За стеклом

Утром побуждение не было резким. Оно пришло как медленное всплытие из глубин темного, беззвёздного океана — сначала смутное осознание собственного существования, потом ощущение тяжести в конечностях, наконец, первое смутное восприятие реальности через прикрытые веки. Свет. Неяркий, рассеянный, но свет и тишина. Эмма открыла глаза. Потолок над ней был не её спальни с её сложной лепниной в виде виноградных лоз, а простой, окрашенный в матовый тёмно-серый цвет. Она лежала на боку, лицом к центру комнаты, и первое, что она осознала — пространство рядом с ней в кровати было пустым. Не просто пустым — холодным. Простыня под её ладонью, протянутой в ту сторону, где прошлой ночью спал Джон, была прохладной, почти холодной, без следов тепла человеческого тела. Он встал давно. Она медленно перевернулась на спину, чувствуя, как мышцы спины и шеи ноют от непривычной позы — спать вдвоём на не такой широкой кровати, даже неосознанно, заставляло тело подстраиваться. В комнате царил полумрак — тяжёлые, плотные шторы цвета мокрого асфальта были задернуты, но между ними и оконной рамой оставались узкие щели, сквозь которые пробивались тонкие, почти осязаемые лучи утреннего солнца. Они падали на полированный тёмный паркет, выхватывая из темноты пылинки, танцующие в воздухе, край письменного стола Джона с хаотичным нагромождением бумаг, пустую чашку из-под кофе, гитарный футляр, прислонённый к стене и покрытый тонким слоем пыли. Тишина была не абсолютной. Где-то глубоко в стенах дома гудели, вибрировали трубы — система подачи воды, климат-контроль, бесчисленная электроника, поддерживающая жизнь в этом стерильном пространстве. Но эти звуки были фоновыми, неживыми. Не было звуков жизни — шагов, скрипа половиц, журчания воды в кране на кухне, голоса, кашля, звонка телефона. Ничего. Эмма приподнялась на локтях. Одеяло сползло с неё, открыв её плечи, одетые в тонкую шелковую майку. Воздух в комнате был прохладным, почти холодным — Джон всегда предпочитал спать в прохладе. Мурашки побежали по её коже. Она не сразу поняла, что её беспокоит, кроме пустоты рядом. Потом осознала: она проснулась одна. Не просто физически одна в комнате — она проснулась, и никто не охранял её сон. Джон, назначивший себя её тенью, её стражем, её единственной живой защитой в этом опустевшем доме, исчез. Не предупредив. Не оставив записки. Просто ушёл. Паника, горячая и липкая, сначала просто шевельнулась где-то в глубине живота, потом поднялась выше, сжала грудную клетку, заставила дыхание стать поверхностным и частым. Где он? Что случилось? Почему он ушёл? Её рука инстинктивно потянулась туда, где обычно на тумбочке лежал её телефон, но телефон лежал не там — он был в её спальне, на зарядке. У неё не было связи. Она была одна в тишине огромного пентхауса. «Остановись», — мысленно приказала она себе, сжимая пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Острая боль притупила первый, животный страх. «Дыши. Он не мог просто уйти. Не мог». Она заставила себя сделать глубокий, медленный вдох, почувствовав, как холодный воздух заполняет лёгкие, затем так же медленно выдохнуть. Ещё раз. Ещё. Сердцебиение немного замедлилось. Разум начал работать. Он ушёл, но недалеко. Он не взял машину — она бы услышала сигнализацию или звук двигателя в подземном гараже, который иногда доносился через вентиляцию. Он где-то в доме. Или на территории. Возможно, он просто пошёл приготовить кофе. Или его что-то отвлекло. Но почему он не разбудил её? Почему не сказал? Эмма сбросила одеяло и встала с кровати. Босые ноги коснулись прохладного паркета. Она постояла так секунду, прислушиваясь. Тишина. Та же тишина. Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы на пару сантиметров. За стеклом, подёрнутым утренним маревом, лежал город. Ясное, морозное утро. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, слепило, отражаясь в тысячах стёкол небоскрёбов. Внизу, далеко-далеко, виднелись крошечные, как игрушечные, машины, ползущие по улицам. Жизнь шла своим чередом, не подозревая, что в одной из этих стеклянных башен девушка, наследница империи, трясётся от страха посреди своего роскошного заключения. Она отпустила штору, повернулась и вышла из комнаты Джона в коридор. Он был длинным, тёмным, освещённым только дежурной синей подсветкой у пола. Её шаги по мягкому, глубокому ковру были бесшумными. Она прошла мимо двери своей спальни, не заходя, мимо нескольких гостевых комнат, мимо двери в кабинет отца — на ней теперь висела жёлтая пластиковая лента с чёрными буквами «POLICE LINE — DO NOT CROSS», приклеенная вчера криминалистами. Лента была неровной, один конец отклеился и безжизненно свисал вниз. Этот символ чужого вторжения, насилия над частной жизнью висел тут как укор, как напоминание, что их крепость пала, что стены теперь прозрачны для чужих глаз и законов. Эмма прошла мимо, не глядя. Она спустилась по широкой, плавно изгибающейся лестнице на первый этаж. Пространство холла и гостиной, залитое теперь утренним светом через панорамные окна, выглядело иначе, чем вечером. Солнечные лучи, падающие под острым углом, выхватывали не уют, а детали, которые обычно ускользали от взгляда: идеальную геометрию паркетных плиток, малейшую пылинку на поверхности стеклянного журнального столика, едва заметный след от ножки кресла на ковре, отблеск на хромированной ножке торшера. Всё было стерильно, выверено, мертво. И пусто. «Джон?» — позвала она, и её голос, сорвавшийся с губ, прозвучал слишком громко, почти грубо, нарушая царящую тишину. Он замер, не найдя отклика, растворился в пространстве. Ни ответа, ни звука шагов. Она прошла в столовую. Огромный стол из полированного чёрного дерева на двенадцать персон был пуст. На нём не было ни крошки, ни пятна, ни намёка на то, что здесь кто-то завтракал. Она свернула на кухню — огромное, сверкающее хромом и белым глянцем пространство, больше похожее на лабораторию будущего, чем на место приготовления пищи. И здесь она нашла первый след. На матовой столешнице из композитного камня рядом с суперсовременной кофемашиной стояла одна-единственная фарфоровая чашка тёмно-синего цвета, из которой пил кофе Джон. Чашка была пуста, но на дне её осталось тёмно-коричневое пятно засохшего эспрессо, а по внутренним стенкам стекали тонкие, почти невидимые потёки. Рядом с чашкой лежала маленькая серебряная ложечка для сахара, и на столешнице рядом виднелось несколько крошек — мелких, светло-коричневых, похожих на крошки от галетного печенья или крекера. Пачка крекеров лежала неподалёку, открытая. Значит, он был здесь. Пил кофе. Перекусывал на скорую руку. И ушёл. Эмма подошла к кофемашине — сложному аппарату с сенсорным экраном. Она ткнула в экран, вызвав меню. История последних