Сучка

Билли сидел за последней партой в аудитории №312, где, скорее всего, пахло старой бумагой и пылью от проектора, по крайней мере Харгров так себе представлял запах этого кабинета. Лысый профессор, вечно в сером свитере с катышками, ходил между рядами, раздавая зачётки. Когда подошёл к Билли, просто бросил лист на стол, не глядя в глаза. Билли развернул бумагу медленно, пальцами, которые ещё помнили вчерашний руль и сигареты. «Пересдача. Спортивная медицина. 4/5. Зачёт принят». Не пять. Но и не три. Прошёл. Он выдохнул через нос коротко, почти беззвучно. Внутри ничего не шевельнулось. Ни облегчения, ни злости. Просто пустота, как всегда после таких моментов. Он сложил лист пополам, сунул в задний карман джинсов и откинулся на спинку стула. Профессор уже говорил что-то про следующую тему: растяжения, надрывы, восстановление после травм шеи и плечевого пояса. Билли не слушал. Он смотрел в окно, где за пыльным стеклом качались ветки эвкалипта. Всю неделю он ходил как на взводе. После той ночи в BMW пытался внюхиваться нарочно и упрямо, каждый раз, когда рядом оказывался кто-то с сильным запахом. Омега в коридоре университета — наклонялся ближе, задерживал дыхание. Альфа в раздевалке после тренировки — стоял рядом в душевой, ждал удара в нос. Даже бета-барменша в забегаловке напротив кампуса — специально заказывал кофе без сахара, чтобы подольше задержаться у стойки. Ничего. Ни следа. Только та же глухая тишина в носу, которая жила с ним с десяти лет. Он ненавидел её сильнее, чем воспоминание об ударе виском о парту. Сильнее, чем отца. Потому что это был его личный дефект. Невидимый, но делающий его неполноценным в мире, где всё решали феромоны. А теперь ещё и этот… проблеск. В салоне того танцора. Слабый, сладковато-солёный, с горчинкой, от которой внутри всё стянуло. Он ловил себя на том, что стоит посреди кампуса и пытается вспомнить его точнее. Но воспоминание ускользало, как дым между пальцев. Может, глюк. Может, перегрев мозга от всей этой погони. Может, просто усталость. Он встал, не дожидаясь конца лекции. Прошёл мимо профессора, не сказав ни слова. Тот даже не поднял взгляд. Вечером они встретились у забегаловки на углу. Только Томми, Кэрол и, чтоб её, Кристин. Джек позвонил заранее и сказал, что «не потянет сегодня, башка трещит после вчерашнего». Билли не спорил. Томми сидел за рулём своего старого Mustang, Кэрол на пассажирском, Кристин сзади в красной майке, которая едва прикрывала грудь. Билли открыл заднюю дверь, плюхнулся рядом с ней, не глядя. Сегодня его детка осталась в гараже и приходилось довольствоваться тем, что есть. — Куда едем? — спросил Томми, глядя в зеркало. — В тот же клуб, — бросил Билли. Кэрол фыркнула. — Серьёзно? Нам уже там тошно. Одни и те же рожи, один и тот же дым. Томми кивнул. — Давай в «Neon Reef», там новая диджейка, говорят, жжёт. Билли откинулся на сиденье, скрестил руки. — Мне похуй на новую диджейку. Едем туда, куда я сказал. Кристин наклонилась ближе, положила ладонь ему на бедро, якобы случайно. — Билли, ну правда… давай хоть раз куда-то новенькое. Я слышала… Он резко повернул голову, посмотрел ей в глаза холодно, тяжело. — Убери руку. Она убрала. Замолчала. Томми пожал плечами, включил первую передачу. — Ладно, босс. Как скажешь. Машина выехала на шоссе. Радио играло старый Van Halen, бас долбил по рёбрам. Билли смотрел в окно, на огни Лонг-Бич, которые плыли мимо размытыми пятнами. Внутри всё было туго натянуто, как струна. Он не знал, будет ли Стив там сегодня. Но знал, что если будет, то он не уйдёт, пока не получит хоть что-то. Хоть слово. Хоть взгляд. Хоть ещё один этот невозможный, призрачный запах. Клуб встретил привычным