Нехорошая квартира

А, может, может быть,

Мы разорвать оковы сна и вместе будем навсегда

И может, любовь поможет

В реальность превратить волшебный сон, в котором только мы вдвоем

Беспокойные мысли о прошлом Мирона медленно сводили с ума. Слава не мог сдержать своего любопытства! Он так долго бился, чтобы выпытать у призрака хоть один ответ, но тот лишь наградил его новыми вопросами. Карелин решил действовать иначе. Раз уж Мирон Фёдоров — довольно известный в узких кругах писатель, то он точно заслужил свою страницу в Википедии.  Чтобы приведение не подкралось со спины в спальне, Карелин закрылся со своим повидавшим жизнь ноутбуком в ванной комнате. У них был договор: если дверь закрыта, то Фёдорову входить туда нельзя. Сложно заботиться о личном пространстве, деля квартиру с призраком. Для последнего ведь и стены преградой не были. Слава, ощущая себя подростком, который искал что-то запретное, вбил фамилию и имя с обложки книги в поисковую строку. Страница с активными ссылками грузилась не так уж и долго. Карелин оказался прав: Мирон заслужил статью о своей биографии. Из скудного текста Слава узнал, что был младше того на пять лет. На самом деле, информация абсолютно бесполезная: вряд ли бы Фёдоров стал кокетничать и увиливать от прямого вопроса о своем возрасте. Однако в годах они уже почти сравнялись: призраки ведь не старели. Карелин листал страницу дальше. Мирон, оказывается, писал ещё с подросткового возраста небольшие рассказы и был опубликован в сборниках талантливой молодежи. Однако полноценно дебютировал он в качестве писателя в 2011 году. Незадолго до своей… ну, встречей со старухой с косой. Слава промотал ниже. В статье было больше рецензий на его книгу, чем информации о Фёдорове.  Карелин вернулся на страницу с поиском, добавив одно единственное слово к запросу — «смерть». Первой же ссылкой выпала статья с громким заголовком: «THE END: Писатель лишил счастливого финала семью». У Славы низ живота в узел скрутило от волнения. Карелин, прикусив нижнюю губу, дважды кликнул на статью. Ему казалось, что он поступал категорично неправильно. Сам Мирон говорил, что не помнил тот день. Теперь же Слава добрался до самой личной информации. Той, которая была недоступна самому действующему лицу. На главной фотографии статьи было две машины, разбитые буквально всмятку. Двери слетели, из бампера выскочили все внутренности, вокруг горками лежали осколки. Слава ужаснулся увиденному и побежал глазами по тексту. Декабрь, 2011 Мирон выходил из бара под утро. Мир вокруг приятно кружился, взгляд с трудом фокусировался на происходящем вокруг. На автомате Фёдоров уселся в салон своего автомобиля, потирая холодными пальцами разгоряченные щеки и переносицу. Он включил печку, устало прикрывая глаза. Может, к чертям это возвращение домой? Мирон с любопытством обернулся на просторное заднее сидение: можно было поспать на нем. Если он не стал бы выключать печку, то вряд ли бы аккумулятор помер. С другой стороны, это было бы поводом вызвать аварийку с утра и не пришлось бы забирать машину со стоянки перед баром. «Обещай мне вызвать такси», — строгим голосом затребовала Женя, и Фёдоров испуганно закачал головой. В машине её точно не было, однако та словно вещала ему сразу в мозг, чтобы точно дошло и не вылетело из уха. Мирон пристегнулся. Двигатель уже работал, печка тоже. До дома не так уж и далеко. Время настолько позднее, что слишком раннее для других автомобилистов на дороге. У него ведь стаж! Неужели он не смог бы доехать сам? Его друг только что отъехал с парковки — вполне себе бодро двигался, пусть и пил в четыре раза больше, чем Мирон. Фёдоров сжал руль покрепче. Картинка перед глазами постепенно выравнивалась — это был хороший знак. Мирон легко надавил на тормоз, переключая рычаг в режим движения. Он плавно отпустил педаль, переключая свое внимание на газ, стараясь двигаться медленно. Вот. С парковки уже выехал без особых приключений. До дома было рукой подать. Фёдоров старался двигаться в пределах разрешенной скорости, хотя желание побыстрее свалиться в кровать всё больше соблазняло его сильнее надавить на педаль газа. Разве он мог себе отказать в такой мелочи? Мирон почувствовал, что заднюю часть его машины сбрасывало в сторону.  — Что за херня? — вопрос был риторическим. Гололедица. Фёдоров судорожно соображал: точно ли он менял колёса. Мозг словно стер эту информацию из его головы. Но если он без приключений добрался до бара, то да — менял. Почему же тогда руль на него не реагировал? — Черт, черт, черт.  Нужно было остановиться. Прижаться к обочине. Остановиться. Мирон, паникуя, моментально вдавил тормоз, однако это не помогло. Напротив, ситуация лишь ухудшилась — заблокированные колёса теперь совершенно не реагировали на его попытки вернуть управление автомобилем. — Сука, нет, блять, — панически бормотал он, чувствуя, что занос лишь усиливался. — Слушайся. Железяка ебучая, слушайся! Машина не собиралась реагировать ни на грубость, ни на мольбы. Затормозил он слишком резко, и теперь машина, абсолютно неуправляемая, неслась в сторону встречной полосы.  Визг чужих тормозов. Толчок. Тряска. Треск. Боль. Темнота. Слава дочитывал статью с полностью сухим от волнения ртом. Мирон уселся за руль пьяным, судя по анализу его крови. Он не справился с управлением на декабрьском льду и вылетел на встречную полосу. Виновник аварии добрался до реанимации, однако медицина оказалась бессильна перед полученными травмами. А вот владелица второго автомобиля скончалась на месте. Она была матерью-одиночкой. Её дочь осталась сиротой: судя по данным статьи, сейчас та проживала со своими бабушкой и дедушкой. Карелин онемевшими пальцами нажал на крестик, закрывая статью. Он захлопнул крышку ноутбука, разглядывая плитку в ванной комнате. Перед глазами сияли кадры с места происшествия. Слава потряс головой, чтобы выкинуть из нее образы, однако ничего не вышло. Стоило ли рассказать об этом Мирону? Тот хотел бы знать, что его жизнь оборвалась вот так? Слава вышел из ванной с ноутбуком подмышкой. Фёдоров встретил его в коридоре на полу с легкой ухмылкой. Мирон с довольным видом собирал новые стулья на кухню. Ему было невероятно ценно, что он был полезен. Это создавало впечатление, что приведение не просто так занимало место в квартире. К тому же, Слава уверенно старался ему помочь найти черновик его книги. Фёдоров очень сильно хотел ему отплатить за это добром и помощью.  — Я уж думал, что ты там утонул, — хохотнул призрак. — Шума воды нет… — заметив ноутбук, тот скривился. — Фу-у. Только не говори, что ты там все это время дрочил на бесплатную порнуху. Слава наградил своего собеседника бесцветным выражением лица. Он покачал головой, откладывая ноутбук на тумбочку в коридоре рядом с вазой с сухоцветами. Карелин набрал побольше воздуха в грудь. Мирон, замечая чужое настроение, смутился. Догадка сама пришла на ум. — Я не хотел в нее врезаться, — вместо тысячи слов и выслушивания монолога Славы выпалил призрак. — Я ничего из произошедшего не хотел! И вот, расплачиваюсь сполна. Однако его слова только сильнее поразили Карелина. Он устало уселся рядом с Мироном на пол, оставляя в сторону стул. Мебель пришлось чуть ли не вырывать из цепких пальцев привидения. — Так ты помнишь свою смерть? — уточнил Слава.  — Как такое забудешь, — буркнул Фёдоров. — Кадр за кадром всё происходящее в машине, пока лежал в реанимации. Еще разум просветлел, орешь себе: «Не жми на тормоз! Плавно отпускай газ!» — а хрен там. Я себя не слышал. Просто раз за разом вылетал на встречную полосу. Темнота сгущалась и рассеивалась снова из салона автомобиля уже в движении.  