приготовлений: один эспрессо, приготовленный 47 минут назад. То есть он встал почти час назад. Куда он мог уйти на час внутри дома? Она почувствовала лёгкий, знакомый запах — не кофе, а чего-то другого. Слабое, едва уловимое присутствие в воздухе. Что-то металлическое, маслянистое, чуждое чистой, ароматизированной атмосфере кухни. Она не сразу опознала его. Потом поняла — запах оружейной смазки. Или пороховой гари. Он был таким тонким, что мог быть игрой воображения. Но нет. Он был. И тогда её осенило. Тир. Конечно. На цокольном этаже. Где ещё он мог быть? Где ещё он мог искать выход своей ярости, своему страху, своему ощущению беспомощности, если не в том месте, где можно легально, контролируемо применять силу? Где можно было ощутить хоть какую-то власть над хаосом, пусть и символическую — власть над пулей, летящей в мишень. Эмма не стала готовить себе кофе, хотя желание было сильным. Сейчас не до ритуалов. Она вышла из кухни, прошла через гостиную к лифту. Панель вызова блестела, отражая её искажённое лицо. Она нажала кнопку вызов лифта. Лифт, бесшумный как тень, пришёл мгновенно. Двери разъехались, впуская её в свой стерильный, зеркальный интерьер. Она вошла, повернулась лицом к дверям. В зеркале на противоположной стене её отражение выглядело бледным, осунувшимся, с тёмными тенями под глазами, которые не скрывал утренний свет. Волосы были растрёпаны после сна, на щеке красовался след от складки на наволочке. Она выглядела не как наследница состояния, а как перепуганная девочка, заблудившаяся в огромном, пустом доме. Лифт мягко тронулся вниз. Падение было почти неощутимым, лишь легкое давление в ушах свидетельствовало о смене высоты. Двери открылись в небольшой, слабо освещённый холл цокольного этажа. Здесь располагались технические помещения, кладовые, винотека с климат-контролем, кинозал на двадцать мест, который они использовали раз в год, и дверь в тир. Именно оттуда, из-за тяжёлой, обитой чёрным звукопоглощающим материалом двери, доносились не звуки, а вибрации. Не громкие хлопки, а глухие, ритмичные удары, от которых слегка дрожал воздух. И что-то ещё... бас. Глухой, монотонный, навязчивый ритмический рисунок, пробивавшийся сквозь толстую изоляцию. Музыка. Джон слушал музыку. Какую-то агрессивную, электронную, лишённую мелодии, состоящую из ломаных битов и синтетических шумов. Музыку, которая не отвлекала, а концентрировала, вгоняла в транс, задавала ритм для чего-то другого. Эмма подошла к двери. Рука сама потянулась к массивной, холодной ручке из нержавеющей стали. Она нажала. Дверь не была заперта. Тяжёлое, неподатливое полотно отъехало в сторону на хорошо смазанных петлях, и на неё обрушился не просто звук, а целая звуковая стена. Ритмичные, отрывистые хлопки выстрелов теперь были отчётливыми, резкими, почти физически ощутимыми. Каждый выстрел — не просто звук, а удар по воздуху, заставлявший вибрировать грудную клетку. И музыка — не мелодия, а нагромождение низкочастотных ударов, шипящих синтезаторных пассажей и механических, роботизированных звуков. Всё это сливалось в единый, гипнотизирующий, почти зловещий саундтрек. Эмма замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к свету. Тир был длинным, узким помещением, освещённым холодным, безжалостным светом люминесцентных ламп, встроенных в потолок за бронированным стеклом. Стены, пол и потолок были обиты чёрным пористым материалом, поглощающим звук и свет, создававшим ощущение нахождения внутри чёрного ящика. В дальнем конце, на фоне подвижной белой мишени с нарисованными концентрическими кругами, чётко, как на сцене под софитами, виднелась фигура Джона. Он стоял в классической стрелковой стойке, но его поза была не учебно-правильной, а выверенной, органичной, выработанной до автоматизма. Ноги расставлены чуть шире плеч, левая чуть выдвинута вперёд, колени мягко согнуты, корпус развёрнут к цели под углом, создавая устойчивую, собранную форму. Его спина в простой чёрной хлопковой футболке была прямой, мышцы плеч и лопаток напряжены, образуя твёрдый мышечный корсет. Руки были вытянуты вперёд, собранные в единую, неразрывную линию от плеч до кончиков пальцев, сжимающих рукоятку пистолета. Пистолет. Эмма узнала его. Glock 17. Матово-чёрный, угловатый, лишённый каких-либо излишеств, инструмент, а не украшение. Именно такой висел в сейфе отца, именно про такой он говорил с восхищением: «Немецкая надёжность и австрийская точность в одном флаконе». В руках Джона он выглядел естественным продолжением его руки, почти живым существом, подчиняющимся его воле. Джон стрелял. Не быстро, не лихорадочно, а с методичной, почти медитативной точностью. Хлопок. Короткая, едва уловимая пауза, во время которой он, не опуская оружия, следил за мишенью, которая по рельсам подъезжала к нему. Он смотрел на результат — на новую чёрную дырку, разорвавшую белую бумагу. Иногда кивал про себя, иногда почти незаметно качал головой. Потом мишень отъезжала обратно на стандартную дистанцию. И снова: хлопок. Пауза. Оценка. Ритм был неумолимым, как метроном. В этом не было азарта, спортивного интереса. Это была работа. Тяжёлая, сосредоточенная работа по оттачиванию смертоносного навыка. Или, возможно, работа по выжиганию из себя страха, ярости, беспомощности. Эмма не могла оторвать глаз. Она видела, как при каждом выстреле его плечи амортизировали отдачу, как мышцы предплечья напрягались, удерживая ствол на цели, как его лицо, видное ей в профиль, было абсолютно бесстрастным, почти отрешённым, только глаза, прищуренные от концентрации, следили за прицелом. В нём не было того Джона, которого она знала — саркастичного, ленивого, слегка циничного брата, предпочитающего виртуальные гонки реальным действиям. Этот человек был другим. Собранным. Опасным. В нём была скрытая, сдерживаемая мощь, которая сейчас находила единственный разрешённый выход. Он не просто стрелял в мишень. Он готовился. К чему? К возможному вторжению? К необходимости защитить её? К чему-то более тёмному, о чём она боялась даже подумать? Она стояла, прижавшись спиной к косяку двери, наблюдая, заворожённая этим зрелищем контролируемого насилия. Музыка, грохочущая из встроенных в стены колонок, била по нервам, ритм выстрелов вписывался в этот электронный хаос, создавая пугающую симфонию. Она не заметила, как сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её босые ноги ступали по прохладному, нескользкому резиновому покрытию пола тира бесшумно. Она приблизилась настолько, что могла разглядеть детали: пот на висках Джона, влажный след на спине его футболки между лопатками, мельчайшие частицы несгоревшего пороха, оседавшие на его предплечьях, блики на поверхности пистолета. Она подошла совсем близко, на расстояние вытянутой руки сзади него. И