Доказуемость и доказанность аксиомы Веритаса Рацио

Лопатками на кровать Авантюрина опускают осторожно. Непривычно — в порыве страсти его обычно бросают на постель со всей силы. Не сосчитать количество раз, когда он бился дурной головой о спинку. Страсть Веритаса другая. Обжигающе горячая, расцветающая влажными поцелуями на щеках, но осторожная, словно Авантюрин хрупкая древняя ваза, к которой прикасаться надо не дыша. Веритас и не дышит, скорее жадно глотает воздух с шумом. Прижимает к постели горячим телом, чей вес Авантюрину приятен: не занимайся они сейчас непотребствами, он бы с радостью попросил Веритаса остаться так, чтобы спрятаться между нежной тканью простыни и широкими плечами. Только сейчас не до этого. Твёрдый член прижимается к низу живота, и Авантюрин с удивлением чувствует, как редкое для него, настоящее возбуждение тянет болью половые губы. Почти всегда он симулирует: всё равно, что будут делать с его телом и как использовать, пока тем самым он одерживает победу и получает преференции. И оттого всё кажется странным и не совсем настоящим. И жадный Веритас, гладящий вдоль рёбер, и собственное пьяное состояние. Авантюрин путается пальцами в мягких волосах, тянет к себе ближе. Они целуются как безумные, сталкиваются языками и зубами, от чего Авантюрин тихо смеётся во влажные губы. — Ты отвратительно целуешься, — мурчит Авантюрин, довольно щуря глаза. Ему хорошо и легко, гораздо приятнее, чем ожидалось, даже если идеальный Веритас оказывается в реальности неловким и порывистым. — Хорошо, что я люблю учиться, верно? — Рацио припадает к губам между словами, целует коротко, но пылко, и Авантюрину только и остаётся, что довольно промычать согласие и обхватить ногами так, чтобы напряжённый член лёг ровно между половых губ. — Подожди, — вздыхает Веритас, опираясь ладонью возле головы Авантюрина. — У тебя волосы мокрые, надо подсушить их хотя бы полотенцем, чтобы ты не простыл. Забота Рацио трогательная, но за неё хочется придушить. Нашёл время, когда Авантюрин поймал себя на том, что может чувствовать. — Ты меня согреешь, — Авантюрин двигает бёдрами, заставляя Веритаса головкой члена проскользить вдоль вульвы и жарко выдохнуть ему в лицо. — Рин, — почти со стоном шепчет Веритас. Его зрачки стремительно расширяются, пульсируют тьмой. — У тебя взгляд безумный, — усмехается Авантюрин, успокаивающе поглаживая по нежной щеке. — Всё ты. Веритас склоняется к шее, и Авантюрин податливо откидывает голову, подставляя чистый участок кожи. Рацио целует по линии пульса пару раз, но зажимает пальцами его подбородок и поворачивает лицо в другую сторону. Авантюрин замирает. Так иногда делают, чтобы напомнить ему, кто он есть, чтобы позлорадствовать и показать себя хозяином положения. Авантюрин напрягается, задерживает дыхание. Он не испортит ночь из-за такого пустяка, ему не привыкать. Рацио молчит. Обводит клеймо большим пальцем и припадает губами, жадно втягивая кожу. У Авантюрина внутри всё поджимается, поражённый стон слетает с губ. Это... Неправильно! — Что... ты делаешь? — Авантюрин загнанно дышит, бессмысленно смотря в потолок. Веритас в ответ только вопросительно мычит, не переставая вылизывать шею, словно не понимает, что действует за гранью негласных правил. На клеймо принято либо вовсе не обращать внимания, либо указывать с презрением, а никак не целовать с жадностью, словно это привлекательная особенность Авантюрина, его маленькая соблазнительная фишка. Впрочем, есть ли хоть кому-то из них дело до экзистенциального кризиса принятия, пока язык Веритаса, обжигающе горячий и влажный, спускается к груди и крепкие засосы ложатся на кожу пятнами. Рацио нетерпелив, мнёт бёдра ладонями и, прижимается крепким членом сильнее, давя на промежность и заставляя Авантюрина скулить от жажды и нетерпения. — Чего ты ждёшь? — едва ли разборчиво выдыхает Авантюрин с большими паузами для шумных