Нехорошая квартира

Может быть сможем

Мы разорвать оковы сна и вместе будем навсегда

И может, любовь поможет

В реальность превратить волшебный сон, тому кто по уши влюблен!

И ни одна строка не могла передать того отчаяния, которое он похоронил в своей душе. Не было ни малейших сил петь по ней панихиду. Мирон изничтожен. Мирон — дурак. Он с болезненной радостью тонул в тёплых широких объятиях, чтобы через пару часов казнить себя за то, что не исчез. Фёдоров растворялся в воздухе и собирал себя вновь по крупицам. Он наказывал свое существо с изяществом и садистским удовлетворением. Каждый приступ кашля — отпевание последних частиц чего-то светлого и благоразумного в прозрачных останках его существа. Частицы мелкого стекла на губах напоминали о проигранном сражении. Увы, в нем по сей день не хватало ни воли, ни сил вырваться из тисков чужих рук и заодно вытащить себя за короткие волосы из омута мыслей. Растворяться было так соблазнительно. Что могло его удержать? Нет, не верно. Разве что-то вообще могло его удержать? Он вёл кончиком языка по соленым губам, цеплялся костлявыми пальцами за чужие руки, сжимал в своих ладонях такую хрупкую, но такую величавую жизнь. Он бы заключил сделку с дьяволом, чтобы всё это было по-настоящему. Однако Мирон больше ничего не мог поставить на кон: Фёдоров нищ. У него не осталось ни денег, ни связей. А самое страшное — на его счету не было ни времени, ни ударов сердце, ни сбивчивых дыханий. Вот неровные вздохи Карелина ласкали слух, его кашель же будоражил нутро и обваливал обломки самоненависти прямо на голову Фёдорову. Если дышать в унисон — не получилось, то разве нельзя попробовать не дышать вдвоем? Холодные мысли пугали. Неужели он настолько потерял в себе человеческое, что не страшился подобных решений? Чужие пальцы сильнее сжали бедро, и в этом прикосновении было куда больше живого и настоящего, чем во всём этом чертовом городе за окном. «Я — фикция, я — ничто», — заезженной пластинкой крутилось на граммофоне сознания. Кто он, чтобы спорить с собственным разумом? По-хорошему, его не существовало. Он не кот в суперпозиции. Он и есть эта суперпозиция. «Зачем ты меня мучаешь?» — немо спрашивал он у теплых серых глаз напротив. Не выдерживая их ответа, Мирон прикрывал свои собственные глаза, распадаясь частицами по квартире. Потерять форму. Лишиться осязания. Стереть самого себя. Однако полные жизнью касания выбивали из его сознания эту скверну. Стоило Славе сжать его руку, как Мирон безвольно возвращался к прежней мысли — если его невозможно вернуть к жизни, то возможно… — Ты не хочешь добавить хоть несколько строк к своему роману? — спросил Карелин. Приведение бросило взгляд на одинокий ноутбук в другом конце комнаты. Если теория Славы верна, то он исправился бы вместе с финальной точкой. — И да, и нет, — пробормотал Мирон, взвешивая риски такого исхода дня. — Вдохновения совершенно нет. Заскоки творческой личности. Не бери в голову.  Слава пожал плечами. Вряд ли бы он смог разгадать загадки этой «творческой личности». Ему и самому не хотелось разрушать этот чарующий флёр тайны, которым Мирон укутал свою фигуру. Это было похоже на игру. А Карелин с детства не брал подсказки, самостоятельно находя ответы даже в самых сложных головоломках.  Однако самым интригующим ребусом был вопрос, с которым Фёдоров сталкивался исключительно в своем сознании. Переживал его он один на один. Почему лишь после смерти он нашел для себя причину жить? — Что ты нашел во мне? — вместо тысячи тяжелых мыслей уточнил он. С тяжелым сердцем и самому Мирону пришлось принять новый факт своей биографии. Фёдоров был влюблен: и это было абсолютно бессмысленно и переоценено. Глупое, раздражающее своей сладостью чувство, похожее на смесь сладкого сиропа и тошнотворной микстуры от кашля. А к чему ему эти лекарства, если он даже не дышал? — Тебя. Мирон окинул Карелина совершенно непонимающим взглядом. А тот легко, без лишних мыслей и без нервов лишь повторил свой ответ. — Тебя. В тебе я нашел тебя.  