вдруг он замер. Выстрел не прозвучал. Его руки, вытянутые вперёд, остановились. Пистолет всё ещё был направлен на мишень, но палец отошёл от спускового крючка. Всё его тело застыло, но не в расслаблении, а в ещё большем напряжении. Плечи поднялись, шея вытянулась, голова слегка наклонилась, как у животного, прислушивающегося к опасности. Он почувствовал её. Не услышал сквозь грохот музыки в наушниках и рев выстрелов, но почувствовал изменение в воздухе, присутствие другого живого существа в своём тщательно контролируемом пространстве. Эмма затаила дыхание. Джон медленно, очень плавно, не делая резких движений, которые могли бы быть истолкованы как угроза, опустил пистолет, направив ствол в пол. Большим пальцем правой руки он нажал на рычажок затворной задержки, разряжая оружие. Затем, всё так же медленно, плавно развернулся на каблуках, сохраняя стойку. Его лицо в холодном свете неона было каменной маской. Глаза, обычно насмешливые или уставшие, сейчас были сужены до щелей, в них читалась мгновенная, безжалостная оценка ситуации, поиск угрозы, расчёт. Это был взгляд солдата, а не брата. Увидев Эмму, он не расслабился сразу. Секунду, две его взгляд скользил по ней, по пространству за ней, убеждаясь, что она одна. Потом что-то в его глазах дрогнуло. Напряжение в плечах спало, лицо, хоть и осталось серьёзным, утратило ту ледяную отстранённость. Он поднял левую руку к уху, вытащил наушник-затычку. — Блять, Эмма, — сказал он, и его голос, привыкнув к грохоту, прозвучал непривычно громко, почти хрипло. — Не подкрадывайся так. Я мог... — он не договорил, махнул рукой, словно отгоняя невысказанную мысль, и осторожно, дулом в сторону дальней стены, положил пистолет на высокий стол для оружия рядом с собой. Только потом он вытащил второй наушник. Музыка, теперь звучащая из внешних колонок, показалась ещё более агрессивной и неуместной. Он потянулся к пульту на стене, висевшему на шнурке, и выключил её. Наступила тишина, но не абсолютная — в ушах стоял звон от выстрелов, гудели перегруженные динамики, а глубокий гул города едва пробивался сквозь звукоизоляцию. — Прости, — тихо сказала Эмма. Её собственный голос показался ей слабым, детским после всего этого грохота. — Я искала тебя. Ты так тихо встал. — Не спалось, — коротко ответил Джон. Он провёл рукой по лицу, смахивая пот со лба. — Голова гудит. Сидеть и тупить в стену надоело. Решил... размяться. Освежить навыки. — Он говорил отрывисто, избегая её взгляда, его пальцы нервно перебирали наушники, наматывая провод. — Навыки? — переспросила Эмма. Её взгляд снова прилип к пистолету, лежавшему на столе инертным куском металла и пластика. Всего минуту назад это был инструмент, излучавший смертоносную мощь, подчинявшийся его воле. Теперь это была просто вещь. Но знание о том, на что она способна, уже нельзя было выкинуть из головы. — На всякий случай, — мрачно сказал Джон, следуя за её взглядом. — После вчерашнего... После тех сообщений... — Он замолчал, сжал губы. — Чувствую себя беспомощным. Как щенок, которого загнали в угол. А это... — он кивнул в сторону оружия, — даёт хоть какую-то иллюзию контроля. Хоть что-то, что зависит от меня. Глупо, да? Эмма не ответила. Это не казалось глупым. В этом был свой, жестокий, но понятный смысл. В мире, где невидимый враг мог вломиться в твой дом, в твою жизнь, послать тебе угрозу с неотслеживаемого номера, где правда была спрятана за ложью, а доверять, казалось, нельзя никому — в таком мире твёрдый холод стали в руке, умение направить её и нажать на спуск могли казаться единственной реальной опорой. Примитивной, опасной, но опорой. — Не глупо, — наконец сказала она. — Просто... грустно. Джон фыркнул, но ничего не ответил. В этот момент в кармане его тренировочных штанов коротко и ярко пропищал телефон. Звук был резким, неожиданным в тишине. Джон вздрогнул, потом с кривой усмешкой покачал головой, доставая аппарат. — Чёрт, уже отвык, что он может просто так звенеть, — пробормотал он, разблокируя экран большим пальцем. — Раньше он у меня в режиме «Не беспокоить» был всегда, кроме... — он замолчал, вглядываясь в экран. Его лицо изменилось. Исчезло остаточное напряжение от стрельбы, исчезла усмешка. Оно стало внимательным, затем на нём появилось сложное выражение, которое Эмма не могла сразу опознать — смесь облегчения, разочарования и новой, щемящей тревоги. Как будто он получил и хорошие, и плохие новости одновременно, и не знал, как на них реагировать. — От мамы, — сказал он просто, без интонации, и протянул телефон Эмме. Она взяла холодный, слегка влажный от пота аппарат. На экране горело уведомление из их семейного чата в одном из мессенджеров. Чата, где кроме них двоих были только двое: «Нэнси» и «Давид». Аватарка мамы — её профессиональное фото в деловом костюме на фоне панорамы города. Сообщение было длинным. Нэнси: Дорогие мои, доброе утро! Только что закончили долгий разговор с вашим отцом и нашими партнёрами здесь. Ситуация с парижским офисом и этими новыми переговорами по слиянию оказалась гораздо сложнее, чем мы предполагали. Требуется наше постоянное, ежедневное присутствие здесь для точечных вмешательств и принятия решений. Мы вынуждены задержаться минимум на месяц, возможно, даже дольше. Сейчас всё висит на волоске, и наше отсутствие может всё разрушить. Вы там держитесь, всё в порядке? Джон, пожалуйста, не вздумай устраивать в наше отсутствие дикие вечеринки, как в тот раз на выпускной. Помнишь, сколько было проблем с соседями? Эмма, целую тебя крепко. Одевайтесь теплее, там, говорят, похолодание. Будем на связи, но, возможно, реже — график сумасшедший. Люблю вас обоих. Сообщение было отправлено час пятнадцать минут назад. Эмма перечитала его медленно, впитывая каждое слово. «Месяц. Минимум». Ровно тот срок, который назвала Дженна для возможного расследования цифрового следа. Словно кто-то свыше синхронизировал график их кошмара. Родители будут далеко. Очень далеко. В Париже, в своём мире деловых обедов, совещаний в стеклянных небоскрёбах, светских раутов и важных переговоров. Их золотой мир продолжал вращаться по своим, безупречным и бездушным законам. И они даже не подозревали, что в их собственном доме, в их святая святых, уже пролилась кровь, уже хозяйничала полиция, а их дети заперлись в страхе, отрезанные от мира и играющие с оружием в тире. Тон сообщения был таким знакомым, таким маминым. Деловым, слегка покровительственным, с лёгким налётом беспокойства, которое всегда казалось формальным. Забота о «диких вечеринках» Джона, напоминание Эмме одеваться теплее — всё это было частью её роли, которую она исполняла по инерции, даже находясь за тысячи километров. Ни намёка на то, что она чувствует что-то неладное. Ни вопроса о том, как они на самом деле. Как будто для неё они всё ещё были теми детьми, которых можно было оставить под присмотром домработницы и системы безопасности. — Месяц, — тихо проговорила Эмма, возвращая телефон. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. — Совпадение? — Не верю в совпадения, — процитировал Джон слова Дженны, его голос был плоским, лишённым эмоций. — Но в данном случае... это просто их стиль. Работа, сделки, империя. Мы всегда были... на периферии этого. Интересными аксессуарами, которые нужно иногда показывать на публике и содержать в порядке. А теперь... теперь, может, и к лучшему. — Он замолчал, его взгляд снова упал на пистолет, потом перешёл на Эмму, изучая её лицо. — Не знаю, как бы отец отреагировал на всё это. На полицию, на труп в его кабинете, на угрозы. Возможно, он бы просто нанял ещё два десятка охранников и велел нам не высовываться. Или устроил бы скандал, что мы вляпались в какую-то грязную историю и портим репутацию семьи. В любом случае... нам бы от этого не стало легче. Он был прав. Отец, со своей железной логикой и отношением ко всему как к сделке, был бы непредсказуем. Его реакция могла быть хуже, чем отсутствие реакции. По крайней мере, сейчас они были предоставлены сами себе. И Дженне. Джон вздохнул, провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Ладно. Хватит мрачных мыслей с утра. Ты когда-нибудь стреляла? — спросил он неожиданно, меняя тему. Его тон стал практичным, инструкторским. Эмма покачала головой. — Отец предлагал, помнишь? Лет пять назад. Ты тогда назвал его параноиком и наотрез отказался идти со мной. А я... просто не пошла. Казалось ненужным. И страшным. — Она вспомнила тот разговор за завтраком. Отец, раздражённый какими-то новостями, вдруг заявил, что «каждая леди из хорошей семьи должна уметь защитить честь и жизнь». Джон фыркнул и ушёл. Она же просто промолчала, и тема заглохла. — Сейчас всё ещё кажется страшным? — спросил Джон, его глаза внимательно изучали её. Эмма задумалась, глядя на чёрный силуэт пистолета на светлой поверхности стола. Страх был. Первобытный, глубокий страх перед предметом, созданным для одного — лишения жизни. Но был и другой импульс — тот же, что двигал Джоном. Иллюзия контроля. Возможность не быть просто беспомощной мишенью в собственной золотой клетке. Возможность что-то сделать. Пусть даже символически. Пусть даже этот навык никогда не понадобится. Но знать, что ты можешь... это уже что-то. — Да, — честно ответила она. — Но научишь? Джон посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Не как брат на сестру, а как опытный человек на новичка, которого нужно либо сразу отвадить, либо взять в ученики. Потом он медленно, почти неохотно кивнул. — Ладно. Но слушай внимательно и делай всё, что скажу, без пререканий. Поняла? Оружие — не игрушка. Оно не делает тебя крутой или сильной. Оно делает тебя ответственной. И опасной. В первую очередь для себя самой, если не уважать его. Одна ошибка — и всё. Он подошёл к сейфу, встроенному в стену рядом с дистанционным управлением мишенями. Сейф был массивным, с электронным замком и кодовой панелью. Джон быстро, не глядя, ввёл код от сейфа. Дверца с тихим шипением отъехала в сторону. Внутри, в специальных ложементах из плотного поролона, лежало несколько единиц оружия, коробки с патронами, очистные принадлежности. Джон достал вторую пару наушников-затычек и пару защитных очков с жёлтыми линзами. — Надень это сначала. Всегда. Без исключений. Эмма послушалась. Наушники вставила в уши — мир сразу стал приглушённым, далёким. Очки слегка исказили зрение, придав всему жёлтоватый оттенок, но сделали контрастнее. Джон тем временем взял свой пистолет, провёл быструю, уверенную манипуляцию: нажал на защёлку, извлёк магазин, положил его на стол, затем, отведя затвор назад, заглянул в патронник, убедившись, что он пуст, и отпустил затвор с характерным щелчком. Потом показал ей разобранное на данный момент оружие. — Glock 17. Австрийский. Девятимиллиметровый. Один из самых популярных в мире у военных, полиции и гражданских. Причины: простая конструкция, надёжность как у кирпича, мало деталей, которые могут сломаться. Без внешних предохранителей в классическом понимании. Безопасность здесь, — он ткнул указательным пальцем в маленький рычажок внутри спусковой скобки. — Это предохранитель на спусковом крючке. Он блокирует его, пока не будет правильного, равномерного нажатия. Но, повторяю: главная безопасность — это твоя голова и твой палец. Палец на спусковой крючок ложится ТОЛЬКО когда цель в прицеле и ты принял решение стрелять. ВСЕГДА. Никогда не направляй оружие на то, что не готов убить. Никогда не полагайся на то, что оно разряжено. Проверяй. Всегда. Поняла? Его голос был жёстким, без привычной братской снисходительности. Это был голос инструктора, и Эмма слушала, кивая, впитывая каждое слово. — Поняла. Джон вставил магазин обратно в рукоятку, но не дослал патрон в патронник. — Стойка. Основа всего. Встань как я. Он встал рядом, приняв свою выверенную позу. Эмма попыталась скопировать. — Ноги на ширине плеч, ведущая нога чуть выдвинута вперёд. Не слишком. Колени мягкие, пружинящие, не блокируй их. Корпус немного развернут к цели, чтобы уменьшить площадь поражения и лучше амортизировать отдачу. Руки. — Он встал сзади неё, его руки легли на её, поправляя положение. — Вытягивай руки вперёд, полностью, но не до хруста. Не сгибай сильно в локтях, это создаёт ненужный рычаг. Хват. — Его пальцы обхватили её, показывая, как нужно взять рукоятку. — Правая рука — высоко, как можно выше, чтобы ось ствола была продолжением костей предплечья. Левая обхватывает правую, пальцы сцеплены в замок. Большие пальцы направлены вперёд, параллельно стволу, не задирай их. Дави вперёд, как будто пытаешься раздавить рукоятку. Сильнее. Ещё сильнее. Почувствуй напряжение в предплечьях, в плечах. Хорошо. Он дал ей в руки пистолет. Он оказался неожиданно тяжёлым. Холодный металл затвора, шершавый пластик рукоятки, который слегка впивался в ладонь. Вес был сосредоточенным, серьёзным, требовавшим уважения. Это был не предмет, а инструмент, обладающий собственной, пугающей гравитацией. — Теперь прицел, — сказал Джон, отойдя чуть в сторону. — Не смотри на цель. Смотри на прицельные приспособления. Совмещай мушку на конце ствола с целиком в прорези. Верхушки должны быть на одном уровне, мушка по центру прорези. Когда они выровнены, то, что под ними, и будет поражено. Цель — середина мишени. Не торопись. Дыши. Глубокий вдох, выдох, на выдохе — плавное, равномерное нажатие на спуск. Не дёргай. Представь, что нажимаешь на очень тугую кнопку, которая сработает в самом конце хода. Эмма попыталась. Руки дрожали от непривычного напряжения и волнения. Пистолет прыгал в её