Мирон в этих видениях вырывал ключ зажигания из машины, но тот растворялся в его пальцах и возвращался на место. Он сбивал собственную ногу с тормоза, но результата это не приносило. «Я хочу это исправить», — кричал Мирон, снова чувствуя боль и погружаясь в темноту. Однако никакой пользы это не приносило. Он снова оказывался в салоне своей машины, просил самого себя припарковаться и вызвать такси, однако для настоящего Мирона его криков и голоса просто не существовало.  — Я встал с кровати в реанимации и увидел себя, ты прикинь? — нервно выпалил Фёдоров, не желая посвещать Славу в свои переживания в бреду. — Аппаратура визжала, ко мне сразу столько медперсонала побежало. И я то в темноте, то вижу себя на столе, а вокруг все копошились врачи. Туда-сюда мотало. А потом всё. Потом я остался здесь, а тело… тело куда-то повезли. — Почему ты сказал, что не помнишь этого? — вполголоса уточнил Карелин, подтягивая колени к груди. — С твоей бестактностью, было очевидно, что ты захочешь заполучить полную версию событий, — пожал плечами Мирон. — А я не хочу рассказывать такую подробность из своей жизни каждому столбу при первой встрече, уж прости. Слава закашлялся. Наверное, стоило наконец бросить курить, раз уж кашель всё чаще его настигал. С одной стороны, Фёдоров был абсолютно прав: он сам мог решать, кому рассказывать о своем прошлом. Но почему тогда было настолько обидно? Карелин не считал себя «первым встречным столбом» в существовании Мирона. Он ведь мог его видеть, пока другие — нет. Разве это не показывало его особое значение? Может, помочь Фёдорову привыкнуть к случившемуся — это миссия Славы? Карелин вздрогнул. Раньше бы он никогда не стал размышлять в подобном русле. Мирон просто высасывал из него все рациональные мысли. Всё взаимодействие с Фёдоровым — это удар под дых его ценностям, знаниям и миропониманию. С самой первой встречи тот тарабанил по его солнечному сплетению кулаками, выбивая из легких воздух, а из-под ног — почву. «Мистика — чепуха», — думал Слава с раннего подросткового возраста, а теперь делил квартиру с приведением. «Всё в этом мире можно объяснить физикой», — вывел он для себя в университете. Однако теперь Карелин смотрел на Мирона и не мог себе объяснить это странное притяжении ни физикой, ни логикой, ни любой другой наукой. Слава жил как все — работал, мечтал о своем жилье, старался не забывать о личной жизни. Теперь же все его будни были пронизаны фантомным присутствием дружелюбного приведения. Атмосфера свалилась на его плечи тяжелым грузом, не давая спокойно дышать. Приступ кашля начался вновь, и Мирон без всяких просьб метнулся на кухню, вернувшись оттуда с кружкой прохладной воды. Слава смочил горло, немного приходя в чувство. «Раньше он не кашлял», — подметил про себя Фёдоров, каким-то необъяснимым образом чувствуя свою ответственность за происходящее. До последних дней Карелин не только не кашлял, но и не контактировал с ним. — Если уж я узнал подробности твоей смерти, — неуверенно начал Слава. — Может быть, ты посвятишь меня в ценность сахарницы?  Мирон опустил глаза, словно прикидывая, насколько Слава достоин узнать очередной его секрет. Через мгновение он уже глядел на Карелина настолько пронзительным взглядом, что тому моментально стало дурно. — Я покажу, — кивнул он. — Оденься только потеплее, ладно? Это загородом. Вместо согласия Слава протянул призраку свой телефон, вытащив его из кармана джинсов. — Вызови нам такси до нужной точки, — попросил он. — Карта привязана к приложению, если что. Проговорив это, Карелин отправился в спальню переодеваться. Удивительно, но у него язык не поворачивался назвать в этой квартире хоть что-то своим. «Это наше», — уверенно засело у него на подкорке. Каждая комната, каждый угол получал в качестве определения это притяжательное