жаром и грохотом. Билли вышел первым, хлопнул дверью. Остальные повалили следом. Кристин пыталась взять его под руку, но он стряхнул её локтем, не глядя. Прошёл сквозь толпу, нашёл свою точку — стену у колонны, где свет был тусклее, а вид на танцпол открывался полностью. Закрыл глаза на секунду, выдохнул. Потом открыл. И увидел. Стив выглядел иначе. Не просто устало, он выжат, как тряпка, которую слишком долго крутили в руках. Плечи забиты, трапеции подняты почти к ушам, будто он всю неделю таскал на себе невидимый груз. Движения всё ещё текучие, всё ещё точные, но теперь в них появилась крошечная, едва уловимая задержка перед каждым поворотом корпуса. Как будто тело помнило ритм, а мышцы уже протестовали. Билли заметил мозоли на ладонях, когда Стив на секунду запрокинул голову и провёл руками по мокрым волосам, грубые, побелевшие бугры у основания больших пальцев и на тенарах. Не от гантелей в зале. От чего-то другого. Может, гаечные ключи, может, руль, может, что-то, о чём он никому не рассказывает. Билли докурил сигарету до фильтра, не отрывая взгляда. Бросил окурок под ноги, раздавил медленно, с наслаждением, будто это была чья-то шея. Потом оттолкнулся от стены. Пошёл прямо через танцпол. Люди расступались инстинктивно, не потому что боялись, а потому что его запах, тяжёлый, доминирующий, с той самой ноткой, от которой омеги слабели в коленях, создавал вокруг него невидимую стену. Он двигался ровно, без суеты, но с той тяжёлой уверенностью, от которой у случайных альф сразу опускались плечи. Стив заметил его на подходе. Не обернулся сразу, только чуть повернул голову, наблюдая боковым зрением. Продолжил двигаться, но темп стал жёстче, почти демонстративный. «Я тебя вижу. И мне похуй». Билли остановился в полуметре. Вплотную подходить не стал. Дал Стиву пространство, но ровно столько, чтобы тот чувствовал жар его тела сквозь воздух. — Звезда устала, — сказал он тихо, но голос перекрыл бас, потому что был низким, резонирующим прямо в грудной клетке. — Плечи как камень. Садись, покажу, как нормально дышать.  Стив замер на полтакта. Потом медленно повернулся всем корпусом. Глаза полуприкрыты, ресницы слиплись от пота. Взгляд был холодный, оценивающий, но уже не такой непроницаемый, как в первый раз. — Я в порядке, — ответил он ровно. Голос чуть хриплее обычного. — Врёшь, — Билли шагнул на полшага ближе. Теперь между ними оставалось меньше тридцати сантиметров. — У тебя трапеции забиты так, что шея почти не поворачивается. Ещё пара ночей и будешь танцевать, как деревянный. Стив сжал челюсть. Один раз. Коротко. — И что ты предлагаешь, доктор Билли? Харгров не улыбнулся. Только уголок рта дёрнулся. — Сядь. На ступеньку. Я разомну. Стив смотрел на него долго. Секунд семь. Потом коротко выдохнул через нос, почти смешок, но без веселья. — Ты серьёзно думаешь, что я сейчас сяду перед тобой на пол? — Нет. Думаю, что ты сейчас развернёшься и уйдёшь, потому что боишься, что тебе станет хорошо. А потом всю ночь будешь ненавидеть себя за это. Стив моргнул медленно. Один раз. Потом, не отводя взгляда от Билли, сделал шаг назад. Ещё один. Дошёл до низкой бетонной ступеньки у стены, опустился на неё плавно, но с видимым усилием. Плечи не опустились, остались поднятыми, как будто тело забыло, как расслабляться. Билли подошёл следом. Не торопясь. Остановился над ним, не нависая, но так, чтобы Стиву пришлось чуть задрать голову. — Повернись спиной. Стив не повернулся сразу. Посмотрел вверх, в глаза, долго. Потом медленно развернулся, упёрся ладонями в бетон по бокам от себя. Спина открыта. Футболка мокрая, прилипшая, мышцы проступают рельефно даже в тусклом свете. Билли опустился на одно колено