руках, мушка скакала перед глазами, никак не желая вставать ровно в прорези целика. Она сконцентрировалась на дыхании, как он сказал. Вдох. Медленный, через нос. Выдох. Через рот. Палец на спуске. Почувствовала его сопротивление. Начала давить. Плавно, равномерно. Щелчок. Пустой. Звук ударника, бьющего по затвору, был сухим, громким даже через затычки. Она вздрогнула от неожиданности, хотя ждала этого. — Нормально, — сказал Джон. Его голос был спокойным, ободряющим. — Снова. Привыкай к весу, к хвату, к спуску. Сделай ещё десять таких. Концентрируйся на дыхании и плавности. Эмма сделала. С каждым «холостым» выстрелом дрожь в руках постепенно уходила, сменяясь устойчивым, равномерным напряжением мышц. Пистолет перестал казаться просто страшной игрушкой. Он стал инструментом, тяжёлым и неудобным, но подчиняющимся определённым, понятным законам. Она училась эти законы чувствовать: точку, где палец встречался со спуском, баланс оружия в её руках, то, как мушка успокаивалась на выдохе. — Теперь с патроном, — сказал Джон. Он взял у неё пистолет, быстрым, отточенным движением оттянул затвор и отпустил его, досылая патрон из магазина в патронник. Звук был другим — более металлическим, уверенным. — Помни: теперь он заряжен и готов к выстрелу. Не просто готов — в патроннике живёт пуля. Не направляй его НИ НА ЧТО, кроме мишени. Даже когда опускаешь, проверяешь, перезаряжаешь. Пальца на спуске нет. Поняла? Эмма кивнула, глотая комок в горле. Сердце забилось чаще, адреналин снова заструился по венам. Это было уже по-настоящему. Джон протянул ей пистолет обратно. — Все так же. Не торопись. Целься. Дыши. Стреляй. Она приняла стойку, сжала рукоятку до хруста в суставах, поймала прыгающую мушку, совместила её с целиком, нацелилась в центр белой мишени, которая казалась теперь невообразимо далёкой и маленькой. Вдох. Глубокий. Выдох. Медленный. На выдохе — плавное, постепенное давление на спуск. Она чувствовала, как он поддаётся, миллиметр за миллиметром. Грохот был оглушительным. Даже через защиту он врезался в барабанные перепонки, отдался в висках. Отдача — не такая сильная, как она ожидала, но резкая, втолкнула приклад в ладони, заставила руки подпрыгнуть вверх. Резкий, едкий, сладковато-горький запах пороха ударил в нос, смешался с запахом машинного масла и чистого металла. Искры несгоревшего пороха на секунду осветили пространство перед стволом. Эмма зажмурилась на секунду от неожиданности, от этого физического, почти насильственного ощущения. Когда она открыла глаза, на белой мишени, не в центре, а в районе третьего круга, слева и выше, красовалась аккуратная, почти идеально круглая чёрная дырка. От неё во все стороны расходились мелкие бумажные разрывы. — Попала! — выдохнул Джон, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти детская гордость. — С первого живого выстрела! Не в «яблочко», но попала! Отлично! Видишь? Контроль, дыхание — и всё получается! Эмма смотрела на эту маленькую чёрную точку. Это была её точка. Её пуля её сделала. Не Джон, не инструктор на стрельбище, не отец. Она. Чувство было странным, противоречивым — смесью всплеска адреналина, лёгкой тошноты от запаха и отдачи, и... глубокого, почти первобытного удовлетворения. Очень приземлённого, очень примитивного. Она не была просто пассивной жертвой, беспомощной наследницей в клетке. Она могла взять в руки инструмент разрушения и использовать его. Пусть пока только против бумаги. Но сам факт. — Ещё, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она отстреляла весь магазин. Процесс стал почти ритуальным: выстрел, оценка, замечания, снова выстрел. С каждым разом её движения становились увереннее, отдача пугала меньше, превращаясь в ожидаемую, управляемую реакцию оружия. Группы попаданий на мишени постепенно сжимались, приближаясь к центру. Она не стала снайпером за один день, далеко не стала. Но она научилась базовому: как стоять, как держать, как дышать, как плавно нажимать на спуск. Она научилась не бояться оружия в своих руках. Она научилась его уважать. А уважение, как говорил Джон, — это первое правило безопасности. Когда последний патрон был выпущен и пистолет встал на затворную задержку с характерным щелчком, в тире воцарилась тишина, наполненная звоном в ушах, гулом в голове и едким, висящим в воздухе запахом дыма. Эмма опустила руки, чувствуя, как мышцы предплечий и плеч ноют от непривычного, длительного напряжения. Её ладони горели, на правой от рукоятки пистолета остались чёткие красные следы. — Неплохо, — констатировал Джон, разглядывая последнюю мишень, испещрённую дырками, три из которых сидели в самом внутреннем круге, а ещё несколько — вплотную к нему. — Очень неплохо для первого раза. Есть над чем работать — дыхание нужно ещё успокоить, хват левой руки слабоват, но основа — есть. Главное — не возгордись. И помни: это последнее, к чему нужно прибегать. Самое последнее. Когда все другие варианты исчерпаны. Потому что если достал это — значит, ты уже проиграл. Просто ещё не знаешь об этом. — Понимаю, — сказала Эмма, снимая очки и наушники. Мир снова наполнился звуками, но теперь они казались приглушёнными, далёкими, как будто между ней и реальностью лёг слой ваты. Она посмотрела на свои руки — на эти красные отметины, на мелкую дрожь в пальцах от напряжения. — Спасибо, Джон. — Не за что, — он убрал оружие в сейф, провёл быструю процедуру разряжения и очистки, защелкнул замок. — Теперь чувствуешь себя... безопаснее? — спросил он, поворачиваясь к ней. Эмма задумалась. Безопаснее? Нет. Ощущение хрупкости, уязвимости не исчезло. Но появилось что-то ещё. — Не знаю, — честно ответила она. — Но чувствую себя... иначе. Менее беспомощной. Как будто... как будто если этот кошмар когда-нибудь станет физическим, если кто-то вломится сюда... у меня будет хоть какой-то шанс. Не просто лечь и ждать. — Это уже что-то, — сказал Джон. Он выглядел уставшим, но более собранным, более... цельным, чем утром. Стрельба, видимо, выполнила свою терапевтическую роль и для него. — Ладно. Пойдем прогуляемся? На воздух. Только по территории, за ворота не выходим. И... — он поколебался, понизив голос, хотя вокруг никого не было, — выкурим по одной сигарете. У меня тоже нервы ни к черту после всего этого. А после стрельбы... тянет. Эмма кивнула. Идея выйти, подышать не кондиционированным, а настоящим воздухом, почувствовать холод на коже, не быть запертыми в этих стерильных, звуконепроницаемых стенах, была слишком заманчивой. Они поднялись на лифте на первый этаж. В прихожей Джон накинул на себя старую, потрёпанную кожаную куртку, Эмма — свой объёмный кардиган. На ноги они надели кроссовки, стоявшие у двери. Они вышли через боковую дверь, ведущую в приватный парк резиденции. Воздух снаружи