местоимение, и Слава не мог найти не один аргумент против. К тому же, в его случае спорить с сами собой — это новая грань сумасшествия. Неоправданное схождение с ума. Самое поганое, что постепенно впадать в безумие в компании Мирона ему даже нравилось. Фёдоров что-то уверенно вбивал в его мобильнике, задумчиво облизывая нижнюю губу. Приведение о чем-то нервно размышляло, но старалось не показывать настоящих причин своего волнения. — Возьми с собой паспорт, — вместо хоть небольшого рассказа о своих чувствах буднично выдал призрак, точно они собирались в ближайший алкомаркет за чем-то горячительным, а не приближались к разгадке значения этой несчастной сахарницы. — Всегда с собой в ветровке, — нараспев отозвался Слава в ответ. На самом деле, паспорт во внутреннем кармане куртки перед выходом проверить всё-таки стоило. Однако признаваться Мирону в своей забывчивости не хотелось: тот был слишком идеальным для того, чтобы мириться с чужими недостатками. — И именно поэтому он на тумбочке в коридоре? — окликнул его Фёдоров, не давая окончательно скрыться за дверью спальни. — Дурилка ты, ей-богу, дурилка. Мирон не был похож на человека, который злился. Напротив, он стоял и улыбался, держа в руках чужой паспорт, надежно упакованный в темно-коричневую кожаную обложку. Слава, немного краснея, шустро переоделся в спальне. А когда вышел из комнаты, молча выхватил свой документ из рук приведения, пряча его во внутренний карман. — Я бы его не забыл, — расстроенно пробормотал Карелин, оглядываясь в поисках ложки для обуви. Мирон тут же сунул её в его руки. Создавалось устойчивое ощущение, что Фёдоров ориентировался в квартире куда лучше его владельца. А что ещё хуже — ремонт, сделанный Славой, нисколько не улучшал его способность ориентироваться в квартире.  — Что бы ты без меня делал? — спросил Мирон, скрещивая руки на груди. — Снимал штаны и бегал, — буркнул он в ответ, пытаясь засунуть ногу в не расшнурованный кроссовок. — Причем в прямом смысле! Не боялся бы, что ты будешь за мной подглядывать.  — Ты так часто об этом говоришь, что похоже на твое тайное желание, — парировал Мирон с самой обворожительной ухмылкой в жизни Карелина. — Я могу его исполнить позже, если мы окажемся в такси до того, как закончится бесплатное ожидание. Речь Фёдорова напомнила тянущуюся золотистую карамель. Ещё горячую, оттого не слишком сладкую. Мирон словно посыпал её щепотками соли, а затем отправлял крупицы Карелину на язык. Вкус чужого флирта был настолько соблазнительным, что Слава вёлся даже без особого повода.  Ему было интересно. Всё общение с Фёдоровым — огромная интрига, отчего в Славе включался какой-то неведомый пропеллер, но отключался головной мозг. — Так чего же мы ждём? — уточнил он, заметно ускорившись. Несколько мгновений, и коричневая курточка уже сидела на его плечах. — Когда действий будет больше слов, — загадочно произнёс Мирон, подходя к входной двери. Она не была помехой, и он мог бы спокойно пройти сквозь нее, как делал раньше. Однако рядом со Славой ему до болезненного хотелось вести себя как человек. Быть настоящим и живым.  Карелин провернул ключ в замке, придерживая тяжелую дверь и пропуская Мирона в тамбур вперед себя. От этой привычки следовало избавиться: для окружающих подобные заминки могли выглядеть слишком странно и подозрительно. Однако даже в такси Слава залезал, предусмотрительно придерживая дверь для Мирона. Всё-таки думать и говорить в его случае было однозначно проще, чем действовать. В машине Карелин то и дело поглядывал на своего молчаливого спутника. Таксист его не замечал, а сам Мирон уже абсолютно естественно не подавал никаких признаков своего немого присутствия рядом. Он напоминал фарфоровую статуэтку. Лицо не выражало никаких эмоций. Поза была статична: плечи не вздымались для