Наивно и так по-детски, что Мирон только сильнее испугался своих мыслей. Во взгляде Славы скрывалось что-то настолько чистое и непорочное, что Фёдорову оставалось лишь устыдиться всего, что копошилось в его голове. За какую бы ниточку своего разума он не схватился, не вытянул из клубка: надеяться на что-то приличное было нельзя.  Короткие переговоры тянулись день за днём. Мирон совершенно забыл о необходимости дописать свой роман, а на напоминания Славы реагировал неадекватно нервно. Неужели тот хотел, чтобы он исчез? Вот Фёдоров свою земную жизнь совершенно не собирался отпускать. Да и Карелина тоже. Только как его можно было привязать к себе? Все его непростые мысли путались с чужой практически детской непосредственностью и юмором. Разве можно было оставаться серьезные, связавшись с клоуном? Нет, Слава тоже переживал и размышлял… однако у него имелся самый незаменимый навык. Он мог спрятать свои страхи на задворки сознания. Карелин умел быть веселым всегда, и Мирон не был уверен: стоило ли этому позавидовать или посоветовать обратиться к врачу. Это было совершенно непохоже на правду. В какой реальности мысли о вечном могли модифицироваться в привычную жвачку для мозгов? Фёдоров не знал, но оказался именно в ней. Время особо не облегчало его минорную мелодию. Оно тяжелой волной било по голове и окутывало своим холодом. Время! Как много было смысла в совершенно ничего не значащих буднях. Вознесенский сказал, что пока в пространстве умирают, во времени живут. Мирон испытал на себе простую истину в абсолютно извращенном ключе, отчего лишь сильнее преклонялся перед могуществом тикающих часов и склонялся под тяжестью секунды. А взгляд лишь устало следил за стрелками, превосходящими циферблат. Они меняли уже не минуты, а перелистывали листы календаря, срывали лишние и обводили карандашом особо значимые листы. Из беспощадный ход сбивал осязаемое пространство в белую пену, мазал им сухие обветренные губы и пачкал пальцы. Время превращало порядок в бурелом. Но разве мог всего лишь один человек противостоять его ходу?  У Карелина уже глаза покраснели от бесконечных взглядов в монитор. Он отчеканивал пальцами танго по клавиатуре, поспевая за неторопливой речью Мирона. Творчество. Вот, что поднимало его над временем и меняло размеренный ход. Каждое слово учащало полный оборот стрелок, разменивало его мысль на драгоценные секунды. Если время можно было бы превзойти, то только словом. То, что не подчинялось пространству, должно было покориться разуму. — Любил до отчаяния, — невпопад произнёс Карелин, и его палец с непропорциональным шумом промазал по клавише. Точно он пытался дополнить выдуманную историю чем-то своим. — Он не любил, — поправил Фёдоров, не показывая вида, что сбился с собственной мысли. Мирон уселся ближе, бегая глазами по вышедшим строчкам на белом листе ворда. — Муз не пачкают человеческими страстями. Их боготворят.  Слава отвел взгляд от монитора и отставил ноутбук в сторону. Щурился. Пальцы нервно массировали переносицу и уголки глаз. То ли он не понимал чужую мысль, то ли слишком устал, чтобы её понять. А может, Карелин просто не хотел с ней мириться. — Не марают, — мягче произнёс Мирон, коснувшись чужой свободной ладони. — Не портят. Не очеловечивают. — Но ведь она — живой человек.  — Превращение в музу стирает для творца телесную оболочку, оставляя лишь нутро и саму эмоцию. «А я? Я — эмоция или человек?» — Мирон точно читал чужие мысли, настолько выразительным было выражение лица его собеседника. Вместо ответа он переплел пальцы и притянул костяшки к своим губам. Абсолютно легкое движение без секунды на раздумья и попыток к сопротивлению. Слава сдавался ему во время любого наступления. Он чувствовал неограниченную волю, карт-бланш топтать чужие белые кости, но хотел почему-то поцеловать их. — Ты не персонаж романа, — успокаивающе произнёс Мирон, взяв его за подбородок. — Мы не описанные. Мы настоящие. Фёдоров приблизился ближе. На пробу. Через сколько Славу потянуло бы от него сбежать? Однако Карелин умел удивлять. Вместо отступления и чего-то ещё, тот лишь потянулся навстречу сам, неловко врезавшись носом в чужой. Меньше мгновения на поворот голову. Слава накрыл его губы своими.  В такие мгновения Фёдоров точно просыпался. Долгие годы ему снилось что-то страшное, неправдивое. Его короткая и совершенно невзрачная жизнь, в которой не было Славы. Его жизнь — череда непоправимого. И где он теперь был, просыпаясь? Он был отпущен на волю. Он был без единого каната и ниточки, связывающей мир между собой и его с этим миром. Однако Мирон впервые ощущал себя живым. Реальным. Нужным. Не призраком в коридоре чужих жизней. Не размазанным лицом в тусклом свете парадных лампочек. Не случайным прохожим. Собой. Мироном, разбросанные по свету осколки которого тот уже и не надеялся собрать воедино. Жизнь наказывала его. Он принимал новые правила игры. За что только она мучала Славу? — Как тонка грань между былью и реальностью.  — Зато насколько соблазнительно быть на этом краю. И пальцы уверенно заскользили по чертам лица, оттачивая скулы и шею, стремясь к ключицам. Мирон сам постоянно ругал себя за эти небольшие провокации. Однако Слава так легко на них велся, что чувство вины буквально стиралось его реакцией. Разве можно было винить себя за то, что целовал человека, отвечающего на нежность? Можно. Фёдоров пусть и задавался такими вопросами, но в истязании самого себя преуспевал. Он абсолют в струящемся чувстве вины и боли. Сколько бы Слава не целовал его в ответ, на мертвых всегда будет лежать больше ответственности, чем на живых. Карелин забился в приступе кашля. Мирон снова невольно отметил про себя, что они участились. Как и у прошлых жильцов. Разве могло быть светлым и чистым чувство, которое вытягивало из человека жизнь? — Хочу пройтись.  Порыв абсолютно случайный, но точный — сбежать. Увеличить дистанцию, которую сам так стремительно сокращал. Придумать хоть что-то, чтобы этот кашель больше не бил по его барабанным перепонкам. Мирон знал лишь два способа это прекратить: исчезнуть или забрать чужую жизнь. Пока Слава дышал, не было ни одной возможности быть рядом, не убивая его. Пусть Карелин и грешил на кашель курильщика и начинающийся бронхит, Мирон знал, что это нечто иное. Его присутствие отбирало здоровье у всего живого поблизости. Двойняшки чахли, поэтому родители второпях съехали с квартиры. Слава был упрямым. Он не уезжал. — Да, конечно, мы можем прогуляться… — Я хочу пройтись без компании, — мотнул головой Мирон. — В одиночестве. Самое простое, что он мог сделать, — раствориться в воздухе. Впрочем, со Славой это работало безотказно. Он слишком себя уважал, чтобы требовать чего-то от пустоты. Фёдоров терялся в догадках: как объяснить ему, что он оставался ничем даже в человеческом облике? Мирон выбрался в прохладу улицы, остужая свою голову. Хотелось ли ему быть ближе? Да. Жалел ли он, что не нашел Славу при жизни? Тысячу раз да. Но был ли он готов обменять его реальную жизнь на такую