вдохов между словами. О Эоны, его достаточно мариновали светскими беседами и ночами грустной одинокой мастурбации, чтобы продолжать терпеть сейчас, когда они уже оказались в шаге от желанного. — Момента, когда тебе будет по-настоящему хорошо со мной, — просто выдыхает Веритас, как одну из очередных всем известных истин. В ответ Авантюрин издаёт короткий смешок. Разве не очевидно, что ему хорошо? Он получил свою награду и, несмотря на неопытность Веритаса, тот распалял присущей ему страстью сильнее горящего бензина. — Уже. Веритас отрицательно качает головой. Авантюрин его не понимает, не знает, как доказать, что ему действительно нравится, и не разочаровывать своим поведением. Что ещё ему дать? Тело и так кричало о том, как сильно Авантюрин хочет: между ног откровенно текло, щёки пылали от жара между ними, а сам он был готов сделать что угодно, чтобы Веритас не медлил. — Я покажу. По лицу Рацио всегда просто понять, что он замышляет, особенно, когда он не пытается скрыться за гипсовой головой, но Авантюрин слабо понимает, что от него требуется сейчас. Уже хочет предложить просто отсосать, чтобы доказать Веритасу свою готовность, когда тот без лишних промедлений шире раздвигает бёдра Авантюрина и спускается лицом к вздрогнувшему от прикосновения горячего дыхания животу. Мягко целует влажными губами под ямочкой пупка и... Авантюрин вскрикивает от прикосновения влажного языка к вульве. Вскрикивает тоненько, испугано и по-детски, хотя тело пробивает обжигающая дрожь. Зажимает голову Веритаса между бёдрами и смотрит широко раскрытыми глазами на тёмную макушку. — Отпусти, — Рацио пару раз слабо хлопает по сковавшему его бедру, прежде чем до Авантюрина доходит и он отпускает Веритаса из плена. — Извини, я... «Я не хотел всё портить. Простипростипрости». — Если тебе не нравится такое, то я не буду, — спокойно говорит Веритас и, кажется, не злится. Его ладонь мягко, словно успокаивает буйное животное, поглаживает Авантюрина по животу. — Не нравится? Авантюрин мнётся, отводит взгляд, прячется за чёлкой, чтобы не смотреть в сканирующие глаза. Вдруг Веритас увидит в лице что-то такое, что отвратит его от идеи секса с кем-то, кто не может рассказать о своих вкусах прямо. — Я не знаю, — тихо выдыхает Авантюрин, не поднимая взгляда. Эта та толика правды, которую он может представить на откуп Веритасу. Не говорить же, что опыта приятного и желанного секса у него до Рацио кот наплакал и что трахается Авантюрин исключительно ради преференций и выгоды, а не ради удовольствия. — Посмотри на меня, Рин, — просит Веритас, и сил ему отказывать у Авантюрина нет. Зато есть страх, что всё может закончиться, так и не начавшись. Лучше слушаться, пока всё идёт почти гладко. — Можно мне?.. Лицо Веритаса не источает омерзения или хотя бы сомнения. Авантюрин ищет хоть что-то, что могло бы намекнуть, что Рацио неприятно, и не находит. Послушно кивает и откидывается на постель, как тряпичная кукла, лишённая всякой воли, комкает простынь в ладонях и весь напрягается. А Веритас не торопится, медленно проводит ладонями вдоль боков, спускается и едва сжимает бёдра. Так, что даже следов наутро не останется. Губами прижимается к коленке, слишком трепетно и неожиданно, чтобы Авантюрин не задрожал всем телом от ласковости жеста. Скользит едва ощутимыми поцелуями ниже, пока дыхание Авантюрина сбивается и замирает в ожидании того самого касания. Веритас большими пальцами мягко раздвигает половые губы — Авантюрину приходится зажать рот ладонью, чтобы снова не вскрикнуть от ощущения жара дыхания — и накрывает губами клитор. Авантюрин жмурится до ярких кругов, пока между ног у него разверзается пламя. Веритас медленно лижет его, обводит языком клитор, прихватывает губами, и бёдра Авантюрина идут крупной дрожью. В голове всё смешивается в неразборчивую кашу, остаются только душащие стоны и горячие касания языка там, где