Сучка

Я хочу рассказать вам историю, Но она не так проста, как покажется с первого взгляда.

Двери тяжёлая, железная, скрипнула медленно, словно нехотя. В лицо сразу ударил густой, горячий воздух, наверное пропитанный дымом, потом, алкоголем и басом, который вошёл в грудь и застрял там, как чужое сердце. Стробоскопы мигали рвано, толпа колыхалась, дышала, двигалась одним большим телом. Джек толкнул Билли локтем, кивнул вперед. — Расслабься, бро. — шепнул он, почти касаясь губами уха, — Я это место вчера случайно нашёл. Ехал мимо, увидел тачки и зашёл. Никто из наших ещё не был тут. Давай просто потусим, оглядимся. Харгров кивнул. Они двинулись вперёд, сквозь живую стену из плеч, спин, мокрых рубашек. Толпа расступалась неохотно, тела тёрлись, жар чужой кожи пробивался сквозь ткань. Джек перегнулся через длинную, металлическую, залитую липкими кольцами от стаканов, барную стойку. Крикнул что-то бармену и сунул Билли холодную, запотевшую банку Budweiser. Билли открыл её зубами. Крышка звякнула где-то внизу, в темноте пола. Они отступили к стене, прислонились к холодному бетону. Джек сделал глоток, оглядел толпу. — Нормально тут. Билли молчал. Смотрел, как люди двигаются в дыму, как свет ломается на мокрой коже, как кто-то целуется в углу, как кто-то смеётся слишком громко. Джек вдруг напрягся, раскинул плечи, будто павлин перед зеркалом. Кивнул в центр. — Глянь. Вон тот. На танцполе. Парень танцевал один. Высокий, гибкий, волосы чуть мокрые, чёрные пряди липнут к вискам. Чёрная рубашка прилипла к груди, расстёгнутая ровно на две пуговицы: видно ключицы, каплю пота, стекающую вниз. Штаны обтягивают бёдра, обнимают каждую мышцу. Попа идеально круглая, подкачанная, качается в такт, медленно, уверенно, будто сама знает ритм лучше, чем музыка. Он не прыгает, не дергается. Плывёт. Будто знает каждую трещину в бетоне под ногами, каждую вспышку света, каждую ноту. Каждое движение — это дыхание. Каждое движение — это вызов. Джек втянул воздух носом, толкнул Харгрова локтем, ухмыльнулся. — А пахнет как приятно, чувствуешь? Билли тоже втянул резко, привычно. Ничего. Он коротко хмыкнул. — Ага. Джек толкнул его локтем в бок во второй раз. — Спорим, ты его возьмёшь. За две недели — выиграл. За три пошлёт — проиграл. Четыре недели — платишь всем нашим пиво. Билли только коротко, невнятно хмыкнул. Он допил пиво одним глотком. Металл смялся в руке. Банка полетела в сторону. Не пошёл сразу. Остался стоять у стены, скрестив руки, и смотрел ещё минуту. Две. Смотрел, как пот стекает по шее парня, как рубашка липнет к лопаткам, как мышцы спины напрягаются и расслабляются, как попа покачивается ровно, без лишней суеты. Харгров знал, что горяч. Знал, что пахнет маняще. Не зря омеги вешались на него, как мотыльки на лампу. Но здесь было по-другомую. Здесь было… как смотреть на хорошую тачку, не понтовую, но такую, от которой сразу хочется сесть за руль и разогнаться до упора. Приятно было просто смотреть. Приятно было чувствовать, как кровь медленно приливает к вискам, как внутри что-то шевелится не сильно, но заметно. Не как с теми, кого он брал за вечер и забывал на утро. Этот… этот цеплял по-другому. Не сразу, не кричаще. Просто цеплял. Азарт пришёл не вспышкой. Он нарастал, как бас в груди: сначала лёгкое покалывание в висках, потом жар в животе, потом желание взять и прижать к стене, чтобы проверить, как этот парень будет дышать под ним. Только тогда Билли пошёл. Пошёл сквозь толпу. Люди расступались медленно, словно нехотя, тела тёрлись, жар чужой кожи скользил по его рукаву. Билли шёл ровно, не торопясь, но уверенно как хищник, который уже выбрал цель и знает, что она никуда не денется. Сердце стучало ровно, но сильно, как будто в груди был его собственный бас. В висках пульсировал азарт. Не просто желание, а что-то острое, почти болезненное, как будто кто-то провёл лезвием по коже и оставил тонкую, сладкую царапину. Подошёл сбоку. Остановился почти вплотную. Почувствовал настоящий, живой, обволакивающий жар его тела. Увидел, как капля пота скатилась по шее, оставив блестящую дорожку, как рубашка липнет к лопаткам, как мышцы спины напрягаются и расслабляются в такт. Наклонился к уху. Голос вышел низким, хриплым, почти шёпотом, но перекрыл гул помещения. — Эй. Потанцуем? Парень медленно открыл глаза. Взгляд был спокойный, холодный, оценивающий, как будто Билли просто ещё одна тень в толпе. Уголок рта дрогнул не улыбкой, а лёгкой, почти невидимой трещиной в маске. Губы чуть приоткрыты. Вдох, выдох, едва заметный. Зрачки на миг расширились, как будто поймали вспышку света, а потом сузились снова. Он не ответил. Не дёрнулся. Просто плавно, медленно отвернулся, будто движение было частью танца. Продолжил плыть под музыку, будто ничего не произошло. Будто Билли, просто воздух, просто вспышка, просто ещё один звук в этом хаосе. Билли стоял секунду. Две. Сердце ударило в рёбра сильно и резко, как будто кто-то внутри нажал на газ. Азарт разлился по венам, как жгучий, сладкий, почти невыносимо горячий металл. Он не злился. Он горел. Это был не первый отказ в его жизни. Но этот — этот был другим. Этот не раздражал. Этот заводил. Он отступил на шаг. Прислонился к колонке. Стал смотреть. Пот по шее. Рубашка липнет к спине. Попа в такт басу. Внутри пылало. Джек подошёл сзади. Хлопнул по плечу тяжелой ладонью. — Ну чё? Облом? Билли повернулся к другу. Глаза блестели. — Ставь на две недели. Я только начал.