Нехорошая квартира

Все умирает на земле и в море,

Но человек суровей осужден:

Он должен знать о смертном приговоре,

Подписанном, когда он был рожден.

Но, сознавая жизни быстротечность,

Он так живет - наперекор всему,-

Как будто жить рассчитывает вечность

И этот мир принадлежит ему.

Самуил Маршак

Время струилось песком сквозь пальцы. Оно было легким, невесомым, но и… неуловимым. Славе казалось, что он обыскивал с Мироном квартиру целую вечность, хотя на самом деле, не закончился ещё и его отпуск. На удивление, компания оказалась веселее, чем Карелин предполагал изначально. По вечерам он сидел с книжкой Мирона, которую приобрел в ближайшем магазине — на удивление, они еще были в наличии. — Господи, хоть не читай вслух! — взмолился Фёдоров, зажимая уши подушкой с дивана. — Я что, о многом прошу? Мне уже ничего не нравится!  — Как же мы будем публиковать твою рукопись, если тебе так быстро перестают нравиться собственные тексты? — вздохнул Слава, закладывая страницу клочком бумаги вместо закладки.  — Перепишу куски, — фыркнул Мирон. Голос своего визави он слышал приглушенным из-за тонкой прослойки до безобразия мягкой подушки. Однако к сказанному все равно внимал, точно Карелин первый раз в жизни мог сказать нечто важное.  — Не проще уже сразу новое написать? — Слава запрокинул голову на спинку дивана, вытянув шею. Он самодовольно поймал на себе взгляд Мирона, чье присутствие его уже даже практически не пугало и не раздражало. Карелин вспомнил студенческие времена жизни во общаге, потом первый совместный съем с другом, и вся ситуация перестала казаться слишком уж катастрофичной. Он просто предложил пожить у себя хорошему другу, попавшему в трудное положение… Правда, познакомился он с ним, когда этот самый приятель уже жил в его квартире в виде призрака. Но это — ненужная лирика.   — Уже опустил руки? Не веришь, что найдём мою рукопись? — Я уверовал, что предыдущий владелец спиздил эту флешку, выдал написанное за свое творчество, продал текст и съебался на Гаити.  Мирон хмыкнул. Он вытянул ноги, укладывая их на журнальный столик, а затем положил себе на живот подушку, обняв грязно-зеленую ткань. Это была дешевая и некачественная пародия на атлас с отвратительным блеском. Однако держать ее в руках — довольно спасительный жест от неловкости.  — Думаешь, моей писанины хватит на Гаити? — Молюсь, что со времен этого, — Слава постучал пальцем по обложке книги, — ты немного улучшил свой навык. Ну или намного. — Иди ты! Мирон стукнул подушкой Карелина по бедру и быстро оттянул её обратно к себе, чтобы не лишиться своей спасительницы.  — Сам ведь ругал! — Мои книги могу ругать только я! Ну и Женя, правда, она никогда так не делала. Понял? — Твоя девушка из жизни до смерти? — как бы невзначай уточнил Слава. — Мой литературный агент, — пожал плечами Мирон. — Мы не встречались. — Но ты хотел? — Не-а, — покачал головой Фёдоров. — Она — мой самый лучший друг, товарищ и критик. Но не романтическая симпатия.  Слава поджал губы, словно ругал себе за вопрос. Мирон так и не смог расшифровать меняющиеся эмоции на его лице, поэтому лишь крепче стиснул в объятиях подушку. Карелин крутил в своей голове единственную мысль: «Зачем спросил?» — ведь теперь призрак мог подумать о нем вообще всё! От обвинений в неуместной ревности до… Стоп. Вряд ли можно было придумать то, чего не было. Да и Фёдоров до этого момента совершенно не страдал внезапными обвинениями. Напротив, такая роль оставалась за Славой, который все еще панически боялся, что Мирон использовал бы свою способность быть невидимым для человеческих глаз не по назначению. Хотя какое оно могло быть? Бред же… Бред! — Какого это вообще? Умирать? — мягко спросил Слава, надеясь перевести тему. О чем ещё можно спросить привидение, сидящее рядом!  — Я не помню, говорил же, — буркнул Мирон, а сам насупился и сильнее сжал подушку, подобрав ноги под себя. — А в остальном… ну, на данный момент это тяжеловато. Меня никто не видит, прикинь? Вот я здесь, я могу говорить. Даже тронуть могу, — Фёдоров в доказательство своих слов коснулся чужого бедра, но резко одернул распахнутую ладонь. — Но меня не видят. Пугаются. Чувствуют присутствие, но не видят. — А я почему тебя вижу?  Мирон машинально отрицательно мотнул головой, но затем замер, точно крутя в голове какую-то старую гениальную задумку. — Двойняшки мучались от кошмаров и часто писались по ночам, — вздохнул тот, и знаком руки затормозил Славу, чтобы владелец квартиры не сказал очередную глупость. — Им лет по восемь было, и я ещё думал, мол, они должны были перерасти подобные приколы. Не то, чтобы я с ними много общался, но время от времени они меня замечали и показывали рисунки или просили достать что-то с верхней полки или из холодильника. — Нашли кого просить! Ты ж от горшка два вершка! — Им было восемь! — А, ну да, по сравнению с начальной школой ты точно нормального роста. — Придурок. — Да брось,— он махнул головой. — Что там с детьми? — Слава устало потер переносицу. Мирон на дух не переносил его шутки и подколки, а для Карелина это было единственным рабочим способом взаимодействия с миром. От этого становилось, как минимум, грустно.  — Так вот, их родители вечно пропадали то на работе, то у друзей, поэтому дети часто оставались одни. А верхняя полка холодильника, на которую вечно убирали яйца, им была недоступна. Я доставал им их и делал яичницу, чтобы они всю квартиру не спалили этим газовым недоразумением… конечно, их родители могли бы оставлять им полуфабрикаты… — Ты увлекся. — Прости, — вздохнул Мирон. — Дети ко мне привыкли и уже не пугались. Странно бояться человека, который готовит яичницу, если они голодные, а потом бесследно исчезает, да? Их родители меня воспринимали воображаемым другом, которого они себе сочинили, чтобы не бояться быть в одиночестве. А они мне рассказали, что видели смерть своей бабушки. Это и снится им в кошмарах. До переезда сюда их оставляли со старушкой, которая болела всем, чем можно, в счет возраста, а потом она умерла. Они сидели у её тела до самого прихода родителей.  Слава резко прикрыл рот ладонью, удивлённо таращась на Фёдорова. Желания шутить в ответ не было, но и к чему Мирон рассказал эту страшилку оставалось для него непонятным. — Ты видел чью-нибудь смерть? Не мертвого человека, а смерть. Именно момент «умирания». С тем, что двойняшки играли у кровати своей бабушки, когда она отошла в мир иной, я предположил, что меня могут видеть только те, кто видел момент ухода души из тела. Карелин поежился. Собственно, под это описание он вполне себе подходил. А еще вопрос Мирона вполне объяснил необходимость рассказа этой ужасной истории из чужой биографии.  — Я сам сидел у кровати своей бабушки, — кивнул он. — Ой! — Не такие ужасы, не парься. Это было не так давно, — махнул головой Слава. — Я к тому, что я уже взрослым был, а не что еще потеря свежа. Быть у ее кровати — это мой взрослый осознанный выбор, я знал, что она умирает. Я хотел, чтоб рядом с ней в этот момент был я. Именно я, а не сиделки. — Мне жаль. Пусть Карелин говорил довольно собранно, Мирон видел болезненный блеск в его глазах и не мог не разделить это чувство безысходности. Он осторожно потянулся, накрывая чужую ладонь своей. — Если там, — Слава махнул головой, указывая на потолок, — её увидишь, то передавай от меня привет. И скажи, что я куплю домовому конфет!  — Хорошо. Фёдоров продолжал невесело, но тепло улыбаться, удерживая ладонь своего визави. Слава старался не столкнуться с ним взглядом в такой момент. Нескольких секунд было более, чем достаточно. Мирон словно в душу забирался с помощью зрительного контакта, а Карелин не был готов пускать его в этот уголок своего внутреннего мира. — Есть ещё вторая версия, — вздохнул Фёдоров. — Двойняшки все чаще болели, пока жили здесь. Перед тем, как семейство покинуло квартиру, они почти не появлялись в школе: больничный за больничным. Возможно, меня видят те, кто скоро умрет. — Или ты своим присутствием высасываешь жизнь из людей вокруг, — тут же предположил в ответ Слава, но осознав, что сказал, немедленно прикусил кончик своего длинного языка. Мирон вздрогнул. Наверное, он даже не думал о таком раскладе. Однако во Вселенной был один простой закон: «Чтобы где-то пришло, нужно, чтобы где-то ушло». Слава последние годы верил исключительно в него. Так вот. Раз уж мертвец не исчез из квартиры, то значит за него это должен был сделать другой жилец. К тому же, Фёдоров не ел, не спал, не пил. Откуда у него были силы на существование? Возможно, он был пиявкой или дементором от мира призраков — только вместо крови или радостных эмоций поглощал жизнь и здоровье своих невольных соседей. — То есть, ты можешь из-за меня умереть? — Или ты прямо сейчас выступаешь мне сигналом, что скоро я откинусь, — пожал плечами Слава. — А может, просто глупое совпадение. Мало ли, какую заразу дети цепляли на улице! Мелочь всегда чем-то болеет и гремит соплями на всю Ивановскую.  Мирон заметно помрачнел. Для него идея с «поглощением жизни» не казалась ни глупой, ни абсурдной. Не могли ли люди платить свою цену за то, что общались с ним? Это ведь логично! Он пугливо оторвал свою руку от чужой, внимательно разглядывая ладони на подушке. Неужели они могли нести смерть и чуму?  — Эй, я просто предположил, — вздохнул Карелин. — Это просто теория. Я нормально себя чувствую. Однако для призрака это было слишком слабым утешением. Мирон успел разочароваться в идее своего полноценного исчезновения с этого света. Как минимум, он не знал, что для этого можно было сделать. Скитание без лишних взглядов стало почти привычным. А теперь появилась теория, по которой ему нельзя было оставить всё, как есть. Ну разве было плохо? Они сидели, читали. Мирон, конечно, ударил Славу подушкой. Но это ж по-доброму! С любовью, так сказать…  — Господи, ты сейчас застрянешь в этом оцепенении, и как мы допишем твою трагическую любовь посреди антиутопии! — Карелин постучал по обложке пальцами, чтобы напомнить приведению об его книге. — Рукопись потеряна! Нам нужно написать новую! Земля вызывает Мирона Фёдорова! Карелин защелкал пальцами рядом с чужим лицом, добиваясь хоть какой-то реакции. Призрак схватился за его запястье, отводя руку от своего лица. — Ну не беси, — вздохнул Мирон, заглядывая в глаза напротив. Он не спешил отпускать чужую руку. Слава был тёплым. Он давно не прикасался к живым людям: с того самого момента, как сам погиб.  Фёдоров держался за чужое запястье, ощущая под большим пальцем с каждой секундой учащающиеся удары. У Славы глаза были чистыми, светлыми. Серыми. Примерно такого цвета небом встречало его каждое утро. Карелин руку не вырвал, поэтому Мирон продолжал крепко сжимать его запястье, разглядывая в глазах серебристое оперение журавлей. За ними серели бесконечные поля сухого веерника. Так просто в нём потеряться… — Если поиски рукописи на сегодня окончены, я могу помочь тебе собрать мебель, — предложил Фёдоров, скидывая движением век отпечатавшиеся на своей радужке образы. Тему нужно было срочно переводить в более бытовое русло. Им двоим требовалось заземлиться.  