всё течёт и тянет. Авантюрин больно кусает губы, но это не помогает стать хоть чуточку терпеливее. То, что делает с ним Веритас, не облачить в понимание. Авантюрин хватается пальцами за мягкие волосы, царапает плечи и вскидывает бёдра навстречу влажному языку. Это... это так хорошо, что ломает Авантюрина пополам. Он ёрзает, и Веритасу приходится остановиться и положить ладонь ему на живот, прижимая к кровати. — Мне нравится твоё нетерпение, — тихо смеётся Веритас совсем по-доброму, когда Авантюрин едва ли не силой пытается вернуть его голову на место. He время для шуток, пока Авантюрин рассыпается на части. Пока скулит и судорожно просит продолжить эту сладостную пытку. И Веритас продолжает, широко лижет, втягивает в рот нежную кожицу и касается пальцами, едва надавливая. — Ещё, — глотая стоны, выдыхает Авантюрин бессильно. Он хочет. Хочет ощутить Веритаса внутри, чтобы его пальцы проникли глубоко и уняли зуд и жар, но кажется, всё становится только невыносимее, когда Рацио всё же делает это. Два его пальца давят на стенки, растягивают, гладят в ритм языку, и Авантюрин откровенно воет. В уголках глаз собираются слёзы и что-то накаляется, напрягается в нём, чтобы взорваться, пробить дрожью до самых костей, изогнуть спину и подбросить над кроватью, с шумом уронив в омут чистейшего наслаждения. Он то ли вскрикивает, то ли скулит, пока тело дрожит и полнится острым до боли удовольствием. Авантюрин не сразу находит себя в этом омуте, по осколкам собирает личность заново, пока Веритас продолжает медленно гладить его изнутри, приятно и мягко вдоль дрожащих стенок, и это выворачивает наизнанку. Его незаслуженная нежность и аккуратность, невесомые поцелуи на бёдрах. Авантюрин какое-то время только дышит и тихо стонет от каждого движения внутри. Тело ватное и безвольное, а вид потолка смазывается слезами. Веритас в последний раз касается губами его живота и поднимается, небрежно утирая лицо. Его широкие плечи заслоняют обзор. Авантюрин прикипает взглядом к сливовым прядям, что смешно завиваются в кольца на концах от влажности, касается одного и зачарованно накручивает на палец. Он и не знал, что у Веритаса волосы вьются. Мило. Так мило, что Авантюрин словно во сне приподнимается на локтях и касается пряди губами. И тогда замечает. Под ним слишком мокро, чтобы можно было оправдать последствиями возбуждения. Авантюрин подскакивает, выползает из-под Рацио, прижимаясь лопатками к спинке кровати и с ужасом смотря на мокрое пятно на простыни. — Рин? — Веритас зовёт его, едва касается плеча, но оторвать взгляд от пятна невозможно. Авантюрин... Он... Нет, о таком даже в мыслях говорить стыдно. — Я... Надо что-то сказать, как-то оправдаться, но в голове нарастает звон, а всякие слова встают поперёк и мешают дышать. Авантюрин хватается пальцами за горло, пытаясь насильно протолкнуть воздух в лёгкие, но вместо этого только хрипит и закашливается до слёз. Ногти впиваются в кожу, в то самое место с клеймом, о котором Авантюрин на секунду забыл, поддавшись страсти. А он не должен забывать, не должен позволять себе расслабляться настолько, чтобы совершать непростительные ошибки. Не с кем-то столь идеальным как Веритас. Только не с ним. Паника мешает сказать хоть слово. У Авантюрина есть слова на все случаи жизни, на этот он тоже бы что-то придумал, если бы не жгучий стыд и красные неоновые огни страха, заливающие черепную коробку и смазывающие обеспокоенное лицо Веритаса. Почему он, Эоны раздери, вообще обеспокоен? Веритас должен быть зол. Разочарован, что Авантюрин оплошал. Должен накричать на него, возможно, спустить его за волосы с кровати и приказать прибрать за собой, а потом выставить за дверь голым и наказанным. Такое уже случалось, когда Авантюрин не был достаточно учтив и его стошнило после хер-пойми-по-счёту-какого минета. Ничего страшного, Авантюрину не впервой, он даже не обидится на