дыхания, спина предельно прямая. Даже его руки ни на миллиметр не сдвинулись с колен с того самого момента, как тот оказался в автомобиле. Из-за тусклого освещения в машине, мутных окон и серого, лишенного даже одиноких солнечных лучей неба улицы Мирон казался ещё бледнее. Его кожа была болезненно серой, а выступающие синие венки под тонкой кожей напоминали сколы на старой посуде. Фёдоров так сильно дорожил своей сахарницей, что почти превратился в точную её копию. — Не смотри так долго — глаза заболят, — отчеканил Мирон, наконец сменив свою позу. Он с вызовом скрестил руки на груди, однако даже взглядом не наградил своего спутника, продолжив разглядывать мрачную пустоту за окном. Фёдоров явно чувствовал свое преимущество. Чтобы тот не сказал в эту минуту, Слава не мог ни среагировать, ни ответить. Молчание — единственный инструмент в его руках. — Удивительно, — отстраненно произнёс Мирон, вжимаясь в спинку своего сидения. Кожаная обивка словно вскрикнула от неожиданности. — Но сейчас я так ярко ощущаю себя живым.  Слава вроде бы и хотел ему ответить, однако слов совершенно не находилось. Да и неловко было что-то говорить: водитель такси явно бы принял его за чокнутого. Вместо слов Карелин внимательно смотрел на своего призрачного спутника, не отводя глаз. «Я здесь, и я тебя слышу», — транслировал он всем своим видом, хотя со стороны это выглядело простым взором в противоположное окно. — Я — нечто вроде твоего персонального кота Шредингера, — ухмыльнулся тот, но улыбка вышла чересчур болезненной. — Суперпозиция. Я во всех состояниях одновременно. Только если в эксперименте было достаточно открыть ящик, чтобы принудить кота принять конкретное состояние, то со мной совершенно непонятно, что нужно делать. Я и жив, и мертв.  Мирон буквально пользовался своей возможностью выговориться, пока Карелин был не в состоянии отвечать и перебивать. Он мог только его слушать. — Ещё один интересный факт. Так, к слову. Кот находился в не наблюдаемой системой, а я одновременно и наблюдаем, и нет. Прямо в эту секунду я существую в этой машине для тебя, но не для водителя. Удивительно. Пусть его голос и звучал размеренно и спокойно, но Слава слышал за этим безразличием и отстраненностью настоящую истерику. Ураган из бессилия и боли, который разрывал собеседника изнутри. — Это кривое зеркало для квантового бессмертия, — дополнил свой монолог Мирон. — Возможно, если я здесь, то моё сознание просто продолжило существовать в одном из параллельных миров, в котором я не разбился на этой гребанной машине!  Фёдоров от переполняющей его злости треснул по сидению автомобиля справа от себя. Чёрная кожа квакнула в ответ, ставя восклицательный знак в его монологе. Правда, Мирон не собирался останавливаться. Пусть физически он все ещё был скован, но неспособность Карелина вербально отреагировать явно развязала ему язык. Позже Слава вряд ли бы вернулся к этой теме. Ему было бы неловко, а вновь говорить о таком казалось бы неуместным.  — Где-то ты просто громко раскритиковал мою книгу, а я не смог промолчать из-за задетого эго, и мы бы ехали в такси, чтобы сходить на свидание, а не в пансионат для пожилых людей, — не унимался Фёдоров, продолжая свой горький до сведенной челюсти монолог. — И я бы не мог схватить тебя за руку в такси, потому что на нас посмотрели бы косо.  Мирон явно хотел дополнить свою речь, но на эмоциях просто схватился за руку Карелина, мирно покоящуюся на коленке. От неожиданности Слава вздрогнул. Призрак не его за ладонь взял, а сорвал защитную пленку, ударил со всей силы по тревожной кнопке. — Зато ты можешь сейчас брать меня за руку, — шепнул Карелин, не выдержав собственного молчания.  