неустойчивую вечность? Стал бы Карелин призраком? Остался бы в этом мире? Или, погибнув, он бы просто исчез? В уравнении было слишком много неизвестных, чтобы так рисковать. Реальное нельзя обменивать на предполагаемое. Машины стремительно пролетали мимо него. Фёдоров вышел на проезжую часть, чувствуя гонимые чужой скоростью потоки воздуха. Его никто не видел. В одной из этих машин мог проезжать он сам… — Ты даже не представляешь, какие там пробки! — послышался голос Мирона из прихожей. — Мне даже показалось, что я привезу не десяток яиц, а уже высиженных цыплят. Фёдоров сунул коричневые бумажные пакеты в руки Славы, обжигая его раскрасневшимся холодом своей кожи. — Цыпленок к Новогоднему столу — это тоже, знаешь ли, неплохо, — с задорной улыбочкой заметил Карелин перед тем, как скрыться с пакетами за желтушной лампой на кухне. — А греческий йогурт ты взял? — Не было твоего йогурта! — отозвался Мирон, прячась за дверью ванной комнаты. Руки начинали отходить от теплой воды. — Я взял фету и оливковое масло для твоих «легких салатов» и майонез для селедки под шубой, как у нормальных людей! Он не видел лица Славы, но был уверен, что того от возмущения перекосило. Если бы не спасительное расстояние, то можно было бы уже затыкать уши от изощренных нецензурных эпитетов в адрес обычного майонеза. — Ты завтра сможешь съездить со мной за елкой или опять будешь в офисе? — уточнил Мирон, намыливая свои ладони. Слабый шум воды совершенно не заглушал звонкие голоса. — Купи без меня, — отозвался Слава. — Но украсим вместе! И квартиру тоже! Да. Эту нехорошую квартиру они могли бы украшать вместе. Удивительно — стоило один раз не сесть за руль автомобиля, и всю жизнь можно было бы приезжать в дом, в котором любят и ждут. Мирон перешел оживленную дорогу, довольствуясь мыслью, что его никто не видел. Его лицо выдавало слишком уж много личных переживаний. Показывать такое — недопустимо. Хорошо, что Карелин не видел его терзаний. Он бы точно неправильно их воспринял. А ещё хуже: попробовал бы решить все самостоятельно. А такое уж тем более нельзя было доверять Славе! Карелин был слишком инфантильным и импульсивным для настолько важных и сложных вопросов. То ли дело бой подушками. Вот в него бы Мирон с удовольствием утянул Славу. В них двоих хватило бы нужной дозы детского ребячества и беззаботности, чтобы лупить друг друга до первого пуха без всяких обид. Карелин бы раскраснелся от насыщенного, тяжелого боя, а пряди волос, слипшиеся от пота, намертво бы застряли на его лбу. Рука невольно потянулась стянуть их в сторону. Слава глядел с широко распахнутыми глазами, точно совершенно не ожидал такого действия. Однако он не возражал. Послушно ластился к руке, пригнувшись, позволяя Мирону исправить несовершенства. Он разрешал. Фёдоров же в дополнительных подтверждениях не нуждался. Забрался пальцами в волосы, и пока одна рука поправляла сбившуюся челку, другая — хватала за коротко постриженный затылок, оттягивая. — Ай! — недовольно проныл Слава, расправляя свою спину. Ну вот. Снова схватить его — невозможно. — Ну что ты так. Я ведь не игрушка. Я ведь живой. Напоминание так сильно резануло слух, что Мирон очнулся от своей фантазии. Такой реальной! Пришлось остановиться на месте и потрясти головой, чтобы мысли вылетели из головы. Пугало одно — во всех фантазиях его волновало не то, что он — мертв, а то, что Слава был всё ещё жив.  — Всё ещё, — пробормотал Мирон себе под нос, устало растирая переносицу. — Удобная позиция. Интересно звучит… Человек всегда был внезапно смертен. Однако только Фёдорову не повезло испытать  это на себе. Он прикусил губу, стараясь не раскручивать в своей голове навязчивую мысль. Нельзя. Просто нельзя. Даже причин обговаривать не требовалось! Всё, что лезло в его голову было чудовищным. Либо чудовищно несправедливым, либо по своей сути. В любых других обстоятельствах всё могло быть иначе. Он бы продал тот день из своей жизни, кусок души лишь бы переиграть один неправильно встреченный рассвет. Просто не нужно было садиться за руль. Вызвать такси. К вечеру, хорошо проспавшись, вернуться за автомобилем, и всё было бы иначе. Он должен был. Ради возможного… Мирон лежал на плече у Карелина, задумчиво изучая потолочную плитку, удивляясь узорам, которые раньше не замечал. Столько лет жил в этой квартире, а не видел всего! Он не замечал ни распахнутой пасти гримма, заполненной острыми иглами клыков, ни терновых венцов, увенчавших его морду. Хоть бы одну звезду разглядеть в этом переплетении! От Славы пахло свежестью и хвойным гелем для душа, а ещё любимыми ароматическими саше, которые Мирон пачками распахивал по шкафам. Табак и ваниль. Карелину совершенно не подходил этот аромат, однако он ничего не мог с собой поделать. Маленькие сильно пахнущие горошины были настолько дороги сердцу, что Фёдоров ни на чтобы их не променял. А уж пропахшие ими футболки Славы — необходимая жертва.  — Ты похож на крайне недовольного кота, — ухмыльнулся Слава, подхватывая Мирона под ребра. То ли обнимал, то ли лишал путей отступления. Его никогда нельзя было разобрать в подобных вопросах. — Что там? Пережаренный миндаль? Мирон махнул рукой, недовольно разглядывая кровать. Действительно, в гнезде из одеяла скрывалась мисочка, наполненная миндалем и фундуком. — Ты говори честно, — попросил Карелин. — Я не обижусь, что пережарил. В первый раз же. — Ты жарил миндаль? И как он мог о таком забыть? Помнил ли вообще? Слава жарил миндаль! Его любимый вид орехов!  — Ну здрасьте-приехали! Ты мне все уши прожужжал про этот миндаль несчастный! Как ты его любишь, как ты его хочешь, как его вкусно готовили француженки в каком-то там ресторане понтонов в твоем ненаглядном Лионе. А я его не попробую, потому что загранника нет! Мирона точно током прошибло. Вот их — обычная жизнь. Он под виски или дорогое вино то и дело рассказывал о своих заграничных поездках, а Слава ревниво цокал языком и залпом опустошал стакан, говоря, что «ничего особенного». Карелин просто не хотел еще и своим удивлением доказывать Мирону, насколько его опыт с другими был интересен и уникален. — Брось, — потерянно отмахнулся Фёдоров. — Твой намного вкуснее. — Ага. Горелый весь, — фыркнул обиженно Слава. Он не на Мирона злился и даже не на миндаль. А на то, что когда-то давно могло быть лучше, чем с ним сейчас. — Он намного вкуснее, — ещё раз повторил Фёдоров. Со Славой у него вообще появилась дурная привычка повторять дважды (иногда даже трижды). — Потому что ты делал его впервые для меня. Только для меня, а не для всех посетителей бушонов. — Бушонов? — Рестораны в Лионе так называют, — пожал плечами Мирон. — Традиция такая. — И традиции у них хуйня! Фёдоров прикрыл глаза. Ещё пару минут ему казалось, что из всех городов Франции он посетил лишь Париж. Да, успел позагорать на солнышке после удачного выхода книги… Книга. — Я писатель? — уточнил Мирон, пытаясь осознать реалии собственной фантазии.  — Лучший в мире писатель! Слава сгреб его в охапку и перетащил на себя, грубо целуя сначала в макушку, а затем в переносицу. Правда, ответ Фёдорова не удовлетворил. Он не мог до конца разгадать интонацию: это был сарказм или подтверждение его теории? — Ну а серьезно? Слав! Мирон нетерпеливо пихнул его в бок, пытаясь добиться серьезности. Сложно это было. Ребячество и иронию из существа Карелина было невозможно выкурить. Однако тень рациональности и трезвого суждения всё-таки отразилась на чужом лице. — Тебе опять эти критики почту заполонили? — устало вздохнул он. — Дай почитать. Я им потом посекундно распишу, где и как они проебались в своих суждениях. Твои книги могу критиковать только я. Любя ведь.  — Да какие критики… — Вот в прошлый раз ты тоже самое говорил! А потом оказался на таблетках из-за депрессии. Я ещё раз тебе повторю, Миро, нормальные у тебя книжки. Не Достоевский, конечно, и не Булгаков, но нормальные для современной литературы! Нор-маль-ны-е! Фёдоров рассмеялся. Всё казалось настолько правильным и реальным, словно его фантазия отправила его в параллельную Вселенную, где он выжил.  — А как мы познакомились?  Вместо ответа Карелин участливо положил руку ему на лоб, измеряя температуру. Он приподнялся на локтях, кряхтя, чтобы коснуться губами лба. — Ты меня проверяешь или что? На лихорадку не похоже, на старческую амнезию — тоже. Мирон махнул головой. Он поймал руку Карелина и переплел с ним свои пальцы. — Хочу услышать твою версию, — соврал тот. — Пожалуйста! Ты потрясающий рассказчик! — Врешь ты, как дышишь, льстец несчастный, — вздохнул Слава. — Да ничего такого не было. Твою книгу по какой-то невероятной случайности презентовали в моем офисе. Я ворчал, что не могу даже кофе выпить из-за какого-то писаки. Ты поддержал, говорил, что все заполонили эти маратели бумаги, а потом тебя позвали на сцену, ты откланялся и пошел на нее. Я задержался после презентации и, между прочим, после своего рабочего дня, чтобы объяснить, что я имел в виду. А ты позвал выпить кофе, раз уж у меня не вышло раньше. Я согласился. Вот и завертелось…. Мирона точно током ударило. Ну конечно! Женя говорила, что смогла организовать презентацию и предзаказы на второй том в необычном месте… наверное, то и был офис Карелина. Так они должны были познакомиться, если бы он не разбился. — Я такой идиот, — страдальчески протянул Мирон. — Правда. Я просто кретин! Но Слава не присоединился к потоку оскорблений. Он сел, поддерживая Мирона, и ласково поцеловал его в щеку. Огромные руки замком сжались на животе.  — Я тебя и таким люблю, — вздохнул он. — Разве ещё что-то надо? Ценность жизни ярче всего ощущалась после конца. Фёдоров мотнул головой, вырываясь из соблазнительной иллюзии. Женя говорила, что нашла место для презентации и предзаказов перед финальными правками. Как же оно называлось… «The Eighth Eye of the Web». Воспоминание вспыхнуло в голове также ярко, как и пару мгновений назад его охватила фантазия. Или это было нечто большее? Неужели ему было суждено встретиться со Славой при жизни?  Мирон быстро зашагал в сторону дома, в сторону своей нехорошей квартиры. Неужели и там в потолке можно было найти терновые венки и оскал гримма? Неужели все его фантазии могли были стать реальностью? Он так далеко зашел в своих мечтах или высшие силы продолжали смеяться над ним? — Слава! Слав! — закричал Фёдоров, стоило ему оказаться в квартире. — Мне… мне нужно кое-что спросить! Карелин появился в коридоре с довольной улыбкой, держа руки в карманах шорт. Мирон сразу понял: что-то произошло. — Сначала я, — подтвердил его догадки Слава, радостно сверкнув серыми глазами. Фёдоров замер в ожидании новости. Все внутри него кипело до предела. — Я нашел твою рукопись! Представляешь? Внутри приведения все оборвалось. Во время его фантазий о счастливом будущем, Слава искал законченный вариант книги, чтобы вернуть его в забытие. Разрешить его незаконченное дело. — А я… я…. — потерянно начал Мирон, стараясь взять себя в руки. — Я дам тебе номер Жени. Железные нотки в его голосе не были случайностью. Так закалялась сталь.