Веритаса. За оплошностью всегда следует наказание, а он виноват. Он... Горячие ладони осторожно обхватывают его запястья, отнимают от шеи, и Авантюрин вскидывает взгляд невидящих глаз. Всё мутное, лицо Веритаса расплывается, но глаза его такие чистые и искренние, что Авантюрину хочется выть. — Извини меня, — тихо говорит Рацио, его голос мягкий, как лебяжий пух, едва касается слуха, и это неправильно. Веритас не должен говорить ничего, кроме того, что Авантюрин пиздецки мерзкий, что он испачкал их постель и испортил приятный вечер. — Нет, я виноват, я всё испортил, я... — Авантюрин путается в словах и тянет руки на себя, желая высвободиться, сбежать, пока не стало совсем плохо, но Веритас его не отпускает. Чуть сжимает пальцы на запястьях. Не больно, не сильно, но этого достаточно, чтобы слабое сопротивление Авантюрина потухло, словно его и не было. Авантюрин только замирает, ждёт, когда мягкость обратиться жестокостью. Авантюрин не хочет жестокости, но ждёт её, как неизбежности. «За проступком всегда следует наказание», — крутится в голове как заведённый механизм. Веритас, словно почувствовав слабость, поняв, что от него не собираются сбегать, отпускает руки Авантюрина, и те безвольно выскальзывают из ладоней и опускаются на постель. Авантюрин не старается прикрыться или что-то вроде этого, забывает, что его сила в том, чтобы возводить непробиваемые щиты, что он может достать опорный камень и навалять любому, даже Рацио с его блестяще спланированными атаками. Это так неважно, если наказание всё равно неизбежно. Его можно только смиренно принять, пережить и идти дальше. Закрыть страницу и проиграть. Все думают, что Авантюрин удачливый, что ему всегда везёт и фортуна неизменно ведёт его к выигрышу, но кто бы знал, как часто он проигрывал самому себе и своим желаниям, на которые не имел никакого права. Веритас Рацио — одно из таких желаний, в битве за которое Авантюрину суждено проиграть. Он знал, что так будет. На самом деле знал, что та трепетная и нежная тяга, что пробудилась в нём к Рацио, никогда не обретёт форму, не станет чем-то настоящим. Веритас никогда не позволит кому-то столь грязному запятнать его честь. Это мог быть жаркий трах и формальная поездка на пару дней, но больше... Больше Авантюрин не заслужил. Как бы он ни крутился, каких бы высот ни добился, он никогда не сможет добраться до той вершины, на которой восседал Веритас, просто потому что к нему лежала другая, недоступная для Авантюрина тропа. И от этой неспособности быть нормальным — чистым. целым. — хочется умереть прямо в постели, где ему было позволено на секунду присвоить себе чего-то совершенное. Мысли сбиваются от касания ладоней к щекам. Большие пальцы оглаживают скулы, пытаются успокоить, но это так дико, что Авантюрин чувствует, что его подстреливают без револьвера. — Всё хорошо, Рин. Ты ничего не испортил, — врёт Веритас искренне. Авантюрин бы хотел ему верить, если бы не мокрое пятно на постели возле его ног. — Ты не знаешь, что такое сквирт, я прав? Вопрос столь внезапен, что в мыслях у Авантюрина что-то ломается и в черепной коробке пустеет. Он лишь в непонимании склоняет голову к плечу, а потом чуть кивает, не уверенный в правильном ответе. — Это нормальная реакция тела на стимуляцию, — Рацио говорит с ним одним из своих преподавательских голосов, словно знает, что он самый привычный и комфортный. Может и знает. Может, Веритас успел достаточно изучить Авантюрина, чтобы понимать, каким Рацио ему нравится. — В этом нет ничего такого, лишь говорит о твоей расслабленности и удовольствии. Авантюрин бездумно кивает. Слова Веритаса доходят до него медленно, едва ли усваиваются в голове, как цельная мысль, но что-то всё же откладывается. — Ничего такого? — тупо переспрашивает Авантюрин. До него начинает доползать мысль, что наказания не будет, что Веритас действительно не злится на него. — Ничего