Глаза привидения в ответ сверкнули смесью удивления и ярости от нарушенной тишины. Но руку Мирон не одернул. Он вцепился в ладонь с такой силой, что через несколько мгновений на чужой коже появились отпечатки в форме полумесяцев от коротко-состриженных ногтей. Напряжение в воздухе напоминало тягучую смолу, неравномерно растягивающуюся и поглощающую всё на своем пути. Слава думал, что его голос будет способен её растворить словно уайт-спирит, однако сам оказался затянут в её поток. Мирон не вытаскивал, он топил. Чем крепче становилась его хватка, тем меньше шансов оставалось выбраться. Фёдоров метался в клетке своего сознания: он был мертв, но в эти мгновения ярче всего ощущал себя живым. Довольно грустное зрелище. Упаднические мысли не выходили из его головы, однако Карелин всем своим видом транслировал, что всё было в порядке. От этого было даже немного гадко: его вынужденный компаньон словно совершенно не осознавал всего трагизма. Именно поэтому Мирон, даже сжимая чужую руку в своей, чувствовал себя до болезненно одиноким. Он оставался сам по себе, а с ближайшим к нему человеком его разделяла нерушимая невидимая стена под названием «жизнь».  Стоило такси остановиться, Фёдоров тут же легкими толчками заторопил Славу к выходу. Ему нужен был свежий воздух, чтобы проветрить голову. Однако даже прохладный загородный ветер не разбавлял жар смолы, заполнявшей сознание. Это вязкая субстанция из неоправданных ожиданий и всего одной роковой ошибки. Карелин закашлялся, и Мирон словно проснулся. Он пронзительно глянул на собеседника, проговорив сухим горлом и дрожащими от напряжения голосовыми связками: — Мне не нравится твой кашель. С него всё и начинается.  Чудовищные догадки словно медленно, но верно приобретали форму истинности. Двойняшки тоже отвратительно кашляли в последние месяцы проживания их семьи в квартире. Однако Слава смотрел на него совершенно наивно, точно заранее отвергнув все переживания. Как будто с ним не могло случиться ничего плохого! Но правда была в другом. С ним уже случилось непоправимое. К его жизни прицелился призрак. Вполне вероятно, что это дружелюбное приведение размеренно и поступательно высасывало из него жизнь. На улице Мирон потратил всего несколько секунд, чтобы оглядеться. Он дождался Карелина рядом с машиной, а дальше без единого слова повел его за собой к зданию. Желтушный муравейник обнимал своими стенами пожухлую поляну. Краска на фасаде давно выгорела, стекла помутнели. Однако люди все равно живо бродили вокруг небольшими группами, а Мирон уверенно вышагивал к тяжелым почерневшим дверям. — Ты к Миле Георгиевне, — пробормотал призрак, толкая дверь немного раньше Карелина. — Второй этаж. Комната двести тридцать семь. Не родственник. Друг умершего внука. Приехал навестить.  Фёдоров буднично бормотал ответы, которые тут же срывались с чужих уст. Слава был его голосом и телом. Его слова принимали форму и раскрывали свое содержание чужим голосом. Однако Мирона это уже не пугало. Он с легкой долей нарцисстичного удовольствия наблюдал за Карелиным, который мог пойти куда угодно, но почему-то выбирал следовать за ним. В некомфортном молчании, но за ним. Слава, согнув пальцы, осторожно погладил костяшкой ребро ладони. Медсестра средних лет в белом халате с аккуратной отглаженной шапочке старательно переписывала цифры из его паспорта в бланк. Она бегло оповещала об изменении в состоянии Милы Георгиевны, только вот Слава пусть и внимательно слушал, кивая головой, но все равно ничего не понимал. А вот Мирон хмурился и кусал нижнюю губу, точно планировал ею пообедать. До палаты Карелина никто из персонала не провожал. Только Фёдоров немой тенью шел за ним, борясь с желанием немедленно раствориться в воздухе. Слава постучал по тонкой деревянной двери, а затем зашел внутрь небольшой комнаты. На широкой кровати сидя дремала женщина с серебристыми волосами, неаккуратно собранными в пучок. Большая часть жидких прядей выбилась и в разнобой лежала на плечах. — Извините, — тихим голосом проговорил Карелин. — Я Слава. Друг Мирона. Он… он просил меня Вас навестить. Услышав знакомое имя, женщина встрепенулась. Мила Георгиевна развернулась на звук и, сильно шепелява, произнесла: — Мирка ещё учится? — вместо приветствия спросила женщина. — Ну конечно-конечно, — та кивнула сама себе. — Он очень много времени проводит на учебе. Совсем замотался, бедный.  