ударил в лицо ледяным, кристально чистым потоком. Утро было в разгаре, солнце стояло уже довольно высоко, но его тепло почти не чувствовалось — его перебивал резкий, промозглый холод поздней осени, граничащей с зимой. Небо было ясным, безоблачным, бледно-голубого цвета, каким оно бывает только в морозные дни. Парк был пуст. Дорожки, вымощенные тёмным клинкерным кирпичом, были чисто подметены, по их краям лежали аккуратные кучи опавшей, побуревшей листвы, ожидающие уборки. Голые ветви деревьев тянулись к небу, как треснувшие сосуды. Кое-где ещё зеленели хвойные — туи и можжевельники, подстриженные в идеальные геометрические формы. В центре парка был небольшой пруд, сейчас покрытый тонким, мутным льдом, в котором застыли последние пожухлые листья кувшинок. Всё это выглядело ухоженным, мёртвым и безжизненным, как декорация. Они шли молча, рядом, но не вместе, сохраняя между собой расстояние в полметра. Их шаги отдавались глухо по кирпичу, их дыхание вырывалось облачками пара. Тишину нарушал только далёкий, постоянный гул мегаполиса, доносящийся из-за высокого забора, и редкие крики ворон, ссорившихся где-то на верхушках деревьев. Они дошли до дальнего угла парка, где за высокой живой изгородью из туй скрывалась небольшая каменная беседка в классическом стиле — место, куда раньше иногда приходила мама с книгой летними вечерами. Беседка была пуста. Каменная скамья внутри была холодной. Они сели. Джон достал из внутреннего кармана куртки пачку сигарет — обычных, с фильтром, не её изысканных безфильтровых, — и зажигалку. Протянул пачку Эмме. Она взяла одну сигарету, почувствовав знакомую шершавость бумаги под пальцами. Он прикурил сначала ей, поднеся пламя зажигалки, защищённое ладонью от ветра. Потом зажёг свою. Первая затяжка после вчерашнего и после стрельбы была особенно горькой, едкой и в то же время глубоко. Дым, холодный и густой, заполнил лёгкие, смешался с морозным воздухом, создавая знакомый, обжигающий коктейль. Она задержала его на секунду, потом медленно выпустила тонкой струйкой, наблюдая, как он клубится и растворяется в прозрачном утреннем воздухе. Для Эммы это было не просто курение. Это был тихий ритуал, момент странного, почти мистического единения с братом перед лицом всего этого абсурда, ужаса и неопределённости. Они не были близки в последние годы — слишком разные жизненные траектории, интересы, круги общения. Джон ушёл в свой мир технологий, виртуальных гонок и поверхностных связей, она — в мир учёбы, светских обязанностей и такого же поверхностного общения. Они жили под одной крышей, но в параллельных вселенных. Теперь их вселенные рухнули, и они остались вдвоем на обломках, связанные не только кровью, но и общей тайной, общей виной, общим страхом. И эта сигарета, выкуренная молча вместе на холодной скамье в опустевшем парке, была немым договором, клятвой молчаливого союза. Они курили, не глядя друг на друга, уставившись куда-то в пространство перед собой — он на замерзший пруд, она на узор трещин на каменном полу беседки. Их мысли текли параллельными курсами, но, возможно, в одном направлении. О Еве. О родителях в Париже. Об угрозах. О Дженне. О том, что будет дальше. О том, как жить, когда каждый день может стать последним перед тем, как невидимый враг сделает следующий шаг. Когда сигареты догорели почти до самого фильтра, они почти синхронно раздавили окурки в массивной, вкопанной в землю пепельнице из кованого железа, стоявшей рядом с беседкой. Джон потянулся в карман куртки, достал плоскую, серебристую упаковку мятной жвачки, отломил две подушечки, одну протянул Эмме. Она взяла, развернула тонкую фольгу, положила жвачку в рот. Резкий, холодный, почти химический вкус мяты взорвался на языке, мгновенно перебив горькое, табачное послевкусие, освежил дыхание и, как ни странно, немного прояснил голову. Простой, бытовой, почти подростковый жест — жевать жвачку после сигареты — снова, на секунду, вернул их к каким-то подобиям нормальной жизни, к тем временам, когда их самыми большими проблемами были учёба и родительские запреты. — Пойдем, пообедаем? — предложил Джон, вставая и хрустнув спиной. — Я что-нибудь сделаю. Не изыски, конечно. Макароны с чем-нибудь. Курицу разморозить можно. — Согласна, — Эмма встала, засунув руки в карманы кардигана, ощущая, как холодный камень скамьи уже успел просочиться сквозь ткань. — Только не слишком много. После стрельбы... не очень голодно. — Ага, адреналин ещё зашкаливает, — кивнул Джон. — Но поесть надо. Силы понадобятся. Они медленно пошли обратно к дому, тем же путём. На обратной дороге они уже немного разговаривали — о нейтральных вещах. О том, что пора бы вызвать садовника, чтобы убрал эти кучи листьев. О том, что в спортзале, наверное, паутину нужно стереть. О том, какой странный цвет был у неба сегодня на рассвете. Это была игра в нормальность, но игра необходимая — чтобы не сойти с ума, чтобы сохранить хоть какие-то островки обыденности в море хаоса. Вернувшись в дом, они скинули верхнюю одежду в прихожей. На кухне воцарилась почти что мирная, бытовая атмосфера. Джон, к удивлению Эммы, оказался вполне сносным поваром на простом уровне. Он включил воду в огромной мойке, вымыл руки с мылом, словно смывая с них не только грязь, но и следы утренних занятий в тире. Потом открыл огромный, скрытый за панелью холодильник, достал оттуда упаковку с куриным филе, пакет с пастой, банку со сливками, головку лука, зубчик чеснока. Всё это он разложил на столешнице с видом опытного, хоть и нечастого кулинара. Эмма села на высокий барный стул у острова, наблюдая за ним. Ей было странно видеть брата в такой роли — обычно еду готовили приходящие повара или они заказывали доставку. Джон же двигался уверенно: налил в большую кастрюлю воды, посолил, поставил на мощную индукционную панель. Пока вода закипала, он быстрыми, точными движениями нарезал лук полукольцами, чеснок пластинами, курицу — аккуратными кубиками. Всё это он обжарил на сковороде на оливковом масле, пока кухня не наполнилась аппетитным шипением и запахом. Потом добавил сливки, перец, немного сушёного базилика из баночки. В кипящую воду отправил пасту. Действия его были размеренными, лишёнными суеты, будто в этом простом процессе он тоже находил терапию — контроль над элементами, предсказуемый результат. Через двадцать минут на столе стояли две глубокие тарелки с пастой «аль денте», залитой кремово-куриным соусом, посыпанной тёртым пармезаном. Просто, сытно и по-домашнему вкусно. Они ели за кухонным столом, на этот раз уже не в полном молчании, а перебрасываясь редкими, спокойными фразами. — Не ожидала, что умеешь так, — сказала Эмма, закручивая пасту на вилку. — Да ладно, — пожал плечами Джон. — В колледже пришлось учиться, если не хотелось