такого, — послушно повторяет Веритас и тянет в объятия. Они крепкие, тёплые, и Авантюрин чувствует, как дрожат его губы и ладони, когда он обнимает Рацио в ответ, хватаясь за его лопатки. Мягкий поцелуй оседает теплом на макушке. — Всё хорошо. Для меня это лишь повод гордиться, что со мной ты можешь быть столь расслаблен. Кажется, Веритас не лжёт. Кажется, он действительно так думает. Авантюрин не находит что ответить, только хрупкая тишина повисает между ними, а тепло в груди нарастает. Почти топит, и приходится спрятаться в объятиях поглубже, чтобы не обнажить клетку рёбер, за которой быстро-быстро бьётся сердце. — Ты подумал, что я тебя ударю? — Веритас осыпает тишину к их сомкнутым коленям. Его голос серьёзен, но не холоден. Он продолжает гладить Авантюрина по спине, пока тот стоически молчит и стыд обжигает его щёки. Подумал ли он об этом? Авантюрин был на сто процентов уверен, что получит хорошую оплеуху, но сказать об этом Веритасу… Рацио не такой. Авантюрин своим глупым мозгом понимает это только сейчас. Веритас не такой. Не один из тех подонков, которым Авантюрин преподносил своё тело, как кусок мяса зверю. Он вежливый, внимательный. Он нежный. Максимум, на что Веритас был способен, это запустить мелком в студента, который мешает ему вести лекцию. В нём абсолютно нет тяги к насилию, скорее какое-то смиренное милосердие сквозило из его попыток как-то достучаться до разума людей. Веритас вообще всё в своей жизни делал для людей и их блага — учил, лечил, создавал и открывал новое. Знал, что лучше других, но направлял все свои таланты на чужие жизни и никогда не опускался до наживы или низменных удовольствий. Авантюрин знал это, но позволил себе оскорбить его достоинство своими глупыми страхами. Он ждал от Веритаса того же, чего ждал от других. Но Веритас — не все. Он другой. — Послушай, — продолжает Рацио, не дождавшись никакого ответа. — Что бы не происходило между нами, чего ты боишься, никогда не случится. Я обещаю. Авантюрин верит. Правда, он верит, но Веритас не знает, что боится Авантюрин не боли. Его страхи глубже — он очень боится, что эта ночь иссякнет и всё встанет на круги своя. Что они вернутся в душные офисы КММ, будут пить невкусный кофе из пластиковых стаканчиков, забыв, что когда-то они прибыли на эту планету и Веритас был с ним нежен, как с любовником, а не случайным половым партнёром. Ничего из этого Авантюрин не говорит, он снова врёт. — Я верю тебе, — выдыхает он в плечо Веритаса, позволяет себе мягкий поцелуй в ключицу, точно зная, что он станет для них если не последним, то одним из. И пускай Веритас произносит своё обещание как аксиому, Авантюрин лучше него понимает, что под ней нет никакой доказательной базы, даже если она того не требует. Практика расставит всё на места. Веритас снова целует в макушку и утаскивает Авантюрина на сухую половину кровати. Она настолько огромная, что им вполне хватает места вдвоём расположиться на подушках и нет необходимости ужиматься. Это могло быть чьей-то брачной ложе — думает Авантюрин. Чьим-то, но не его. Ему такого никогда не светит, но сейчас он занимает чужое место, согреваясь в любовных объятиях мужчины, который волнует его до такой степени, что Авантюрин хочет погибнуть сейчас, чтобы не встречать новый рассвет. Может, так он смог бы одержать величайшую победу над судьбой — умереть счастливым. Но он не умирает, и тишина становится тянущей, липкой. Она пачкает сознание, напоминает, что Веритас ничего не получил от этого вечера и точно будет разочарован после. Он потратил достаточно сил, чтобы вытянуть Авантюрина из суеты рабочих будней, неделю продумывал искусную ложь и продолжает до сих пор быть милым и заботливым. За такое должно платить. Тем более что Веритас этого правда заслуживает. Он заслуживает всего, но у Авантюрина есть лишь немногое, что он мог бы отдать бескорыстно и честно, и он не находит ничего