Мила Георгиевна от него отвернулась, продолжая бормотать что-то неразборчивое себе под нос. Слава вопросительно глянул на Мирона, но тот печально опустил глаза. — Она не помнит, что я давно выпустился из универа, — грустно подметил он. — Наверное, оно и к лучшему. — Ты… ты Мироне-то передай, чтоб не переживал из-за сервиза этого! — внезапно пожала голос женщина, перебивая тихую речь собственного невидимого внука. — Не найдёт такой — и бог с ним! Главное, что на квитанцию хватило. Мирон замотал головой: нет, на самом деле, не хватило. — Сахарница-то осталась! Не продалась, зараза такая, со сколом… *** — Моя бабушка распродала весь сервиз, чтобы помочь оплатить мне семестр учебы в универе. Всё это не покрыло, конечно, но больше ничего ценного у нее не было. Сахарница со сколом, поэтому ей ее стыдно было продавать. А я храню её, чтобы однажды вернуть ей весь этот сервиз. Именно такой.  Голос Мирона звучал необычайно сухо. Он словно просто перечислял факты, а не рассказывал что-то настолько личное из своей биографии. Сакральное. Несчастная сахарница была в жизни Мирона чуть ли не главным ориентиром, почему и для чего ему следовало работать. «Однажды» уже просто не могло случиться. Это было бы вопреки всем законам логики и здравого смысла. Однако внутри Фёдорова жила самая яркая и осмысленная мечта: он бы принес на крохотную кухню к бабушке тот самый сервис, отдав ей эту сахарницу со сколом. — Мне жаль, — только и произнёс Слава, стыдливо поджав губы. Иногда бывало неловко лишь от того факта, что его посвещали в чрезмерно личные аспекты биографии. Карелин хотел этой искренности, но никогда не был к ней готов. — Нечего жалеть, уже всё сделано, — мотнул головой Мирон. — Только сахарницу мою не трогай. Пусть стоит здесь.  У них складывалась короткая, но неимоверно грустная история. Как минимум, потому что роман Фёдорова был уже дописан. Во всех смыслах. Однако Слава неловко все равно уложил голову на его плечо, накрывая ладонь на столе своей. Он молчал. Внутри его переполняли тревожные чувства, а физически он ощущал лишь легкий холод. — Мы со всем справимся, — успокаивающе произнёс Карелин. Мирон сдавленно рассмеялся. Слава точно собрался достать занозу из пальца! Настолько его тон был будничным. Словно ничего особенного в их жизнях не происходило. А на самом деле, он продолжал общаться с мертвым человеком. Настолько по-настоящему и искренне с ним общаться, что казалось смерть — это нечто абсолютно далёкое и абстрактное. Ее не было ни в этой квартире, ни в этом мире, нигде. Всего лишь размытый процесс, имеющий самые яркие и тяжелые последствия. — Я уже не справился, — одернул его Мирон. — Я уже проиграл.  Слава махнул головой. Воздух наполнился чем-то тяжелым, отчего совершенно отказывался проникать в легкие. Дышать практически не получалось, и Карелин вновь забился в приступе кашля, стараясь выкинуть невидимую пробку из груди. Фёдоров поморщился. В такие моменты ему следовало исчезать из комнаты, однако, повинуясь неведомому инстинкту, он крепко схватился за чужую руку. — Но ты-то жив, — подбадривающе напомнил он. — У тебя-то всё впереди.  