позади него. Не касаясь. Пока. — Дыши глубже. Не грудью. Животом. Стив выдохнул коротко, раздражённо. Но послушался. Вдох стал медленнее, ниже. Билли положил обе ладони на трапеции, не нежно. Сразу сильно, пальцы вмялись в забитые узлы. Стив дёрнулся всем телом, резко втянул воздух сквозь зубы, издав шипящий, болезненный звук. — Терпи, — Билли сказал это почти ласково, но пальцы не ослабили давление. Наоборот, он начал медленно, глубоко продавливать мышцу большим пальцем, круговыми движениями, вгрызаясь в триггерные точки. Стив сжал кулаки. Плечи напряглись ещё сильнее — рефлекс. Потом, через три-четыре секунды, что-то внутри сломалось. Не полностью, но достаточно. Плечи опустились на сантиметр. Дыхание короткое, рваное. Пульс проступил на шее, быстрый, видимый. Билли наклонился ближе. Его дыхание коснулось влажной кожи за ухом Стива. — Вот так уже лучше, — проговорил он тихо, почти в самое ухо. — Чувствуешь? Стив не ответил. Только выдохнул длинно, дрожаще. Пальцы на бетоне побелели. Билли продолжал давить, теперь уже обеими руками, переходя от трапеций к основанию шеи. Движения грубые, безжалостные, но точные. Он знал, где находятся самые тугие узлы, потому что не зря учился, да и сам не раз приходил домой с такими же проблемами после тренировок и драк. И вот тогда это случилось снова. Слабый. Очень слабый. Но отчётливый. Тот же сладковато-солёный след с лёгкой горчинкой. Только теперь он не ускользал мгновенно. Повис в воздухе между ними на целую секунду. Билли замер. Пальцы остановились на плечах Стива. Вдохнул медленно, жадно, против собственной воли. Запах коснулся ноздрей, проник глубже, разлился по груди горячей волной. Внизу живота снова стянуло резко, почти до боли. Сердце ударило так сильно, что Билли почувствовал его в горле. «Глюк?» — подумал он автоматически. Но уже знал, что нет. Не глюк. Стив вдруг напрягся всем телом коротко, как от удара током. Его дыхание сбилось сильнее. Пульс на шее забился быстрее, неровно. Он не обернулся, но Билли почувствовал, как под его ладонями Стив буквально окаменел, не от боли в мышцах, а от чего-то другого, внезапного и глубокого. Тело, только что начавшее поддаваться, снова натянулось, как струна перед разрывом. Пульс под пальцами Билли забился чаще, неровно, будто сердце внутри Стива пыталось вырваться и одновременно спрятаться. Он не убрал руки. Просто замер, держа тёплые, тяжёлые, неподвижные ладони на трапециях. Дыхание Стива стало рваным, коротким, почти беззвучным всхлипом, которые он тут же глушил, стискивая зубы. Билли видел это сбоку: напряжённая линия челюсти, дрожь в скулах, как тонкая рябь по воде. Запах не уходил. Он висел между ними уже не призраком, не случайным проблеском, а плотной, тёплой волной, которая обволакивала ноздри, проникала глубже, заполняла грудь, опускалась ниже, стягивала всё внутри сладкой, почти невыносимой тяжестью. Билли вдохнул ещё раз медленно, до дрожи в рёбрах. Горчинка на языке, соль, тепло, что-то живое и дикое под всем этим. Он не знал, как это назвать. Только знал, что это не глюк. Не усталость. Не случайность. Это было реально. И это шло от этого танцора. Стив вдруг резко дёрнул плечами в попытке сбросить чужие ладони. Билли не дал. Пальцы сжались сильнее, не до боли, но достаточно, чтобы удержать. — Не дёргайся, — голос вышел ниже, чем обычно, почти рычащим. — Ещё не закончил. Стив выдохнул сквозь зубы, звук злой, сдавленный. — Убери. Руки. Билли наклонился ближе. Его губы почти касались горячей кожи за ухом Стива. Дыхание скользило по влажной шее. — Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Стив не ответил. Только кулаки на бетоне сжались так, что костяшки побелели до синевы. Плечи