лучше, чем огладить по груди и скользнуть вниз, обхватив ладонью опавший, но всё такой же горячий и влажный от выступившей смазки член. Рука Веритаса перехватывает раньше, чем Авантюрин успевает сделать даже краткое движение. — Не нужно. Авантюрин вскидывает голову так резко, что едва не заезжает макушкой в подбородок Веритаса. Тот смотрит серьёзно и с лёгким укором в глубине алых глаз. — Почему? — растерянно спрашивает Авантюрин, хоть и знает, что это глупый вопрос, которых Веритас не терпит. Конечно он больше не хочет, только не после устроенной сцены. Кто после такого вообще захочет взглянуть на Авантюрина в сексуальном плане? Какой же он придурок. Ещё больший, чем сам о себе думал. — Потому что ты не хочешь, а думаешь, что обязан, — голос Веритаса снова сбивает все мысли в зловонно пахнущую кучу мусора. Он, безусловно, прав. Авантюрин не возбуждён, весь его запал пропал, истлел вместе с истерикой, но он всё ещё может удовлетворить Рацио и не против этого. Наоборот, Авантюрин знает, что приятно будет в любом случае просто от того, что это Веритас. — Я хочу тебя, когда ты хочешь меня. Авантюрин соврал, если бы сказал, что понимает. Что это вообще может значить? Веритас замечательный, идеальный, Авантюрин мечтал затащить его в койку с их первой встречи, извивался змеёй и даже позволил себе быть искренним ради того, чтобы эта ночь состоялась. — Я хочу тебя, — бурчит Авантюрин, упирая взгляд в ямочку между ключиц Веритаса, сдаваясь. Очевидно, это самый разгромный проигрыш, который придётся принять и заставить себя забыть о запахе тела, глубоких жарких поцелуях и том удовольствии, которое на секунду проскользнуло и тут же угасло, как угасает всё в этом грёбаном мире. — Хочешь, — послушно соглашается Веритас, — но не сейчас. Ладони ласково притягивают лицом обратно к груди, зарываются в волосы и мягко гладят за ухом. Под кожей Веритаса мерно бьётся сердце, и Авантюрин прижимается к этому месту лбом. Он не знает, должен ли что-то делать, и просто ждёт неизвестности, которая вырвет его из рук Веритаса и тепла его объятий, но ничего не происходит. — Отдыхай, — вместо этого шепчет Веритас, укрывая их обоих тонким одеялом. Постепенно его дыхание замедляется, а ладонь в волосах ослабевает и прекращает движения, но даже тогда не отпускает Авантюрина. Отдыха ни в одном глазу, как и сна, сколько бы тихое посапывание Веритаса ни старалось умиротворить напряжённость в конечностях Авантюрина. Чем дольше он лежит, тем сильнее разгорается в крови необузданная энергия, требующая выхода. Требующая сделать хоть что-то, чтобы с утра не смотреть в заспанное, наверняка забавное лицо Веритаса. Авантюрин знает — оно отпечатается у него на подкорке и не даст спокойно жить. Каждое утро он будет просыпаться с лицом Веритаса перед глазами, но не с ним самим, если останется и позволит этому произойти. Авантюрин этого не выдержит. Не сможет делать вид, что ничего не было, когда Веритас снова заглянет к нему посреди рабочего дня. Не сможет выкинуть из головы мысль, что волосы у Рацио, оказываются, завиваются от влаги, что глаза его темнеют в момент страсти и он совсем плохо целуется, но так, что у Авантюрина в животе всё сжимается от желания получить ещё. С этим надо что-то делать, пока не стало совсем тошно, пока у Авантюрина ещё есть силы вытащить себя из зависимости имени Веритаса Рацио и разорвать все связи между ними. Пока аддикция не превратилась в смертельную болезнь. Авантюрин, стараясь не дышать лишний раз, осторожно выползает из-под руки Веритаса, лежащей на его боку, выпутывается из одеяла и позволяет себе только недолгий взгляд на прощание. Он никогда не видел лицо Веритаса столь расслабленным. Его губы слегка приоткрыты, а прядка тёмных волос мерно колышется от дыхания. Авантюрин невесомо заправляет её за ухо — в последний раз позволяет себе маленькую слабость — и бесшумно покидает постель.