Gans und Schwein sind keine Freunde

***

И когда, когда надвигается буря

Они смотрят где лучше расставить кресла,

Чтобы видеть, как антарктический смерч

Свинтит нам руки и вырвет нам чресла.

«Стриптиз» — Nautilus Pompilius

      У костра Ганс старается отсесть подальше, чтобы… чтобы что? Он сам не знает. Сейчас его спектакли, попытки манипулировать, давить на жалость или шантажировать не прокатят. Ему бы следовало притихнуть, не выкаблучиваться и просто отключить мозг, чтобы не было хотя бы настолько мерзко. Но не думать не получается.       Холодно.       Неприятные мурашки грызут кожу, пробираются глубоко до костей, селятся там, грызут их, заставляют трястись всем телом. А, может быть, оно колошматится из-за боли и сдерживаемой истерики? А, может быть, из-за смеси всего?       — Эй, иди сюда!       Голос Альдо громкий командный, ему не хочется подчиняться, но мало ли кто там спрашивал, чего хочет Ганс? Он выпрямляет спину и, стараясь не хромать, подходит к Альдо, натянув на лицо максимально безразличное выражение лица, не способное скрыть лопнувших капилляров на белках глаз. Показывать, что гордость не просто разбита, а растоптана в труху, не хочется. Пусть уж лучше Альдо верит, что «нацистскую сволочь» не так просто сломить.       Взгляд у Альдо пробирающий, резкий и пугающий. Но последнее чувствуется лишь потому, что Ганс пребывает в максимально уязвимом положении, завися от чужого настроения и степени желания поиздеваться. При иных обстоятельствах Альдо бы вряд ли вызвал и тень испуга. Интерес, может быть, желание, но не страх.       Но козыри не на руках у Ганса.       Он просто выжидающе смотрит на Альдо, а тот стучит по бревну рядом с собой, намекая, что нужно сесть рядом. Выбора нет. Потому Ганс душит желание послать «любовника» куда подальше и просто опускается, обнимая себя за плечи. Они против воли трясутся, по коже бежит озноб, подталкивающий приблизиться к костру.       Было бы проще, если бы Альдо не изрезал плащ и не выкинул его, руководствуясь тем, что у него «глаза устали смотреть на это безобразие». Теперь Ганс мёрзнет, он давно успел отвыкнуть от холода: должность полковника знатно изнежила.       Сейчас невольно вспоминается молодость, Первая Мировая война, когда приходилось прижиматься к другим телам в отчаянном желании согреться. Тогда на второй план уходила брезгливость, которая потом всплывала в сознании в мирное время и вынуждала тратит часы в ванной в попытках «отмыть» чужие прикосновения. Это было большой глупостью: время всё само стёрло, но мозгу делалось настолько противно, что хотелось выть от отвращения к себе же. Никто из сослуживцев не пытался залезть в штаны, просто «обнимал», чтобы не откинуться от холода.       А та «грязь» намертво прилипла к коже.       Сейчас в неё впечатали новый, более толстый и вонючий «слой».       Ганс теперь точно «грязный», и от этого он точно уже никогда не отмоется, ему и не дадут этого сделать, от него легко не избавятся, когда он надоест, ему не оставят шанса сбежать. Просто оставят рядом в качестве своеобразного трофея, которым можно кичиться и подтверждать успех на фронте. Альдо знает, насколько это унизит, потому не упустить шанса отыграться хотя бы так, а Ганс и противиться не сможет: слишком хочет выжить.       Непонятно только одно — зачем жить, если придётся неизвестно сколько пресмыкаться, унижаться и знать, что на лучшее рассчитывать не сможешь? Ганс не знает, ему страшно умирать, он продумывает планы «отступления», способы, чтобы либо задобрить Альдо и получить условия получше (хотя бы, чтобы говорил плюс-минус на равных). Либо простой побег где-то в Америке, где удастся прикинуться «несчастной жертвой войны» и построить жизнь с чистого листа. Но достойные идеи в голову упорно не лезут, пусть и маячат рядом, но в итоге оказываются провальными даже на первых этапах. Это как срывать яблоки с дерева, кусать их и понимать, что каждое из них успело прогнить изнутри. Ничего дельного, кроме одного — слушаться и не рыпаться.       Ганс почти подпрыгивает на месте, когда на плечо опускается тяжёлая рука Альдо. От него исходит тепло, к которому невероятно хочется льнуть, но Ганс пытается сохранить остатки гордости, потому игнорирует порывы, надеется, что удастся согреться только от жара костра. Никакого лишнего раболепства перед Альдо. Пусть подавится.       