дрожали мелко, почти незаметно, но Билли чувствовал каждую вибрацию под пальцами. — Чувствуешь меня, — продолжил Билли тихо, слова падали прямо на кожу. — Чувствуешь. Я же вижу. Стив резко повернул голову. Щека почти ударилась о щеку Билли. Глаза в упор, чёрные, расширенные, зрачки огромные, как будто свет внутри них погас. Дыхание горячее, быстрое, обжигало губы Билли. — Ты ничего не понимаешь, — голос Стива был хриплым, надломленным. — И никогда не поймёшь. Билли не отстранился. Только уголок рта дрогнул медленно, опасно. — Тогда объясни. Стив смотрел ещё секунду, две. Потом резко отвернулся, вырвал плечи из-под ладоней Билли одним движением. Встал так быстро, что бетон скрипнул под кедами. Повернулся лицом: грудь ходила ходуном, футболка прилипла к телу, пот стекал по вискам, оставляя блестящие дорожки. — Я не твоя игрушка, Билли. Хватит. Голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От ярости, смешанной с чем-то горячим, почти отчаянным. Харгров поднялся следом медленно, не отрывая взгляда. Теперь они стояли вплотную. Жар от тела Стива обжигал даже через ткань. Запах, уже не проблеск, а плотная, густая волна, ударил в лицо, заполнил лёгкие, разлился по венам, как раскалённый металл. Билли сжал челюсть, чтобы не выдохнуть в голос. — Ты дрожишь, — сказал он тихо. — Не от злости. Стив сжал кулаки так, что сухожилия на запястьях натянулись, как тросы. — Уходи. Билли не двинулся. — Нет. Стив шагнул назад. Один резкий шаг. Потом ещё. Пятки ударились о ступеньку. Он развернулся и пошёл прочь быстро, но не бегом. Плечи напряжены, спина прямая, но походка уже ломалась, каждый шаг чуть короче, чем должен быть. Билли смотрел ему вслед. Запах всё ещё висел в воздухе тяжёлый, сладкий, обволакивающий. Он не таял. Он оставался. Билли вдохнул ещё раз глубоко, до боли в груди. Внутри всё перевернулось: жар, голод, странная, почти болезненная нежность, которой он не понимал и не хотел понимать. Он провёл ладонью по лицу. Кожа горела. «Что за херня…» Он развернулся и пошёл к выходу не спеша, но твёрдо. Толпа расступалась перед ним автоматически. Он не смотрел по сторонам. Видел только чёрный прямоугольник двери впереди. На парковке BMW уже не было. Только пустое место под фонарём и лёгкий след выхлопа, который быстро растворялся в ночном воздухе. Билли остановился. Сунул руки в карманы. Пальцы всё ещё помнили тепло чужой кожи. В груди стучало — сильно, неровно. Билли постоял ещё немного, ровно столько, чтобы ноги перестали казаться чужими. Ветер с океана холодил мокрую спину, но внутри всё равно жгло. Запах Стива никуда не делся. Сидел в носу, в горле, на языке, как горький осадок. Он несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь выветрить его. Не выветрилось. Харгров развернулся и пошёл обратно в клуб медленно, без спешки, будто ноги сами понесли. Внутри всё так же грохотало, мигало, толкалось. Билли прошёл мимо Томми с Кэрол, они где-то в углу лапали друг друга, не стесняясь никого. Он не стал подходить. Просто направился прямиком к бару. Заказал текилу. Выпил залпом. Потом ещё одну. Потом махнул бармену — лей дальше. Первая обожгла горло. Вторая прошла почти незаметно. Третья уже как вода. Он пил молча, не глядя по сторонам. Просто наливал и глотал. Мир начал плыть мягко, по краям размываться. Бас из колонок отдавался в костях, но уже не раздражал, а просто был. Он допил очередную рюмку, поставил её на стойку с глухим стуком. Повернулся и, пошатнувшись на месте, пошёл к той же колонне, где раньше сидел на корточках. Прислонился спиной к бетону, сполз вниз, сел на пол, вытянув ноги. Голова откинулась назад, ударилась о холодную поверхность. Он закрыл глаза на