Обещание данное в тени вишни

***

Воздух Конохи был темным,густым и обманчивым. Он висел влажным, тяжелым покрывалом, пропитанным запахом влажной земли, лекарствами из госпиталя и сладковатым душком гниющей где-то в стороне древесины. Восьмилетний Шисуи Учиха шагал осматривая Коноху не как победитель, а как тихий призрак, странно затерявшийся в лабиринте знакомых улиц. Его маленькая, уже изрезанная металлом форма , висела на нем чуть мешковато,будто он за эти месяцы не вырос, а усох. За спиной — не походный рюкзак, а стандартный военный ранец, и его вес казался Шисуи неподъемным,ужасно тяжелым.В нем не было пайков и свитков, в нем лежали выполненные приказы, немые крики знакомых шиноби и холодный, липкий ужас от первого убийства, совершенного не кунаем в тренировочном зале, а взглядом — неумолимым взглядом ширингана, вырывающим душу противника, пока его тело еще делало последний неуклюжий выпад. Дома, в районе Учиха, его ждали.Он чувствовал их взгляды еще на подступах — тяжелые,полные гордости, ожиданий и чего-то еще, чего он не мог назвать, но что заставляло кожу под воротником куртки покрываться мурашками. «Наш маленький гений», «гордость клана», «тот, кто покажет им». Ему хотелось не геройских почестей, а тишины. Не восхищенных взглядов, а возможности ни на кого не смотреть. Он свернул в переулок, ловко, почти бесшумно запрыгнул на крышу низкого склада, потом — на стену храма, отталкиваясь от шершавой поверхности босыми ногами с неприличной для его возраста грацией. Бегство. Это было единственное, что он сейчас умел делать по-настоящему хорошо. Солнце, пробивающееся сквозь дымку, било в глаза, но не грело. Внутри оставалась та же пронизывающая пустота, что и в ночном лесу на границе. Он присел на корточки на краю черепичной крыши,обхватив колени как маленький ребенок,хотя он и был маленьким ребенком на которого взвалили ужасную ношу и от этой ноги ему не избавиться,её нужно будет нести до конца своей жизни стараясь не сломаться под её давлением. Внизу копошилась жизнь: торговцы расставляли прилавки, мать кричала на расшалившегося ребенка, пахло жареными лепешками.Он смотрел на это, как на сложную,но бессмысленную пантомиму.Его война еще не кончилась. Она просто переместилась внутрь его души,заново разгораясь.

***

Дом Харуно стоял на отшибе, там, где кварталы простых жителей граничили с небольшим красивым лесом. Он не был бедным,но и не блистал.Простой, добротный, с небольшим палисадником спереди и запущенным, но большим садом сзади, обнесенным высоким, побелевшим от времени забором. В этом саду, под скупой сенью чахлой вишни, чьи ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы молящего, сидела восьмилетняя Кагура.Ее волосы, необычного для Конохи светлого розового оттенка, словно персиковый румянец на фарфоре, были собраны в два неровных пучка, из которых уже выбивались пряди.На коленях у нее лежал потрепанный свиток с ботаническими зарисовками, оставшийся от любимой бабушки.Рядом стояла деревянная лейка полная воды. Но Кагура не смотрела в свиток. Она пристально,с почти болезненной сосредоточенностью вглядывалась в трещину на коре вишни. Ее маленькие, уже слегка шершавые от земли и воды ладони были прижаты к стволу. — Ну же, — шептала она, и ее голосок звучал хрипло от напряжения. — Пей. Солнце сегодня хорошее. Бабушка говорила, что ты самая стойкая.Тебе нужно только чуть-чуть помощи и ты станешь прежней. Она закрыла глаза, пытаясь представить, как от ее живота, от того места, где, как говорили в Академии на вводных лекциях, находится «центр чакры», теплая золотистая струйка энергии поднимается по рукам, просачивается сквозь кожу и устремляется вглубь дерева, к самым корням.Она читала об основах медицинского ниндзюцу — о том, как стимулировать рост клеток.Она не умела этого делать,но верила, что если очень-очень сильно хотеть, то что-то да обязательно получится,ведь не могло быть по другому. Из открытого окна дома донесся тонкий детский плач. Сакура.Годовалая младшая сестренка проснулась.Мама, вечно уставшая,с красными выплаканными глазами, устремленными куда-то в прошлое, где еще был папа, наверное, не услышала. Кагура вздохнула,смахнула со лба прядь волос, оставив грязную полосу, и встала. Она бросила последний взгляд на дерево. — Я скоро вернусь.Обещаю.Мы с тобой справимся. Она чувствовала странную ответственность для маленького ребенка,ответственность за этот сад,за этот дом,за мамину улыбку, которая к сожалению появлялась все реже. Вишня стала для нее символом.Если она зацветет — значит, и в их жизни снова будет весна.Значит,боль утихнет и все будут счастливы.

