Я был честен

      Если между нами и было что-то, то оно не мешало работе.       Это был мой главный аргумент — и, как мне казалось, безупречный. Мы не ссорились, не путали личное с рабочим, не устраивали неловких пауз на камерах. Всё функционировало. А если что-то работает, значит, оно не сломано.       Иногда он задерживался дольше обычного после съёмок. Не катастрофически — минут на пятнадцать, двадцать. Я всегда находил объяснение раньше, чем успевал задать вопрос. Репетиция. Разговор с кем-то. Организационные мелочи.       Я не спрашивал. Это было принципиально.       Он, впрочем, тоже не спрашивал, почему я почти перестал смеяться вместе со всеми, почему стал чаще смотреть в телефон, даже когда там ничего не происходило. Мы уважали границы друг друга. По крайней мере, так это называлось.       — Ты в последнее время ведешь себя слишком сдержанно, — сказал он однажды, когда мы снова ехали вместе. — Прям как на интервью.       — Профессионализм, — ответил я. — Расту.       — Сочувствую, — фыркнул он. — Я вот решил не взрослеть. Слишком много побочных эффектов.       Он улыбался, но я заметил, что он смотрел на меня дольше обычного. Не оценивающе — выжидающе. Я сделал вид, что не замечаю.       В такие моменты мне всегда хотелось сказать что-то острое. Не злое — язвительное. Сарказм был удобным инструментом: им можно было оттолкнуть, не признавая, что вообще подпускаешь кого-то слишком близко.       — Не всем же быть вечным подростком, — сказал я. — Кто-то должен держать баланс.       — Вот ты и держишь, — легко согласился он. — На себе, как всегда.       Я не понял, было ли это шуткой. Решил, что было.       Мы редко оставались наедине надолго, но иногда это всё же случалось — в ожидании, в паузах, в машинах. В этих промежутках он становился тише. Не исчезал — просто сбавлял громкость. И это почему-то тревожило сильнее, чем его обычная болтовня.       Однажды он спросил:       — Скажи честно. Тебе со мной не скучно?       Вопрос был задан небрежно, будто между делом. Я ответил так же.       — С чего бы? Ты довольно… шумный.       — Это не ответ.       — Значит, вопрос был плохой.       Он усмехнулся, но не сразу.       — Ты знаешь, — сказал он после паузы, — иногда мне кажется, что ты всё время держишь дверь закрытой. Даже когда никто не ломится.       Я посмотрел на него.       — Я просто не люблю сквозняки.       Он рассмеялся. Громко, как всегда. И разговор на этом закончился.       Я был уверен, что поступил правильно.       Я не врал — я просто выбирал формулировки. Не признавался — но и не отрицал. Это казалось честным компромиссом. Я не мешал ему жить и не позволял себе мешать мне.       Иногда я ловил себя на мысли, что было бы проще, если бы он был менее… внимательным. Если бы не замечал интонаций, пауз, лишних взглядов. Но это была его особенность — и, как ни странно, одна из тех вещей, за которые его любили.       Я говорил себе, что это не моя ответственность.       Когда он начал чаще упоминать других людей — мимоходом, без акцента, — я слушал спокойно. По крайней мере, внешне. Внутри я отмечал детали, как отмечают погоду: без эмоций, просто фиксируя.       Он не делал из этого тайны. И я не имел причин возражать.       — Ты опять молчал весь вечер, — сказал он как-то, уже на прощание. — Ты вообще со мной разговаривать собираешься или это новый формат?       — Тебе не кажется, что ты и так говоришь за двоих? — ответил я.       Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.       — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда давай так и оставим.       Он сказал это легко. Я — кивнул.       Тогда я ещё не понял, что именно мы «оставили».       И что некоторые вещи, если их оставить слишком надолго, просто уходят сами.