секунду, две. Мир качнулся. Когда открыл, Кристин уже стояла перед ним. Она подошла тихо. Красная майка сползла с одного плеча, волосы растрепаны от танцев. Глаза блестели то ли от света, то ли от того, что уже выпила. Она не спросила ничего. Просто опустилась на колени рядом, потом села ближе, прижалась боком к его плечу. Ладонь легла ему на бедро легко, привычно. — Ты опять один сидишь, — сказала тихо, почти без интонации. Билли не ответил. Только смотрел в пустоту перед собой. Мир плыл, но её тепло пробивалось сквозь алкогольный туман. Кристин наклонилась ближе. Дыхание коснулось его шеи. — Давай уйдём, — прошептала она. — Или хотя бы… не сиди тут как мертвец. Он повернул голову медленно, тяжело. Посмотрел на неё. Зеленые глаза Кристин были близко. Слишком близко. Он наклонился и поцеловал её. Просто потому что она была здесь. Просто потому что алкоголь уже размял все края и сделал всё проще. Просто потому что привычка — это то, что всегда срабатывало раньше. Она ответила сразу мягко, жадно, приоткрыв губы. Руки легли ему на шею, пальцы запутались в волосах. Поцелуй вышел долгим, влажным, ленивым от алкоголя. Кристин прижалась плотнее, выгнулась, тихо выдохнула ему в рот, ногти слегка царапнули кожу на затылке. И вот тогда его накрыло. Сначала просто вкус помады — слишком сладкий, приторный, чужой. Потом ощущение её губ — мягких, влажных, настойчивых, но неправильных. Всё это смешалось с текилой в желудке и вдруг взорвалось. Тошнота пришла мгновенно, как удар под дых. Желудок скрутило так сильно, что он почувствовал, как рот наполняется слюной, как горло сжимается в спазме. Рвотный позыв подкатил унизительной, животной, почти невыносимой волной. Он оттолкнул её резко, грубо, ладонью в грудь. Кристин отлетела назад, упала на задницу, майка задралась, обнажив живот. — Бля, Билли! — голос сорвался, глаза расширились от шока и боли. Он наклонился вперёд, упёрся ладонями в пол, пытаясь проглотить подступающую волну. Желудок сократился ещё раз сильно, болезненно. Он сжал зубы, но тошнота уже стояла в горле комом, готовая вырваться. — Отъебись от меня нахуй, — выдавил он сквозь зубы, голос низкий, хриплый, полный злости и отвращения. — Ты думаешь, я тебя хочу? Ты просто дырка, Кристин. Удобная, доступная, всегда под рукой. Но сейчас меня от тебя тошнит. От твоего запаха, — хоть он его и не чувствовал, но знал что это ударит больнее всего. — От твоего рта, от твоих рук. От всего. Пиздец как тошнит. Вали отсюда, пока я не блеванул тебе на эту уродскую майку. Слова падали тяжело, как камни. Каждое — удар ниже пояса. Безжалостно, грязно, намеренно. Кристин сидела на полу, не двигаясь. Лицо побелело, губы задрожали. Глаза наполнились слезами не от боли, а от унижения. Она смотрела на него секунду, две, будто ждала, что он скажет «шучу», «прости», хоть что-то. Он не сказал. Она встала медленно, шатаясь. Майка всё ещё задрана, руки дрожат. Она открыла рот, словно попыталась что-то сказать, но только коротко всхлипнула. Потом развернулась и ушла быстро, почти бегом. Каблуки стучали по полу, как выстрелы, пока не затихли в общем шуме. Билли остался сидеть. Он не вставал. Просто сидел, прислонившись к колонне, и дышал коротко, тяжело, через рот. Желудок всё ещё грозил вывернуться, но он сжал зубы и проглотил. Алкоголь добивал остатки ясности. Мир качался, бас пульсировал в висках, а внутри всё переворачивалось от одного воспоминания о том, как пах Стив. И от того, насколько унизительно, грязно, тошнотворно было целовать кого-то другого. Он сглотнул ещё раз, горло пересохло, во рту кислый привкус. Потом медленно закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о бетон глухо, почти беззвучно.