питаться одним фастфудом. Правда, обычно готовил что попроще. — Всё равно вкусно. — Рад, что оценила. Они говорили о том, какие макароны лучше — перья или феттучине, о том, что нужно купить продуктов, раз уж родители задержались, о том, что фильм, который они смотрели вчера, на самом деле имел продолжение, но оно оказалось провальным. Это была игра, но игра, в которую они оба с радостью играли, потому что она давала передышку, позволяла на время забыть, что за стенами этой кухни лежит мир, где кто-то убил Еву, а теперь, возможно, охотится на них. После обеда Джон собрал тарелки и отнёс к мойке. — Я помою, — сказала Эмма, вставая. — Ладно. А я пойду... проверю кое-что по системе безопасности. Отец скидывал как-то логины. Посмотрю, не было ли несанкционированных доступов за последнее время. Эмма кивнула. Она осталась одна на кухне. Тёплая вода, пена моющего средства, скользкая поверхность фарфора — всё это было знакомо, обычно, и в этой обыденности была крошечная толика утешения. Она вымыла тарелки, вилки, сковороду и кастрюлю, расставила всё на сушку. Протёрла столешницу. Кухня снова стала стерильно чистой, как будто здесь никто не готовил и не ел. Она поднялась к себе наверх. Чувство липкости от пота после стрельбы и лёгкой испарины от кухни стало невыносимым. Ей снова захотелось принять душ. На этот раз не для того, чтобы смыть страх, а просто для чистоты. Она прошла в свою ванную, включила воду, отрегулировала температуру до приятно тёплой. Разделась, повесила одежду на вешалку, шагнула под струи. Она стояла под душем долго, просто позволяя воде стекать по телу, смывая запахи пороха, табака, кухни. Мыла голову шампунем с запахом зелёного чая, тело — гелем с ароматом белого ириса. Закрыла глаза, вдыхая пар. На несколько минут ей удалось отключиться, стать просто телом под струями воды, без мыслей, без страхов. После душа она вытерлась большим, пушистым полотенцем, нанесла на кожу лосьон с тонким, нейтральным запахом. Надела свежее белье — простое, хлопковое, без кружев. Потом выбрала из гардероба мягкие, серые легинсы и просторную, тёмно-синюю толстовку из мягкого флиса. Одежда была удобной, уютной, давала ощущение защищённости. Она подошла к туалетному столику, взяла расчёску, начала медленно расчёсывать влажные, тёмные волосы, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойнее, чем утром. Глаза всё ещё смотрели настороженно, но уже без того дикого, животного страха. Была усталость. И решимость. Именно в этот момент, когда она отложила расчёску и потянулась за флаконом увлажняющего крема для лица, на её новый телефон, лежавший на туалетном столике рядом, пришло уведомление. Не звонок. Одиночный, короткий звук вибрации, но в тишине ванной комнаты он прозвучал как выстрел. Сердце Эммы на мгновение остановилось, потом забилось с бешеной силой, ударившись о рёбра. Она резко обернулась, уронив флакон с кремом. Тот упал на каменную столешницу с глухим стуком, но не разбился. Она не обратила внимания. Её взгляд был прикован к телефону. Он лежал экраном вверх, и на нём горело уведомление. Эмма сделала шаг, потом ещё один, медленно, будто боялась спугнуть. Она взяла телефон в руки. Пальцы дрожали. Она разблокировала его и открыла сообщение. Дженна: Эмма, нужно встретиться. Завтра вечером. Безопасное, публичное место с большим потоком людей. Кафе «Бесконечность» на 5-й авеню, угол 42-й улицы. 19:30. Приходите одни. Будем обсуждать дело. Это важно. Эмма перечитала сообщение дважды, впитывая каждое слово. «Обсуждать дело». Значит, что-то появилось? Новая зацепка? Результаты по её телефону? Или просто очередной инструктаж, проверка? «Приходите одни». Эти слова задели, вызвали лёгкий протест. Почему одни? Чтобы не спугнуть? Чтобы поговорить откровенно? Или... чтобы её не защитили? Нет, это паранойя. Дженна была на их стороне. Она пыталась помочь. Но её методы были такими... полицейскими. Секретными. «Безопасное, публичное место» — это логично. «Бесконечность» она знала — дорогое, пафосное заведение, где часто собирались такие же, как она, дети из богатых семей, бизнесмены, звёзды. Там действительно всегда было людно, особенно вечером. Идеальное место, чтобы затеряться на виду у всех. Эмма набрала ответ, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы они звучали так же деловито и сдержанно, как у Дженны. Эмма: Буду в 19:30 у кафе «Бесконечность». Она нажала кнопку «отправить». Сообщение ушло. Почти мгновенно пришёл ответ: Дженна: Хорошо. Будьте осторожны по пути. Никому не говорите о встрече. До завтра. Последняя фраза снова была двусмысленной. «Никому» — включая Джона? Но как скрыть от него свой уход? Это было невозможно. Да и не нужно, решила Эмма. Джону можно доверять. Он её брат, он рисковал ради неё, он учил её стрелять. Но Дженне, наверное, не стоит перечить прямо сейчас. Скажет ему, но попросит не вмешиваться, не следовать за ней внутрь. А он, скорее всего, и сам это понимает. Она положила телефон обратно на столик, взяла крем, всё же нанесла его на лицо лёгкими похлопывающими движениями. Потом вышла из ванной в спальню. Нужно было найти Джона, сказать ему. Она спустилась вниз. Джон сидел в маленьком кабинете для гостей на первом этаже, перед открытым ноутбуком, на экране которого мелькали какие-то схемы, графики, строки кода — вероятно, интерфейс системы безопасности дома. Он был сосредоточен, его брови сдвинуты. — Джон, — позвала она с порога. Он вздрогнул, быстро свернул одно из окон на экране, обернулся. — Да? Всё в порядке? — Завтра вечером мне нужно выйти. Ненадолго. Его лицо сразу стало настороженным, брови сдвинулись ещё сильнее. — Куда? Зачем? Ортега же запрещала лишний раз появляться на публике, тем более одной... — Это Ортега и назначила, — перебила Эмма. — Встречу в кафе. Публичное место, где много людей. Обсудить дело. Сказала прийти одной. Джон замер, его лицо стало непроницаемой маской, за которой кипела буря анализа, подозрений, тревоги. — Одна? В кафе? — повторил он. — В чём подвох? Почему не здесь? Почему не в участке? Почему одна? — Не знаю, — честно сказала Эмма. — Но если она вызывает, значит, есть причина. Важная. Возможно, не хочет, чтобы нас видели вместе с ней где-то официально. Или... или хочет поговорить без свидетелей, даже без тебя. Может, у неё информация, которой она не может делиться официально. Джон долго смотрел на неё, его пальцы барабанили по краю стола. Потом уголки его губ дрогнули в слабой, едва уловимой, но всё же ухмылке. Это была попытка сбросить напряжение, вернуться к их обычным, братским отношениям, где он дразнил её. — Свидание с детективом Ортегой? — спросил он, и в его голосе прозвучала натянутая, но узнаваемо шутливая нотка. — В уютном кафе, при свечах... Обсуждать «дело». Романтично. Эмма