***

На следующий день давление стало невыносимым.Дядя, член совета клана, привел к ним в дом каких-то важных шиноби,не Учиха. «Покажи им, Шисуи, свою технику мерцания. Нашу гордость!» Шисуи молча исполнил, переместившись с крыши на крышу двора так быстро, что у зрителей закружилась голова. Аплодисменты, похлопывания по плечу, любопытные, оценивающие взгляды на его глаза, на уже пробуждившийся шаринган.Ему было душно. Его тошнило от этого цирка. Он выскользнул, когда все ушли в гостиную пить чай, и побежал. Не думая, куда,но подальше от сюда.Просто вперед, вверх, через переулки, отталкиваясь от стен, заборов, ставней. Ему нужно было пространство, воздух, отсутствие глаз. Его ноги сами вынесли его на знакомую улицу, к высокому белому забору. Без раздумий, одним плавным движением, он оттолкнулся от стены соседнего дома, перекувыркнулся в воздухе и приземлился на самом гребне забора, едва сохранив равновесие на узкой, покатой поверхности. И замер. Внизу,в лучах полуденного солнца, пробивавшегося сквозь редкую листву, была она.Та самая девочка. Она снова возилась с деревом, но сегодня не просто прикладывала руки. Она что-то ему говорила. Шисуи затаил дыхание, прислушался. — …и я сегодня прочитала, что вишни любят, когда им поют, — серьезно, с легкой хрипотцой, говорила девочка, поливая землю у корней. — Но я не очень хорошо пою. Мама говорит, что мне медведь на ухо наступил,грустно,но что поделать.Так что, думаю, лучше я тебе почитаю. Хочешь, про основы фуиндзюцу? Или про историю первого хокагэ? Хотя, наверное, тебе будет скучно это слушать.. Она говорила с деревом как с живым, понимающим существом.С такой наивной, безусловной верой, которая заставила что-то в груди Шисуи болезненно сжаться. Это была вера,которой у него не было уже очень давно.Вера в то, что мир может быть добрым,простым,отзывчивым. Из его пересохшего горла вырвался звук — не смех даже, а некий хриплый, сдавленный выдох, отзвук давно забытой возможности улыбаться. Девочка резко обернулась.Ее светло-карие глаза, цвета теплого меда, широко распахнулись.Но в них не было испуга, лишь любопытство и тень укора — за то, что подслушивал. Она осмотрела его с ног до головы: босые ноги в сандалиях, поношенная, но качественная тренировочная форма клана Учиха,темные волосы, серьезное, слишком взрослое лицо. — Ты тоже прячешься? — спросила она прямо, без предисловий. Шисуи смутился.Он не ожидал такого вопроса.Он привык, что его находят, замечают, требуют. Не спрашивают. — Я… — его голос прозвучал сипло от неиспользования. Он сглотнул. — Не прячусь. Просто… осматриваю местность. — Осматриваешь местность с забора? — в ее голосе зазвенела едва уловимая насмешка.Она скрестила руки на груди,явно не веря. Уголок губ Шисуи дрогнул.У него появилось еще одно непривычное ощущение — желание улыбнуться в ответ. — С забора лучше видно, — парировал он, находясь в легком ступоре от этой бессмысленной,детской болтовни с этой девочкой которая только что болтала с деревом. — Кого лучше видно? Каких нибудь ниндзя-невидимок? — она сделала шаг ближе, приглядываясь. — Нет….нет,очень важных людей которые могут прийти за мной, — неожиданно для себя честно сказал Шисуи. Она кивнула,как будто его объяснение это было самое разумное объяснение в мире. — У меня тоже есть важные люди.Мама, но она постоянно плачет и спит. И маленькая сестренка Сакура,но она плачет только тогда когда хочет есть.От них иногда тоже хочется спрятаться. Но ненадолго,у меня нет никого кроме мамы и сакуры. Молчание повисло между ними,не неловкое, а какое-то изучающее. Потом девочка махнула рукой. — Ладно.Если не прячешься, то слезай. А то упадешь и разобьешься. И тогда твои важные люди будут плакать по тебе! И, словно решив, что разговор окончен, она снова повернулась к дереву. Шисуи не ушел. Он спрыгнул с забора, приземлившись мягко,как котенок, на мягкую землю сада. Девочка обернулась, удивленно подняв бровь. — Я Шисуи, — сказал он, чувствуя, как это простое представление звучит странно торжественно в тишине сада. — Кагура, — ответила она. Потом, после паузы, добавила: — Хочешь посмотреть, как я пытаюсь его оживить? Пока не очень получается,но если приложить много усилий обязательно получится,надо только верить! Он подошел ближе.И впервые за много месяцев, а может и лет, Шисуи Учиха, гений клана и будущая легенда, забыл о клане, о войне, о долге. Он просто стоял в солнечном пятне в чужом саду и слушал, как девочка по имени Кагура рассказывает ему о магии оживления деревьев, как будто это было самым важным делом в мире. И для него в этот миг так оно и было.