Он усмехается и силком прижимает к себе Ганса, едва ли не впечатывая его в своё тело, вынуждая снова ощутить беспомощность. Она отвешивает самолюбию звонкие пощёчины, а после пинает под зад, напоминая, где ещё недавно были ладони Альдо, что он делал, чем упивался и почему сейчас сидит настолько расслабленный.       Он проводит носом по спутавшимся, растрёпанным, мокрым от пола волосам Ганса и шумно вдыхает запах. Гансу становится ещё более мерзко, чем было. С ним сейчас обращаются, как с женщиной. Наверное, это не столько от желания в очередной раз унизить, сколько от того, что в Америке людей делили не по первичному полу, а по вторичному, то есть все мужчины-омеги стояли на одной «ступени» с женщинами-омегами. Это в Германии на вторичный пол закрывали глаза: омегам-мужчинам просто выдавали таблетки и отправляли на «мужскую» работу.       В Америке и, наверное, в остальном мире всё иначе.       Это подтверждает и Альдо, которому не стыдно откровенно тискать другого мужчину, которого явно за мужчину не считает. Просто омега. Просто тот, кому можно присунуть и расслабиться. Ганс искренне пытается не думать, что пал настолько низко. Это в глазах Альдо он всегда был на том уровне, а ведь мозг помнит, как прекрасно было ходить по Парижу, ловить краем взгляда редких мужчин-омег и понимать, что находишься «выше» их.       Теперь они на одной «ступени».       Широкая ладонь Альдо «спускается» с плеча Ганса на его талию, сжимает сильнее, выбивая из лёгких того остатки воздуха. Снова липкий страх селится под кожу и принимается раздирать мышцы на волокна. Больно и ужасно унизительно. И не отстраниться ведь. Пусть уж лучше Альдо просто трогает, чем снова «берёт то, что хочет».       Пахнет от него сильно, едко и даже остро.       Терпкое вино, которые не пьянит и не дурманит, а подталкивает прочистить желудок. Не то, чтобы Ганс был заядлым трезвенником, он любит иногда выпить хорошего алкоголя и расслабиться, но с Альдо иной случай. Его запах раздражает слизистую носа, заставляя морщиться и периодически кусать щёку изнутри, чтобы не теряться. Острота агрессии особенно хорошо ощущается в моменты, когда Альдо пытается скрыть разбушевавшуюся ярость.       Возможно, оттенков у этого «вина» больше, но Ганс говорить точно не в состоянии: он слишком долго губил свой организм блокаторами, чтобы обладать глубоким уровнем обоняния. Ганс чувствует запахи, но достаточно поверхностно. Вряд ли он сможет отличить аромат Альдо от сотни других альф с подобным ароматом.       А вот Альдо проблем с обонянием не имеет, потому и внимает запах Ганса, насколько бы слабым аромат не был. Кажется, это только больше подстёгивает Альдо, чтобы продолжать жаться и жадно обнюхивать. Ганс считает это одним из высших уровней отвратительности. Но у американцев это нормально, нужно просто потерпеть, пока приступ тошнотворной нежности не пройдёт. Она всё длится и длится, руки Альдо продолжают и продолжают касаться, сжимать, щипать и мять. По-собственнически. Жадно. Несколько ревностно.       Ганс чудом подавляет порыв оттолкнуть от себя Альдо и отсесть. Нет, он подобного не простит и придумает извращённый способ наказать. Стоит просто попытаться поискать плюсы в сложившейся ситуации. Они отказываются обнаруживаться, прячутся получше евреев. Даже бывалый охотник беспомощно рыскает и ничего не находит.       Дует прохладный ветер, пробирающий до костей, и Ганс невольно прижимается к тёплому телу Альдо и слышит от того насмешливое хмыканье. Пусть сколько угодно издевается, но Ганс открыто поражение ни за что не признает. Сейчас просто холодно, поэтому к Альдо так и хочется льнуть. Он тёплый. Почти горячий. Он выглядит единственным спасением в морозную ночь, когда даже костёр особо не помогает, а отсутствие пальто добивает.       Альдо чуть сжимает бок Ганса, вызывая со стороны того шипение, улыбается с издёвкой и с притворной нежностью медленно шепчет на ухо:       — Я дам пустить тебя по кругу, если попробуешь сбежать или выкинешь что-то такое, понятно, охотничек на евреев?       Ганс не язвит: знает, что Альдо на пустые угрозы распыляться не станет, потому молча проглатывает скопившийся в горле ком и кивает.

***