Слава врезался взглядом в груду коробок, ожидавших его внимания в коридоре. Мирон и раньше помогал ему с ремонтом, но инициатором никогда не был. Обычно тот внезапно появлялся, когда Карелин занимался уборкой или выносил старую мебель из помещения, чтобы сменить её на новую. Призрак просил оставить две вещи: вазу с сухоцветами в коридоре и свою ненаглядную сахарницу. Получив согласие и клятву даже не прикасаться к этим вещам, Фёдоров успокоился. Он без особой спешки помогал Славе драить кухню, обрывать обои из комнат, выносить старую мебель. Старый ремонт ему самому не нравился ещё при жизни, поэтому изменения были приняты с распростертыми объятиями. Карелин, взявший отпуск именно ради ремонта, теперь был спокоен. Поиски рукописи удавалось чередовать с его собственными «важными делами». — Лучше помоги мне помыть полы, — вздохнул Слава. — Ненавижу этим заниматься. Мирон кивнул. Для него любое дело в этом доме — своеобразная плата за свое существование здесь. Денег, к сожалению, у него сейчас не было: ни настоящих, ни призрачных. На свои сбережения он претендовать не мог, ведь официально везде числился погибшим. А сводить с ума сотрудника банка — жестокое и бесполезное дело. К тому же, как бы им найти сотрудника, который смог увидеть его? Где прятался его паспорт? Документы из квартиры точно забирала Женя незадолго до прощальной церемонии… но вряд ли бы она отдала их Славе. Литературный агент его не видела и не слышала — это Мирон проверял много раз подряд. Наверное, она была единственным в мире человеком, который не ощущал его присутствие даже инстинктивно. С другой стороны, это к лучшему. Смогла бы Женя жить дальше, зная, что он — дружелюбное привидение, с которым было возможно поговорить? — И что тебя смущает в мойке полов? — спросил Фёдоров, оглядываясь в поиске швабры. Куда Слава ее переложил?  — У тебя странная тяга к шуткам про подглядывание, — фыркнул Карелин. — Не хочу, чтобы ты смотрел на мою жопу, пока я корячусь раком с этими тряпками.  — Ох, а если бы я от такой картины влюбился, и Всевышний тут же простил мне все мои грехи за это светлое чувство?  К сожалению, при жизни главной любовью всей его жизни был он сам. Людей, на которых Мирон мог растрачивать столь глубоким эмоции, просто не было поблизости. Теперь возлюбить кого-то больше, чем самого себя — это тоже своего рода подвиг для него.  — Простил все твои грехи? — переспросил Слава, поднимаясь с дивана, чтобы притащить из своей стихийной кладовки в одном из шкафов необходимую для уборки утварь. — Ну, есть теория, что призраки застревают на земле в качестве наказания за свои грехи, — уклончиво пробормотал Мирон, нервно почесывая руку чуть выше локтя. — Разве нет?  — И много ты успел нагрешить? — недоверчиво уточнил Слава. «Не лезь в мою душу!» — пылкая фраза так и застряла на языке. Фёдоров от напряжения укусил самого себя за щеку, стараясь привести сознание в чувство. Ему был необходим холодный разум, а не панические оправдания.  — А кто нет? — с легкой игривой ухмылкой уточнил Мирон, подходя к Славе. — Где тряпки? В порядке исключения, позволю тебе посмотреть на меня во время мойки полов. — Склизкий ты, — вместо нормального ответа вымолвил Карелин, однако разорвать зрительный контакт не смог. От Мирона искры во все стороны летели, и Слава невольно поджигался и обжигался об его бешеную энергию. Было в нем что-то неповторимое, и Карелин снова и снова ловил себя на мысли, что хотел бы познакомиться с ним раньше. Время летело незаметно и невесомо. Его груз превращался во фрагменты пыли, которые Мирон старательно вытирал тряпкой с пола. Если сначала Карелин решил, что призрак просто пошутил про разрешение «смотреть», то теперь передумал. Он мог поклясться, что Фёдоров время от времени незаметно контролировал его взгляд и — чёрт! — с довольной ухмылкой подмечал, что взор Славы был прикован к его фигуре. Вряд ли тот бы купился, что владелец квартиры просто трепетно относился к чистоте полов. Карелин был вынужден признать своё поражение в этом раунде и зациклиться на новой мысли. Будь тряпка в его руках, куда бы устремился взгляд Мирона? Слава поежился, что его подобное вообще интересовало, однако перестать мучиться догадками совершенно не мог. На самом деле, намного больше удивляло то, что Мирон оказался хорош в уборке. Конечно, Карелин не сомневался, что тот как-то жил, не зарастая пылью и не разводя в квартире тараканов. Но, глядя на Фёдорова, Слава никак не мог предположить, что тот даже полы мыл лучше него самого! А его фантазиях у популярных писателей довольно попсовых романов были финансы на клининг. Сами же авторы в его голове выглядели белоручками. Только вот Фёдоров со своим талантом в эту картину не вписывался.  — Что ты на меня так смотришь, точно приведение увидел? — хохотнул Мирон, отжимая тряпку над ведром. Ему потребовалась секунда, чтобы вспомнить: Слава видел перед собой именно призрака. Они не друзья, которые вместе снимали квартиру. Он не приехал к старому знакомому в гости, чтобы помочь с ремонтом. Фёдоров был здесь, потому что больше податься ему было некуда. Стоило захотеть, и Слава бы больше его не увидел.  Мирон на несколько мгновений растворился в воздухе от смущения и невыносимости осознания, свалившегося ему на голову. Он успел почувствовать себя живым и настоящим: его видели, с ним общались, просили помочь в хозяйстве. Фёдоров успел забыть о собственной трагедии! Ему не хотелось верить, что его реальность была такой. Слава волнительно оглядывался, пытаясь найти его взглядом. Ему было не всё равно. Почему они не столкнулись раньше? Мирон поднялся с пола, стряхивая с себя несуществующую пыль. Он не был настоящим: к нему даже грязь от ремонта не прилипала. Но именно сейчас Мирон ярче всего ощущал себя живым.  Фёдоров задумчиво обошел долговязую фигуру своего компаньона: тот все ещё потерянно искал его взглядом по квартире. Наверное, стоило вот так всё и оставить — пока Мирон совершенно не запутался в самоощущении. Но возвращение к нормальности было настолько соблазнительным, что он все равно коснулся чужого плеча. — Блять! — нервно выдал Карелин, сильно дергаясь и резко оборачиваясь. — Не пугай меня так, прокаженный! Уебу ведь!  Мирон нервно хохотнул, сделав несколько шагов назад. Он неловко пожал плечами и поджал губы, пытаясь извиниться без лишних слов. — Чего молчишь? — с вызовом добавил Слава. — Сначала испаряешься в воздухе, потом пугаешь, а теперь ресницами своими длинными хлопаешь!  Мирон часто-часто закивал, соглашаясь с высказанной претензией.  — Прости, — виновато улыбнулся он. — Иногда меня вот так… клинит. Есть свои минусы в дружбе с привидением. Карелин после объяснения смягчился. Наверное, он расценил его оправдание, как просто особенность приведения — мало ли, все призраки время от времени непроизвольно исчезали. Вряд ли Слава считывал происходящее внутри его черепной коробки. Как ни крути, их разделяла невидимая, но неприступная стена. Мирону казалось, что он мог к ней прикоснуться, почувствовать под подушечками пальцев. Однако Фёдоров снова коснулся Славы, а не неведомого препятствия. Теперь Карелин не возражал и не вздрогнул. Он послушно подставил плечо, позволяя Мирону ощутимо сжать его.  — Я не домыл полы, — отстраненно произнёс призрак, кивая на оставленную на полу мокрую тряпку. Стоило ему исчезнуть, как любые предметы валились из его рук. — А ещё мы не собрали мебель в комнату, — добавил Слава, но к оставленным в коридоре коробкам не спешил. Он сухо покашлял в кулак, но быстро оторвал руку от лица и улыбнулся. — Поздно объявить сегодняшний день тюленьим?  Мирон кивнул. В его глазах сверкнул веселый огонек, и он без приглашения отправился к лежащим в коридоре коробкам с мебелью. Подцепив уголок скотча локтем, он неаккуратно сорвал его, цепляя первый слой картона.  — Может, подать тебе канцелярский нож? — окликнул его Карелин. — А не боишься давать холодное оружие незнакомцу? — задумчиво уточнил Мирон, ковыряясь с упаковочным скотчем. — У меня минута бесстрашия, — пожал плечами Слава. Он уселся на пол рядом, отдавая призраку прихваченный с тумбочки по пути небольшой ножечек. Фёдоров со знанием дела принялся за распаковку с ещё большим энтузиазмом. Увлеченный писатель — зрелище, однозначно, приятное. Мирон задумчиво прикусывал нижнюю губу, надрезая прозрачный скотч и плотное соединение картона. Он раскрыл упаковку со знанием дела, демонстрируя Славе детали мебели. Длинные светлые деревяшки с небольшими резными узорами.  — А в другой коробке были изумрудные детали, — задумчиво протянул Мирон, разглядывая содержимое картонных пластов. — Кто тебе дизайн комнаты составлял? У этого человека однозначно нет вкуса. — Эй! Это выбирал я сам! Мирон отвел взгляд на несколько секунд к косяку входной двери, задумчиво постукиван пальцами по картонке. В детстве такой огромный кусок был просто сокровищем, особенно зимой — сколько горок можно было бы откатать! А теперь Слава был больше озабочен вывозом этого мусора. Помощи Фёдорова просить было бесполезно: вряд ли бы прохожие и соседи пришли в восторг от парящих в воздухе пакетов. — Ну а как ты это видишь? — наконец спросил Мирон, разглядывая детали. — Белоснежный шкаф с молочными разводами и изумрудные тумбы!  — Они красивые! А шкаф был по скидке. Я лотерею не выигрывал, между прочим! Что имеем, то и тратим.  — Не ворчи, дед старый, — отмахнулся Фёдоров от его возмущений. — Давай лучше придумаем, как это стилизовать.  — Вся спальня светлая, мои изумрудные тумбы — это просто приятный цветовой акцент.  — Ну хоть вазу какую-нибудь зеленую или малахитовую! — взмолился Мирон. — Кошмар ведь иначе! Слава закатил глаза. Раньше он долго жил с бабушкой в деревне, и там ничего нельзя было менять, потому что это «родовое гнездо». Карелин не спорил, однако мысленно вечно возмущался, мол, «нашла дворян на свою голову»! Теперь его отчитывало приведение за изумрудные тумбочки! А он ведь очень хотел эти несчастные тумбы себе домой!  — Кайфолом, — фыркнул Слава. — Чем тебе мои тумбы не угодили, а? Они пить и есть не просят, лишнего не болтают в отличие от некоторых! — А я лишнего не болтаю, — возмутился Мирон. — Просто в этой квартире только я знаю значение слова «вкус». — Как ж я без тебя раньше обходился, мой персональный модный приговор!  — Со страданиями и безвкусицей, очевидно, — хмыкнул писатель. Он потер пальцами переносицу и задумчиво прикрыл глаза, точно пытался определить: как спасти эту ситуацию. Казалось, что мысль о не сочетающейся мебели была для него невыносима. — Как же ты сам жил в этом шике с ароматом бабки? — уточнил Карелин. — Во-первых, я эту квартиру снимал, а не владел, — напомнил ему призрак. — Я по договору аренды не мог ничего менять. Во-вторых, у нее был свой шарм… Как в детстве в гостях у бабушки. А теперь ты её делаешь более современной, но делаешь это абсолютно отвратительно!  — Любитель старины, — отмахнулся от него Слава. — Я уверен, что мои изумрудные тумбы модные и стильные. А ты просто застрял в девяностых! — В самое сердце!  Мирон театрально уложит ладонь на грудь, изобразив, словно падал на Карелина от сердечного приступа и общей слабости. Тот от неожиданности неловко приобнял призрака, не давая тому свалиться с себя. Фёдоров от касания не ощутил никакого дискомфорта, напротив, теплые руки словно снова возвращали его к жизни. До встречи со Славой он предпочитал, чтобы никто его не видел — даже из тех малочисленных людей, кто мог это сделать. Теперь же он довольным котом растекся в чужих руках, с горечью осознавая, что им не удалось познакомиться на несколько лет раньше. — Поймал, — неловко прокомментировал Слава, чтобы не сжимать истуканом в своих руках это дружелюбное поведение. — Где ж ты раньше был, Карелин? Когда меня по-настоящему нужно было ловить? Мирон сверкнул глазами, а затем, вытянувшись как струна, он выбрался из чужих рук. Хорошего — понемногу, чтобы не привыкать. Слава хотел выпроводить призрака в мир иной, а не обниматься с ним в коридоре. К сожалению, это был единственный правильный выбор.  — О чем ты? — Слава часто-часто заморгал, точно пытаясь осознать пропажу из своих рук и осмыслить сказанное одновременно. Однако выходило у того плохо. — Давай собирать твой шкаф, — вместо ответа на выдохе произнес Мирон. — Что-то я разболтался. — Если сказал «а», то говори уж и «б». — «Бэ», — отозвался Фёдоров. — «Вэ» и «гэ», — покончила он. — Это бонусом. Слава закатил глаза. Чем больше Мирон строил загадок вокруг своей фигуры, тем больше ему хотелось разгадать каждую из них. Что ж, еще не вечер. Декабрь, 2011 В баре за дымом от сигарет Мирон не видел дальше своего носа. В таких ситуациях люди обычно приговаривали нечто вроде: «Хоть топор вешай». Однако топоров здесь сейчас не было. Они обычно украшали залы на тематических вечеринках. Но сегодня они собрались в преддверии Нового года. На улицах уже сияли горы из снега, большая часть из которого даже не успела впитать в себя грязь. По новостям предупреждали о гололедице, а в твиттере уже рассказывали истории, как неравнодушные прохожие вызывали скорым упавшим на льду бабушкам.  — Жень, я тебя очень плохо слышу, — говорил Мирон в трубку мобильника, искренне стараясь перекричать громкую музыку. — Я немного выпил! Не нужно вызывать мне такси, Жека. Чесслово, я сам доберусь.  Муродшоева без устали выдавала ему аргументы настоящей автоматной очередью. Ещё немного, и Мирон бы мог преподавать правила дорожного движения. Однако Женя часто преувеличивала возможные последствия. При всем уважении, его литературный агент — тот ещё паникер. Он задумчиво кивал в ответ на ее увещевания, правда, та ведь даже не видела эти многозначительные движения головой.  — Ладно, я обещаю. — Полным предложением, Фёдоров! И не скрещивай там пальцы.  — Я обещаю, что вызову такси, Женя. Я обещаю. Мирон не скрещивал пальцы: это было не к чему. К тому же, он сам был не до конца уверен в исходе сегодняшнего вечера. Мало ли, что могло произойти? Жене явно стоило меньше волноваться. Даже если такси не приехало бы, он бы все равно смог добраться до дома. Без него было бы даже лучше: он приехал сюда на личном автомобиле, мог также и уехать! Иначе с утра пришлось бы возвращаться за машиной. А разве с утра он смог бы встать с кровати после такого вечера?