаться, находя ритм, который заставлял Ванитаса терять дар речи, хвататься за него, тянуться навстречу. Боль постепенно сменилась чем-то другим — глубоким, всепоглощающим чувством наполненности, связи, которого Ванитас, он был уверен, не заслуживал. Но оно было здесь. Оно было реальным. В каждом толчке, в каждом приглушенном стоне, в каждом поцелуе, который Ной время от времени опускал на его губы, шепча что-то бессвязное на родном языке. Это был не секс в привычном понимании. Это было посвящение. Исцеление ран насилием нежности. Утверждение присутствия через максимальную близость. Ной, всегда такой сдержанный, потерял контроль. Он двигался быстрее, глубже, его дыхание стало тяжелым, в глазах потемнело. Он смотрел на Ванитаса под собой — растрепанного, плачущего беззвучно, отдающегося полностью, — и почувствовал, как что-то окончательно и бесповоротно встает на свое место в его душе. Ванитас пришел первым, с тихим, надорванным криком, вцепившись в Ноя так, будто боялся, что его унесет ветром. Волна наслаждения смыла последние остатки страха и сопротивления, оставив только пустую, светлую усталость. Ной последовал за ним через мгновение, уткнувшись лицом в его шею, с глохнущим стоном. Тишина, которая наступила потом, была самой полной, самой мирной из всех, что Ванитас когда-либо знал. Легкие сумерки за окном, пыль, танцующая в лучах заката, тепло другого тела, тяжело лежащего на нем, ровное дыхание у самого уха. Ной первым пошевелился, осторожно отделяясь, но не уходя. Он лег рядом, на бок, и смотрел на Ванитаса. Тот лежал на спине, глаза закрыты, по щеке медленно скатывалась слеза, оставшаяся от всего пережитого. — Ну что? — тихо спросил Ванитас, не открывая глаз. — Каковы результаты твоего великого эксперимента, Архивист? Ной долго молчал. Потом протянул руку и смахнул ту слезу большим пальцем. — Результат… — он искал слова. Настоящие слова, а не ярлыки. — Результат в том, что ты здесь. И я здесь. И это… правильно. Ванитас открыл глаза и посмотрел на него. В его голубых глазах не было ни насмешки, ни защиты. Только усталая, хрупкая открытость. — Это ненадолго. Не обманывай себя. — Надолго, — упрямо сказал Ной. — Пока я буду хотеть. А я… — он нахмурился, как бы проверяя себя изнутри, — …я хочу. Очень. Он потянулся и поцеловал его снова. Коротко, мягко. Поцелуй, не требующий ответа. Просто утверждение факта. Ванитас сдался. Он повернулся на бок, прижавшись спиной к Ною, который тут же обвил его рукой, притянув ближе. Это было тепло. Это было безопасно. Это было «сложно», но сейчас это было просто прекрасно. За дверью, в опустевшей гостиной, на подоконнике сидела Доминик. Она не ушла. Она ждала. И когда из спальни наконец не донеслось больше ни звуков ярости, ни взрывов, ни даже разговоров, а наступила тишина, она поняла. Ее плечи опустились. Она провела рукой по лицу и тихо вздохнула — не с обидой, а с грустным принятием. Ее Ноэ нашел то, что искал. Или то, что нашло его. Она встала и бесшумно вышла, оставив их вдвоем в их новом, хрупком мире. А внизу, у выхода из «Шу Шу», Данте нервно теребил монетку. — Как думаешь, Ричи, нам стоит зайти? Проверить, не убили ли они друг друга? — О-хо, Данте, — Ричи покачала головой, ее каштановые локоны колыхались. — Не стоит. Сейчас там очень-очень тихо. И очень-очень приватно. Лучшее, что мы можем сделать — это уйти и сделать вид, что ничего не знаем. По крайней мере, до завтра. — Но завтра-то что будет? — Завтра, — загадочно улыбнулась Ричи, беря его под руку и уводя прочь, — будет новый день. А в нем… мы посмотрим. В спальне Ной прислушивался к ровному дыханию Ванитаса, который наконец уснул. Он лежал, глядя в темноту, и анализировал итоги. Данные были собраны, гипотезы проверены, выводы сделаны. Вывод №1: Ванитас был самым сложным, болезненным и прекрасным явлением, с которым ему довелось столкнуться. Вывод №2: Его собственные чувства к этому явлению не поддавались никакой классификации, кроме одной: они были. Вывод №3: Эксперимент удался. Он нашел именно то, что искал, даже не зная, что искал. Он притянул спящего Ванитаса еще ближе, чувствуя, как тот неосознанно вжимается в его объятия. И впервые за долгое время, с самого детства, может быть,Ной Архивист почувствовал не просто интерес к миру, а свое место в нем. Здесь. С ним. Заключительный вердикт: Продолжить исследования. На неопределенный срок. На постоянной основе.