фыркнула, не смогла сдержать ответную улыбку. Это было так нелепо, так абсурдно и так по-джоновски — превращать любую, даже самую страшную ситуацию в повод для плоской шутки. — Деловой разговор, Джон, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но улыбка всё же пробивалась сквозь маску серьёзности. — Не выдумывай. У неё, наверное, семья есть. Или парень. Или и то, и другое. — Мгм, конечно, — пробормотал он, снова поворачиваясь к ноутбуку, но его плечи слегка вздрогнули от сдержанного смеха. — Деловой разговор в одном из самых пафосных кафе города вечером. Я в курсе этих ваших «деловых разговоров». Ладно, ладно, — он махнул рукой, видя, что она собирается возражать. — Шучу. Если она говорит — значит, надо. Но я тебя отвезу. И буду ждать неподалёку. В машине. С включенным двигателем. Это не обсуждается. Эмма хотела было возразить, что это излишне, что она справится, но увидела твёрдую, непреклонную решимость в его глазах и кивнула. Ей, если честно, было бы спокойнее знать, что он рядом. — Хорошо. Только не вмешивайся, если не будет прямой угрозы. И не следуй за мной внутрь. Она сказала — одной. — Договорились, — сказал Джон, поднимая воображаемый бокал в её сторону. — Я буду как призрак. Невидимый и неслышимый. Но если что... — он не договорил, но его взгляд стал твёрдым. Эмма не стала спрашивать «если что». Они оба знали ответ. Она вышла из кабинета, оставив его разбираться с системами безопасности. Сама же пошла в библиотеку. Ей нужно было чем-то занять оставшийся день, чтобы не сойти с ума от ожидания. Она прошла между высокими стеллажами из тёмного дерева, заставленными книгами в дорогих переплётах, которые, казалось, никто никогда не читал. Её пальцы скользнули по корешкам, пока не наткнулись на старый том в кожаном переплёте — какой-то исторический роман о Викторианской Англии. Она достала его, почувствовав под пальцами шершавую, потрёпанную временем кожу, и унесла в гостиную. Усевшись в глубокое кресло у камина, она открыла книгу на первой странице. Слова по-прежнему сливались, не желая складываться в смыслы, но сам процесс — физическое ощущение бумаги под пальцами, запах старых страниц, пыли и клея — немного успокаивал. Она заставила себя читать, строчку за строчкой, абзац за абзацем, пока глаза не начали слипаться, а голова — клониться к груди. Она не спала нормально несколько ночей, и усталость наконец накрывала её с головой. Она не боролась с ней, позволив книге выскользнуть из рук на пол, а сознанию — погрузиться в лёгкую, тревожную дремоту. Её разбудили шаги. Она открыла глаза. В гостиной было уже почти темно — сумерки наступали быстро. Джон стоял перед ней, его лицо было освещено последними лучами заходящего солнца, пробивавшимися сквозь окна. — Эмма, — сказал он тихо. — Уже вечер. Поужинаем? Она кивнула, потянулась, чувствуя, как затекли мышцы спины и шеи. Джон, оказывается, уже подготовил ужин — разогрел остатки пасты с курицей, сделал новый, простой салат из листьев салата, помидоров черри и оливкового масла. Они снова ели в гостиной, на этот раз перед включенным для фона телевизором, где шла какая-то нейтральная передача о путешествиях — яркие картинки экзотических стран, улыбающиеся лица, беззаботность. Контраст с их реальностью был разительным. За ужином Эмма ещё раз, уже серьёзно, подтвердила планы на завтра. — Завтра в семь вечера выезжаем, — сказала она. — Кафе на Пятой авеню. Ты отвезёшь, подождёшь неподалёку. Я зайду, поговорю с ней, выйду. Всё просто. — Ладно, — вздохнул Джон, отодвигая пустую тарелку. — Только, ради всего святого, будь на связи. Если что-то пойдёт не так — одно смс, и я врываюсь. Не важно, что она там сказала. — Понимаю, — кивнула Эмма. — Спасибо. После ужина Эмма, чувствуя накопившуюся за день странную, смешанную усталость — от стрельбы, от нервного напряжения, от долгого бездействия — снова предложила: — Давай посмотрим кино? Что-нибудь... лёгкое. Чтобы совсем мозг не кипел. — Опять? — усмехнулся Джон, но согласился. — Ладно, давай. Выбирай. Только, ещё раз, не про зомби, маньяков и полицейских. И не романтическую комедию, а то меня вырвет. Эмма улыбнулась, взяла пульт. Она выбрала старую комедию, которую они оба любили в детстве — глупую, весёлую, с незамысловатым сюжетом и знакомыми шутками. Смотрели, уже не пытаясь заглушить тишину, а просто чтобы отдохнуть, чтобы на несколько часов забыться. Они смеялись над знакомыми моментами, иногда перебрасывались репликами, цитируя диалоги героев. Это был самый мирный, самый нормальный час за последние несколько дней. На несколько мгновений можно было поверить, что всё в порядке, что они просто брат и сестра, проводящие вечер за просмотром кино, как делали это раньше, до того как их мир разломился пополам. Фильм подошёл к концу, начались титры под медленную, грустноватую музыку. Эмма, сидя в углу дивана, завернувшись в тот же мягкий плед, почувствовала, как веки снова становятся тяжёлыми. Адреналин окончательно ушёл, оставив после себя приятную, тёплую истому, чувство безопасности и глубокую, накопленную усталость. Звук музыки из титров, голос Джона, что-то говорившего про то, что актёр, игравший главную роль, сейчас уже стар и снимается в рекламе лекарств, стал отдалённым, неясным, как голос из-под воды. Её голова медленно склонилась на бок, к мягкой спинке дивана. Тёмная, не страшная, а убаюкивающая теплота накрыла её с головой. Она не видела, как Джон замолчал, посмотрел на неё. Как его лицо, обычно насмешливое или напряжённое, смягчилось, стало почти нежным. Как он встал, подошёл, осторожно поправил плед, чтобы она не замерзла. Как постоял рядом минуту, две, слушая её ровное, глубокое дыхание, убеждаясь, что она спит. Потом он выключил телевизор, оставив гореть только один торшер в дальнем углу комнаты, дающий мягкий, рассеянный свет. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, он вышел из гостиной, направляясь в свою спальню на втором этаже. Дверь в гостиную он оставил приоткрытой — на всякий случай. Тишина в пентхаусе снова стала полной, но на этот раз она не была пугающей. Она была тишиной краткой передышки, хрупкого перемирия со страхом, тишиной дома, где двое напуганных людей пытались найти опору друг в друге и в простых, бытовых ритуалах. За окнами медленно гас свет большого города, готовясь к ночи, которая, все они знали, может принести с собой что угодно. Но пока Эмма спала на диване в гостиной, а Джон бодрствовал в своей комнате, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху, казалось, что самый страшный день уже позади. Хотя оба они, где-то глубоко внутри, понимали — это лишь затишье. Затишье перед новой, ещё неизвестной бурей, первые признаки которой должны были проявиться завтра вечером в пафосном кафе.