Однако для Славы это не было аргументом. Какая разница был ли он жив или мертв, если его цель была в помощи Мирону? Если раньше ему и казалось, что единственная цель — просто выселить Фёдорова из квартиры, то теперь это не соответствовало реальности. Чем больше они общались, тем сильнее Карелину хотелось именно помочь. Достать нужный сервиз хоть из Зимбабве, дописать его книгу или освоить путешествия во времени, чтобы не пустить за руль. Внутри все трепетало от потребности что-то изменить! Правда, Мирон ярче прочих понимал, что слов из песни не выкинешь и судьбу не перепишешь. Всё сложилось трагичным образом. Но естественным и, к сожалению, верным. — Но… но мы… — Какие мы, Слава? — увещевательным тоном уточнил Фёдоров. — Для мира есть и существуешь ты. А я остался некрологом в газете и парой пролитых слез на землю. Всё. Голос звучал мягко, а сказанное отдавало на языке обреченностью. Мирон не смирился со своей участью, однако Карелина нельзя было поддерживать в столь сумасшедших идеях.  — Да не о мире я! А о нас! Неужели ты этого не понимаешь? Слава был взъерошен и немного напуган тем, что произнёс. Нет, он явно не хотел говорить с Мироном об отношениях. Однако слово — не воробей. Оно выпорхнуло из его рта прямо Фёдорову в лицо, не давая ни шага на отступления. Правда, скорее, нуждающимся в защите Слава, скорее всего, чувствовал именно себя. Это ему нужно было пространство, чтобы спрятаться в панцирь и выпалить, что имел в виду он совершенно иное. Это просто звуковая волна исказилась, превращая его слова в катастрофу.  — Нас? — Мирон опешил. Он даже рефлекторно сделал шаг назад. — Нет никаких «нас», Карелин! Не существует! Вот для таких случаев и нужен был план «Б». Слава мгновенно пожалел о сказанном, сжимаясь в комок из неуверенности и нервов. Он только что попытался признаться в симпатии призраку. И даже приведение отвергло его любовь. Пространство в комнате стало сжиматься. Карелин спиной ощущал невидимую стену, не дающую ему отступить. Из-за этой опоры язык развязался, а в желудке точно растворилось зелье храбрости.  — То есть тебе не нравится проводить со мной время? Не нравилось разговаривать не о чем? И я? Я тебе тоже не нравлюсь? Мирон устало плюхнулся на табуретку. До этого мгновения он не знал, что и после смерти может одолевать такое бессилие. Наверное, некоторая истощенность — скорее, душевный недуг, чем физический.  —  Нас не существует, не потому что я не люблю тебя. Нас никогда не будет, потому что я — мертв. Голос Мирона напоминал скрежет стали. Слова острыми неровными кусками рвали кожу, зазубрины царапали даже чужие кости. Слава сжался от его голоса, но невидимые стены парадоксально придавали ему сил. — Так все-таки нравлюсь?  — Я не живой! Голос Мирон звучал почти истерично. Он схватился за край стола широкой ладонью, обжигая Карелина пронзительным ледяным взглядом. От холода боли больше, чем от пожара. Его слова кололи нутро и кожу, сознание и рассудок.  — Я — мертвец! Ты понимаешь это? Меня даже не видит никто! — Фёдоров был на грани нервного срыва. — Я — не настоящий. Я — фикция. Я — ничто.  Слава невольно вернулся к их разговору в такси. Мирон в суперпозиции, а не «ничто». Он как кот из эксперимента: и существует, и нет. Всё оставшееся зависело исключительно от точки зрения. — Пойми, со мной каши не сваришь, — призрак пытался продолжить дипломатично, но голос его срывался. — Я бы тоже хотел, но тогда… Все «но» для Карелина теряли всякую важность и смысл. Он опустился перед Мироном, врезаясь в его губы своими. Это было… практически пусто. На коже оставалась легкая прохлада, колющая его. Поцеловать объемный воздух: вот, на что это было похоже. Однако для Славы и это было победой. Оно отдавалось по телу фейерверками и незабываемым чувством удовлетворения. А вот Мирон чувствовал по-настоящему. И напор, и жар, и искру. Настолько живое, что сопротивляться было исключительно невозможно. Он сдался — не оттолкнул.  Слава сразил его. Самым нечестным, но простым способом. Он ставил шах и мат его войскам. Мирон сдавался в плен.